Текст книги "Мастер Мартин-бочар и его подмастерья"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

Соавторы: Анна Давыдова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Для стариков принесли носилки, – ведь и Гольцшуэр порядочно расшибся при падении. Он ругал ремесло, для которого требуются такие смертоносные орудия, и заклинал Фридриха снова обратиться – и чем скорее, тем лучше – к прекрасному литейному делу, к благородным металлам.

Когда уже глубокий сумрак окутал небо, Фридрих и Рейнхольд, которого сильно ударило обручем и который чувствовал себя совершенно разбитым, оба, недовольные, побрели домой, в город. И вдруг позади какой-то изгороди они услышали тихие стоны и вздохи. Они остановились, а с земли поднялся какой-то высокий человек, в котором они тотчас же узнали Конрада, так что в страхе отпрянули от него.

– Ах, милые товарищи, – жалобно воскликнул Конрад, – Да не пугайтесь вы меня! Вы меня считаете лютым зверем, дьяволом! Ах, я, право, не таков, право, не таков… Я не мог иначе… Я должен был бы пойти вместе с вами и сделать еще раз то же самое, – лишь бы удалось!.. Но нет, нет… всему конец, вы больше не увидите меня!.. Поклонитесь милой Розе, которую я люблю больше всего на свете!.. Скажите ей, что я всю жизнь на груди буду носить ее букет, что я украшу им себя, когда… но, быть может, она еще услышит обо мне. Прощайте, прощайте, милые, добрые мои товарищи!

И с этими словами Конрад, которого невозможно было удержать, исчез в темноте.

Рейнхольд сказал:

– Что-то странное с этим юношей; его поступок мы не можем судить и оценивать обыкновенной меркой. Быть может, потом и откроется эта тайна, что тяготит его грудь.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Рейнхольд покидает дом мастера Мартина

⠀⠀ ⠀⠀

Как весело было прежде в мастерской мастера Мартина, так уныло стало в ней теперь! Рейнхольд, не в состоянии работать, сидел в своей комнате; Мартин, с перевязкой на раненой руке, все время бранил и проклинал злосчастный случай и злого работника-чужестранца. Роза, даже Марта со своими мальчиками избегали места страшного происшествия, где Фридрих один с немалыми усилиями продолжал трудиться над большой бочкой и где глухо, точно удары дровосека в зимнюю пору в лесу, звучали удары его колотушки.

Скоро глубокая грусть наполнила душу Фридриха, ибо теперь он как будто ясно увидел то, чего давно уже боялся. У него уже не было сомнений в том, что Роза любит Рейнхольда. Мало того, что все знаки внимания, все ее нежные слова уже и раньше относились только к Рейнхольду, – теперь, когда Рейнхольд не мог приходить в мастерскую, было уже совершенно ясно, что Роза тоже не думает выходить и предпочитает сидеть дома, верно, для того, чтобы ухаживать за возлюбленным. В воскресенье, когда все весело устремились на улицу, когда мастер Мартин, почти оправившийся от своей раны, пригласил его итти вместе с ним и Розой на городской луг, он, отказавшись от приглашения, совершенно убитый скорбью и мучительной тоской любви, в одиночестве убежал, из города, к той деревне, на тот холм, где впервые встретился с Рейнхольдом. Он бросился на высокую, пестревшую цветами траву, а когда он подумал о том, что прекрасная звезда надежды, светившая ему в продолжение всего его пути на родину, теперь, уже у цели, погрузилась в глубокий мрак, что все его попытки напоминают безотрадные усилия мечтателя, чьи тоскующие руки тянутся к пустому миражу, слезы хлынули из его глаз, падая на цветы, которые наклоняли свои головки, словно оплакивая жестокое страдание юноши. Фридрих и сам не знал, как это случилось, что глубокие вздохи, вырывавшиеся из стесненной груди его, превратились в слова, в звуки. Он запел такую песню:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ Куда ты скрылась,

⠀⠀ ⠀⠀ Звезда моя?

⠀⠀ ⠀⠀ Покинут я,

⠀⠀ ⠀⠀ И льешь ты сладкую истому

⠀⠀ ⠀⠀ С небес другому!

⠀⠀ ⠀⠀ Шуми, о ветер закатный,

⠀⠀ ⠀⠀ В моей груди

⠀⠀ ⠀⠀ Смертную страсть пробуди,

⠀⠀ ⠀⠀ Сердце повергни во тьму,

⠀⠀ ⠀⠀ Чтобы ему

⠀⠀ ⠀⠀ В горькой порваться муке,

⠀⠀ ⠀⠀ С милой в разлуке.

⠀⠀ ⠀⠀ Что шепчете вы так невнятно,

⠀⠀ ⠀⠀ Так кротко, деревья ночные?

⠀⠀ ⠀⠀ Что смотрите вы, золотые

⠀⠀ ⠀⠀ Тучек края?

⠀⠀ ⠀⠀ Здесь, внизу, могила моя!

⠀⠀ ⠀⠀ В ней надежду свою я скрою,

⠀⠀ ⠀⠀ Усну со спокойной душою.

⠀⠀ ⠀⠀

Нередко случается, что даже самая глубокая скорбь, если только для нее находятся слезы и слова, растворяется в нежно-томительной грусти и даже кроткий луч надежды загорается в душе: Фридрих, когда пропел свою песню, почувствовал себя чудесно подкрепленным и ободренным. Вечерний ветер, темные деревья, которые он призывал в своей песне, шелестели и словно шептали утешительные слова, и, точно сладостные сны о далеком счастье, далекой славе, по мрачному небу протянулись золотые полосы. Фридрих встал и спустился с холма к деревне.

Тут ему почудилось, будто рядом с ним идет Рейнхольд, как тогда, когда он впервые его увидел. Все слова, которые говорил Рейнхольд, снова пришли ему на память. Но когда он вспомнил Рейнхольдов рассказ о двух друзьях-живописцах, вступивших в состязание, с глаз его точно спала пелена. Ведь было совершенно ясно, что Рейнхольд уже раньше видел Розу и полюбил ее. Только эта любовь и влекла его в Нюренберг, в дом мастера Мартина, а говоря о состязании двух художников, он подразумевал не что иное, как их обоих, Рейнхольда и Фридриха, любовь к прекрасной Розе. Фридриху снова слышались слова, сказанные тогда Рейнхольдом: «Честное, без хитрых задних мыслей стремление к одинаковой награде должно соединять истинных друзей, а не разлучать их; в благородных сердцах никогда не найдут себе места мелочная зависть, коварная ненависть».

– Да, – громко воскликнул Фридрих, – да, дорогой друг, я прямо обращусь к тебе, ты сам мне скажешь, вся ли надежда исчезла для меня!

Было уже утро, когда Фридрих постучался в дверь к Рейнхольду. Так как из комнаты не ответили, то он отворил дверь, которая не была заперта, как обычно, и вошел. Но в тот же самый миг он застыл на месте, точно изваяние. Роза в полном блеске своей красоты, всей прелести своей явилась ему, – чудный портрет в человеческий рост стоял перед ним на станке, дивно освещенный лучами утреннего солнца. Брошенная на стол муштабель^[6], мокрые краски на палитре доказывали, что живописец только сейчас оторвался от работы.

– О Роза… Роза… о боже милосердный!.. – вздохнул Фридрих. В эту минуту Рейнхольд, стоявший за ним, похлопал его по плечу и, улыбаясь, спросил:

– Ну что ж, Фридрих, что ты скажешь о портрете?

Фридрих прижал Рейнхольда к своей груди и воскликнул:

– О дивный человек! Высокий художник! Да, теперь мне все ясно! Ты, ты заслужил награду, к которой и я имел дерзость стремиться, жалкий я человек… Ведь что я по сравнению с тобою, что мое искусство по сравнению с твоим? Ах, и у меня тоже разные были замыслы!.. Только не смейся надо мной, милый Рейнхольд!.. Вот, я думал о том, как чудно было бы Из самого чистого серебра вылить прелестный образ Розы, но ведь это – ребяческая затея! А ты!., ты!.. С какою прелестью, во всем сладостном блеске своей красоты улыбается она тебе… ах, Рейнхольд, Рейнхольд, счастливейший ты человек… Да! как ты сказал, так оно на самом деле и случилось! Мы оба состязались, ты победил, ты и должен был победить, но я всей душою твой. Все же я должен покинуть этот дом, покинуть родину. Я не в силах это вынести; я бы погиб, если б пришлось мне снова увидеть Розу. Прости мне это, милый, милый мой, дивный мой друг! Сегодня же, сейчас же бегу отсюда, бегу далеко, далеко, туда, куда повлечет меня тоска моей любви, мое безутешное горе!

С этими словами Фридрих уже хотел уйти из комнаты, но Рейнхольд с силой удержал его и тихо сказал:

– Ты не должен уходить, ибо все может сложиться совсем иначе, чем ты думаешь. Пора мне теперь рассказать тебе все, что я до этого времени скрывал от тебя. Что я не бочар, а живописец, – это теперь ты уже знаешь и, как я надеюсь, можешь понять по портрету, что я по праву причисляю себя не к последним из художников. В ранней юности отправился я в Италию, страну искусств; там удалось мне привлечь к себе внимание великих мастеров, которые живительным огнем питали ту искру, что горела во мне. И так случилось, что вскоре я выдвинулся, что картины мои стали знамениты во всей Италии и что могущественный герцог флорентинский призвал меня к своему двору. В ту пору я ничего и знать не хотел о немецком искусстве и, даже – не видев ваших картин, много толковал о сухости, о плохом рисунке, о грубости ваших Дюреров и Кранахов. Но однажды какой-то торговец картинами принес в герцогскую галлерею Мадонну работы Альбрехта, которая необычайно, до глубины души, поразила меня, так что я совершенно охладел к роскоши итальянских картин и сразу решил вернуться в родную Германию и своими глазами посмотреть те мастерские произведения, к которым я только и стремился теперь. Приехал я сюда, в Нюренберг, а когда увидел Розу, мне показалось, как будто та Мадонна, которая таким чудесным светом озарила мое сердце, живая идет по земле. Со мной случилось то же, что и с тобою, милый Фридрих, – я весь запылал ярким огнем любви. Я видел только Розу, помнил только о ней, все остальное исчезло из моих мыслей, и даже самое искусство только потому имело для меня цену, что я мог сотни и сотни раз все снова рисовать Розу. Я думал с ней сойтись непринужденно, так, как это делается в Италии, но все мои старания оказались напрасны. Не было никакой возможности пристойным образом познакомиться с домом мастера Мартина. Наконец, я уже прямо хотел присвататься к Розе, но тут я услышал, что мастер Мартин решил выдать свою дочь только за искусного бочара. Тогда я принял странное решение изучить в Страсбурге бочарное ремесло и отправиться потом в мастерскую мастера Мартина. Все остальное предоставил я воле неба. Как я исполнил свой замысел – это ты знаешь, но ты еще должен узнать, что мастер Мартин несколько дней тому назад сказал мне, что из меня выйдет искусный бочар и что ему отрадно будет назвать меня своим дорогим зятем, так как он замечает, что я стремлюсь заслужить благосклонность Розы и что я ей нравлюсь.

– Да разве может быть иначе? – с мучительной болью воскликнул Фридрих. – Да, да, Роза будет твоею. Как же мог я, жалкий человек, надеяться на такое счастье?

– Ты забываешь, – продолжал Рейнхольд, – ты забываешь, брат, мой, что сама Роза еще вовсе не подтвердила того, что будто бы заметил хитрый мастер Мартин. Правда, Роза до сих пор была всегда очень мила и приветлива со мною, но иначе сказывается любящее сердце! Обещай мне, брат мой, что ты еще три дня ничего не предпримешь и будешь попрежнему работать в мастерской. Теперь я тоже мог бы уже работать, но с тех пор, как я усерднее стал писать этот портрет, наше жалкое ремесло мне внушает несказанное отвращение. Я больше не могу брать в руки колотушку – будь что будет. На третий день я тебе откровенно скажу, каковы мои дела. Бели я на самом деле окажусь счастливцем, которого любит Роза, в твоей воле удалиться и узнать, что время исцеляет самые глубокие раны!

Фридрих обещал, что будет ждать решения своей судьбы.

На третий день (Фридрих все время тщательно избегал видеть Розу) сердце затрепетало у него в груди от страха и боязливого ожидания. Он, славно в забытье, двигался по мастерской, и неловкость его давала мастеру Мартину достаточный повод ворчать и браниться, что было ему прежде вовсе несвойственно. По видимому, с ним вообще случилось что-то, отнявшее у него всякую радость в жизни. Он много рассуждал о презренном коварстве и неблагодарности, не поясняя, что он хочет этим сказать.

Когда наступил вечер и Фридрих пошел в город, недалеко от ворот ему встретился всадник, в котором он узнал Рейнхольда. Завидев Фридриха, Рейнхольд тотчас же закричал:

– А! Вот я и встретился с тобой, как мне того хотелось.

Он соскочил с лошади, вокруг руки обмотал поводья и взял друга за руку.

– Давай, – сказал он, – пройдемся немного вместе! Теперь я могу тебе сказать, что сталось с моей любовью.

Фридрих заметил, что Рейнхольд одет так же, как и при первой их встрече, и что на спине у него котомка. Лицо у него было бледное и расстроенное.

– Будь счастлив, – в каком-то исступлении воскликнул Рейнхольд, – будь счастлив, дорогой брат! Ты теперь можешь усердно сколачивать свои бочки, я уступаю тебе место. Я как раз только что простился с прекрасной Розой и с почтенным мастером Мартином.

– Как, – сказал Фридрих, по телу которого словно пробежал электрический ток, – как, ты уезжаешь, хотя мастер Мартин желает, чтобы ты стал его зятем, и хотя Роза любит тебя?

– Так ты думаешь, милый брат, – возразил Рейн-хольд, – так ты думаешь, только ослепленный своей ревностью. Теперь мне ясно, что Роза вышла бы за меня замуж только из кротости и покорности, но в ледяном ее сердце нет ни искры любви. Ха! Ха! Я мог бы стать искусным бочаром. По будням с учениками скоблил бы обручи да строгал бы доски, по воскресеньям с почтенной хозяйкой ходил бы к святоой Екатерине или к святому Себальду, а вечером – на городской луг, и так из года в год.

– Не смейся, – перебил Фридрих Рейнхольда, который громко расхохотался, – не смейся над простой, мирной жизнью трудолюбивого горожанина! Если Роза в самом деле тебя не любит, это не ее вина.

– Ты прав, – молвил Рейнхольд, – это у меня глупая привычка: когда я оскорблен, я начинаю шуметь, как балованное дитя. Ты мог догадаться, что я сказал Розе о моей любви и о согласии ее отца. Тут из ее глаз хлынули слезы, ее рука задрожала в моей. Отвернувшись, она прошептала: «Ведь должна же я покориться воле отца». С меня этого было довольно. Моя странная досада пусть поможет тебе, дорогой друг, заглянуть в мою душу: ты должен понять, что стремление обладать Розой было самообманом, плодом разгоряченного ума. Окончив портрет Розы, я стал внутренно спокоен, и мне, странным образом, нередко уже казалось, что Роза превратилась теперь в портрет, а портрет превратился в живую Розу. Жалкое ремесло сделалось отвратительным для меня, и, когда вся эта простая жизнь с женитьбой и званием мастера так близко подступила ко мне, тогда мне показалось, будто меня должны посадить в тюрьму и приковать к цепи. Да и как может этот ангел, которого я ношу в сердце, стать моей женой? Нет, вечно юная, полная прелести и красоты, должна она сиять в произведениях, которые создаст мой восторженный дух. О, как стремлюсь я к этому! И как бы я мог изменить божественному искусству? Скоро окунусь я снова в твои жгучие благоухания, о дивная страна, отчизна всех искусств!

Друзья дошли до того места, где дорога, которой думал ехать Рейнхольд, сворачивала налево.

– Здесь мы расстанемся! – долго и крепко прижимая Фридриха к своей груди, воскликнул Рейнхольд, вскочил на лошадь и ускакал. Фридрих безмолвно смотрел ему вслед, потом, обуреваемый самыми странными чувствами, побрел домой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Про то, как Фридрих был изгнан из мастерской мастера Мартина

⠀⠀ ⠀⠀

На другой день мастер Мартин в угрюмом молчании трудился над большой бочкой для епископа Бамбергского, да и Фридрих, который лишь теперь почувствовал всю горечь разлуки с Рейнхольдом, не в силах был вымолвить слово, а тем менее – петь песни. Наконец, мастер Мартин бросил в сторону колотушку, скрестил руки и тихо молвил:

– Вот и Рейнхольда теперь нет… он, оказывается, превосходный живописец и оставил меня в дураках своим бочарным ремеслом. Если бы я только догадывался об этом, когда он пришел ко мне в дом и так толково взялся за дело, я бы уж указал ему на дверь! Такое открытое, честное лицо, а в сердце столько обмана и лжи! Ну что ж, его нет, а ты у меня останешься и будешь честно служить нашему ремеслу. Кто знает, может быть, мы еще и ближе сойдемся с тобой. Если ты станешь искусным мастером и полюбишься Розе – ну, ты меня понимаешь и постараешься войти к ней в милость.

С этими словами он опять взял в руки колотушку и усердно принялся за работу. Фридрих и сам не знал, как это могло быть, что слова Мартина раздирали ему грудь, что странная тревога зародилась в нем и погасила все проблески надежды. Роза впервые после долгого отсутствия показалась в мастерской, но погруженная в глубокую задумчивость и, как, к своему огорчению, заметил Фридрих, с заплаканными глазами. «Она плакала о нем, она все-таки любит его», слышался ему внутренний голос, и он не в силах был поднять взор свой на ту, которую он так несказанно любил.

Большая бочка была готова, и только теперь, созерцая удавшуюся вещь, мастер Мартин снова стал весел и доволен.

– Да, сын мой, – говорил он, похлопывая Фридриха по плечу, – да, сын мой, так пусть и будет: если тебе удастся войти в милость к Розе и если ты сделаешь образцовую бочку, то станешь моим зятем. А там ты можешь вступить и в благородный цех мастеров пения и заслужить немалую честь.

Работы у мастера Мартина накопилось теперь свыше всякой меры, так что ему пришлось взять двух подмастерьев, дельных работников, но грубых парней, испорченных долгими странствиями Вместо прежних веселых, приятных речей в мастерской мастера Мартина слышались теперь пошлые шутки, вместо нежного пения Рейнхольда и Фридриха – отвратительные, непристойные песни. Роза избегала бывать в мастерской, так что Фридрих лишь редко и мельком мог видеть ее. А если он тогда с мрачной тоской смотрел на нее, если он вздыхал: «Ах, милая Роза, если бы только я мог попрежнему разговаривать с вами, если б вы опять стали такой ласковой, как прежде, когда еще Рейнхольд был здесь!» – она стыдливо опускала глаза и шептала: «А вы что-нибудь хотите мне сказать, милый Фридрих?» Фридрих стоял, цепенея, не в состоянии вымолвить слово, и быстро улетал счастливый миг, точно молния, что сверкнет в лучах заката и исчезнет, прежде чем мы успеем заметить ее.

Мастер Мартин настаивал теперь на том, чтобы Фридрих приступил к своей образцовой работе. Он сам выбрал из своих запасов лучшее, чистейшее дерево, без всяких жил и разводов, лежавшее у него уже больше пяти лет, и никто не должен был помогать Фридриху, кроме старого Валентина. Но, если по вине грубых товарищей-подмастерьев бочарное ремесло уже и раньше внушало Фридриху все большее и большее отвращение, то теперь у него просто сжималось горло, когда он думал о том, что его образцовая работа навсегда решит его судьбу. Та странная тревога, что зародилась в нем, когда мастер Мартин хвалил его преданность ремеслу, становилась все сильнее и сильнее. Он знал, что позорно погибнет за этим ремеслом, которое так глубоко противно его душе, полной любви к искусству. Рейнхольд, портрет Розы не выходили у него из головы. Но и его собственное искусство снова представилось ему в полном блеске. Часто, когда во время работы его одолевала мучительная мысль о том, каким жалким делом он занят, он, ссылаясь на болезнь, убегал из мастерской в церковь святого Себальда. Там он целыми часами глядел на чудесный надгробный памятник работы Петера Фишера и восклицал в восторге:

– О боже всемогущий! Замыслить, создать такое произведение, – может ли быть что-нибудь прекраснее на земле?

И когда ему после этого приходилось возвращаться к своим доскам и ободьям и он думал о том, что только так удастся добыть Розу, тогда словно огненные когти впивались в его сердце, исходившее кровью, и ему казалось, что он, безутешный, должен погибнуть в страшных мучениях., Во сне ему часто являлся Рейнхольд и приносил ему для литейной работы странные рисунки, в которых Роза превращалась то в цветок, то в ангела с крылышками, удивительным образом сплетаясь с остальным узором. Но чего-то не хватало в них, и он замечал, что Рейнхольд, изображая Розу, забыл сердце, которое он теперь и пририсовывал. Потом ему казалось, будто цветы и листья на рисунке начинают шевелиться и петь, испуская сладостный аромат, и благородные металлы в сверкающем зеркале показывали ему образ Розы; казалось, будто он с тоскою простирает руки к возлюбленной, будто отражение ее исчезает в мрачном тумане, а сама она, прелестная Роза, полная блаженного желания, прижимает его к любящей груди.

Все убийственнее становилось его состояние, бочарная работа была ужасна, и помощи и утешения он искал у своего старого учителя Иоганна Гольцшуэра. Тот позволил Фридриху начать в его мастерской одну маленькую работу, которую Фридрих сам замыслил и ради которой он давно уже копил получаемое у мастера Мартина жалованье, чтобы купить нужное золото. Таким образом, Фридрих, чье мертвенно бледное лицо делало вполне правдоподобной его отговорку, будто он одержим тяжелым недугом, почти совсем не работал в мастерской, и проходили месяцы, а его образцовая работа, большая двухфудерная бочка, совершенно не двигалась вперед. Мастер Мартин сурово заметил ему, что он должен работать, по крайней мере, столько, сколько позволяют его силы, и Фридрих был принужден стать у ненавистной колоды и взять в руки долото. Пока он работал, подошел мастер Мартин и стал смотреть на обделанные доски. Но вдруг он побагровел и воскликнул:

– Что это? Фридрих, что за работа! Кто обделывал доски: подмастерье, желающий стать мастером, или глупый ученик, три дня тому назад попавший в мастерскую? Фридрих, образумься, что за дьявол вселился в тебя и помыкает тобою? Мои чудные дубовые доски! Образцовая работа! Ах ты, неуклюжий, бестолковый парень!

Одолеваемый всеми муками ада, которые терзали его, Фридрих уже не в силах был сдержаться; он отбросил долото и воскликнул:

– Хозяин, теперь всему конец… нет, пусть я умру, пусть я погибну в несказанном горе… но я так больше не могу… не могу заниматься мерзким ремеслом, когда меня с неодолимой силой в, течет к моему чудесному искусству. Ах, я несказанно люблю вашу Розу… так люблю, как никто на свете не может любить… ради нее одной взялся я за эту ненавистную работу… Теперь я ее лишился, я это знаю, скоро я, верно, умру от тоски по ней, но нельзя мне иначе, – я возвращаюсь к своему дивному искусству, к моему почтенному старому учителю Иоганну Гольцшуэру, которого я постыдно бросил.

Глаза мастера Мартина засверкали, как пылающие свечи. От ярости почти не в силах говорить, он, запинаясь, пробормотал:

– Что? и ты тоже?.. Ложь и обман?., меня обошел?.. мерзкое ремесло?., бочарное?.. С глаз долой, бесстыдник!.. Прочь отсюда!

И с этими словами мастер Мартин схватил бедного Фридриха за плечи и вытолкал его из мастерской. Вслед ему прозвучал злобный смех грубых подмастерьев и учеников. И только старый Валентин, сложив руки, задумчиво молвил:

– Я-то замечал, что у молодца на уме вещи более возвышенные, чем наши бочки.

Марта горько заплакала, а мальчики ее кричали и вопили по Фридрихе, который так ласково с ними играл и не раз приносил им хорошие лакомства.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Заключение

⠀⠀ ⠀⠀

Как мастер Мартин ни сердился на Рейнхольда и Фридриха, все же он должен был сознаться, что с ними из его мастерской исчезли всякая радость, всякое веселье. Новые подмастерья, что ни день, вызывали в нем только гнев и досаду. О каждой мелочи он должен был заботиться сам, и если самая простая работа делалась по его мысли, то и это стоило ему немалого труда. Подавленный дневными заботами, он часто вздыхал: «Ах, Рейнхольд! ах, Фридрих! если бы вы не обошли меня так бесстыдно, если бы только вы остались исправными бочарами!» Дело дошло до того, что он часто серьезно думал прекратить всякую работу.

В таком мрачном расположении духа сидел он однажды вечером у себя дома, как вдруг к нему, совершенно неожиданно, вошли господин Якобус Паум-гартнер и мастер Иоганн Гольцшуэр. Он понял, что о Фридрихе будет речь, и, действительно, господин Паумгартнер очень скоро заговорил о нем, а мастер Гольцшуэр стал всячески хвалить юношу и заметил, что при таком усердии, при таком даровании Фридрих, несомненно, не только в совершенстве овладеет чеканкой, но и в искусстве лить статуи станет великим мастером, прямо пойдет по стопам Петера Фишера. Тут господин Паумгартнер начал резко осуждать недостойный поступок мастера Мартина, жертвой которого оказался бедный подмастерье, и оба настаивали, чтобы он, когда Фридрих сделается искусным золотых дел мастером и литейщиком, отдал за него Розу, если только она чувствует склонность к Фридриху, всецело проникнутому любовью. Мастер Мартин дал им договорить до конца, потом снял свою шапочку и сказал с улыбкой:

– Вы, достойные господа мои, усердно заступаетесь за работника, который постыдно меня провел. Это, впрочем, я ему прощаю, но только не требуйте, чтобы я ради него менял свое твердое решение, – с Розой тут ничего не выйдет.

В эту минуту вошла Роза, смертельно бледная, с заплаканными глазами, и молча доставила на стол стаканы и вино.

– Ну что ж, – начал господин Гольцшуэр, – ну что ж, так я должен уступить желанию Фридриха: он хочет навсегда покинуть свой родной город. Он сделал у меня славную вещицу и собирается, если вы, дорогой мастер, позволите, подарить ее на память вашей Розе, – взгляните-ка.

С этими словами мастер Гольцшуэр достал маленький серебряный бокал, чрезвычайно искусно сделанный, и подал его мастеру Мартину, который, будучи великим любителем драгоценной утвари, взял его и с удовольствием стал со всех сторон его разглядывать. В самом деле, вряд ли можно было увидеть серебряную вещь более прекрасную, чем этот маленький бокал. Изящные гирлянды виноградных листьев и роз переплетались по краям, а из роз, из распускающихся почек выглядывали очаровательные ангелы, грациозно ласкающие друг друга. Когда в бокал наливали прозрачное вино, то казалось, будто ангелы, мило играя, то поднимаются, то опускаются на дно.

– Бокал, – молвил мастер Мартин, – и вправду сделан очень тонко, и я рад оставить его себе, если Фридрих примет от меня чистым золотом двойную его цену.

Произнося эти слова, мастер Мартин наполнил бокал и поднес его к губам. В ту же минуту отворилась дверь, вошел Фридрих, лицо которого, смертельно бледное, выражало убийственную боль вечной разлуки с тем, что всего дороже на земле. Роза, как только его увидела, громким, раздирающим душу голосам воскликнула: «О милый мой Фридрих!» – и почти без чувств упала ему на грудь. Мастер Мартин поставил бокал на стол и, увидев Розу в объятиях Фридриха, широко открыл глаза, как будто перед ним – привидения. Потом он молча снова взял бокал и стал в него смотреть. Затем вскочил на стул и громко воскликнул:

– Роза… Роза, любишь ли ты Фридриха?

– Ах, – прошептала Роза, – ах, я ведь не в силах дольше скрывать это: я люблю его, как жизнь свою, сердце разрывалось у меня, когда вы прогнали его!

– Так обними же свою невесту, Фридрих… да, да, свою невесту! – воскликнул мастер Мартин.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Изумленные Паумгартнер и Гольцшуэр в полном замешательстве смотрели друг на друга, но мастер Мартин, с бокалом в руке, продолжал:

– О боже всемогущий, да разве не случилось все так, как предсказала старушка? «Домик блестящий – это подношенье, пряной искрится он струей, в нем ангелочков светлых пенье… Кто домик тот драгоценный в твой дом принесет, того ты можешь обнять блаженно, отца не спросясь своего, – тот будет суженый твой!» О я глупец! Вот он, блестящий домик, ангелы, жених… Ну, ну, господа, теперь все пошло на лад, зять найден!

Тот, чью душу смущал когда-нибудь злой сон, внушавший ему, будто он лежит в глубоком, черном мраке могилы, сон, от которого он вдруг пробудился в светлый весенний день, полный благоуханий, солнечного блеска, в объятиях той, что всех дороже ему на земле, женщины, чье милое, небесное лицо наклонилось к нему, – только тот, кто это пережил, может понять чувства Фридриха, может представить себе всю полноту его блаженства. Не в силах вымолвить слово, крепко сжимал он Розу в своих объятиях, как будто никогда не собираясь выпустить ее, пока она тихонько не высвободилась сама и не подвела его к своему отцу. Тогда Фридрих воскликнул:

– О дорогой мой хозяин, неужели же это правда?! Вы отдаете за меня Розу, и я могу вернуться к своему искусству?!

– Да, да, – молвил мастер Мартин, – верь мне! Разве я могу поступить иначе, когда благодаря тебе исполнилось предсказание старушки-бабушки? Можешь оставить свою образцовую бочку.

Фридрих, просветленный блаженством, улыбнулся и сказал:

– Нет, дорогой мастер, если это вам по душе, то я с радостью и бодростью примусь за мою славную бочку, кончу мою последнюю бочарную работу, а там вернусь к литейной печи.

– О милый, добрый сын мой! – воскликнул мастер Мартин, у которого глаза сверкали от радости. – Да, кончай свою образцовую работу, а там – и за свадьбу.

Фридрих честно сдержал слово: он сделал двухфудерную бочку, и все мастера признали, что нелегко сделать вещь лучше этой, чему мастер Мартин радовался всей душой, утверждая, что небо послало ему зятя, лучше которого нельзя желать.

Настал наконец день свадьбы, образцовая бочка Фридриха, наполненная благородным вином и украшенная цветами, была поставлена в сенях, пришли со своими женами мастера бочарного цеха, предводительствуемые ратсгерром Якобусом Паумгартнером, а за ними следовали золотых дел мастера. Свадебное шествие готово уже было тронуться в путь к церкви святого Себальда, где должно было происходить венчание, как вдруг на улице раздались звуки труб и перед домом мастера Мартина послышались ржание и топот коней. Мастер Мартин поспешил к окну. Перед домом остановился господин Генрих фон Шпангенберг в пышной праздничной одежде, а в нескольких шагах позади него, верхом на горячем коне, – блистательный молодой рыцарь со сверкающим мечом на боку, с высокими пестрыми перьями на шляпе, украшенной искрящимися каменьями. Рядом с рыцарем мастер Мартин увидел дивно прекрасную даму в столь же роскошном наряде, на белоснежном иноходце. Пажи и слуги в пестрых, блестящих камзолах окружали их. Трубы смолкли, и старый господин фон Шпангенберг воскликнул:

– Эй, мастер Мартин, не ради вашего погреба, не ради ваших червонцев приехал я сюда, а потому, что нынче свадьба Розы; примете ли вы меня, дорогой мастер?

Мастер Мартин припомнил свои слова, немного устыдился и поспешил вниз – принимать рыцаря. Старик сошел с коня и, кланяясь, вошел в дом. Подскочили пажи, и на их руках дама спустилась с лошади, рыцарь предложил ей руку и прошел вслед за стариком. Но мастер Мартин, как только увидел рыцаря, отскочил шага на три назад и воскликнул:

– О боже всемогущий! Конрад!

Рыцарь, улыбаясь, сказал:

– Да, дорогой хозяин, я в самом деле ваш подмастерье Конрад. Простите мне, что я ранил вас. В сущности, дорогой хозяин, я должен был вас убить – вы согласитесь с этим, но ведь вот все вышло совсем иначе.

Мастер Мартин в полном замешательстве ответил, что все-таки ему лучше было не умирать, а на маленькую царапинку, нанесенную долотом, он и внимания не обратил.

Когда Мартин с новыми гостями вошел в комнату, где вместе с остальными находились жених и невеста, все пришли в радостное изумление, увидя прекрасную даму, которая так была похожа на милую невесту, что они казались сестрами-близнецами. Рыцарь с благородной учтивостью подошел к невесте и сказал: