Текст книги "Мастер Мартин-бочар и его подмастерья"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

Соавторы: Анна Давыдова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– Ах, достойный господин мой, – молвил в совершенном унынии мастер Мартин, – только теперь я вижу, как дурно поступил я, не рассказав всего сразу. Вы думаете, что только почтение к моему ремеслу привело меня к бесповоротному решению выдать Розу за бочара, но это не так, есть тому и другая, дивная, таинственная причина. Не могу отпустить вас, пока вы не узнаете всего; вы не должны, на ночь глядя, сердиться на меня. Садитесь же, прошу вас от всего сердца, повремените немного. Видите, вот еще стоит бутылка отличного старого вина, которым пренебрег рассерженный рыцарь, останьтесь же, побудьте моим гостем.

Паумгартнера удивили настойчивость мастера Мартина и доверчивый тон, который был совсем несвойствен ему; казалось, на сердце у него лежит тяжелое бремя, которое ему хочется сбросить. Когда Паумгартнер уселся и выпил стакан вина, мастер Мартин начал так:

– Вы знаете, дорогой, достойный господин мой, что вскоре после рождения Розы моя добрая жена скончалась от последствий тяжелых родов. В то время моя бабушка, древняя старуха, была еще жива, если можно назвать живым человеком совсем глухого, слепого, почти неспособного говорить, неспособного двигаться и день и ночь лежащего в постели. Розу мою окрестили; кормилица сидела с ребенком в комнате бабушки. На душе у меня было так грустно, а когда я глядел на прекрасного младенца, я чувствовал такую дивную радость, смешанную с тоской, такое глубокое волнение, что был негоден ни для какой работы и молча, погруженный в самого себя, стоял возле постели бабушки, которую я почитал счастливой, ибо она уже была свободна от всякой земной скорби. И вот смотрю я на ее бескровное лицо, а она вдруг начинает как-то странно улыбаться; морщины словно разгладились, бледные щеки словно порозовели. Она приподнимается, как будто внезапно одушевленная некоей чудесной силой, простирает безжизненные руки, которыми уже не в силах была двигать, и восклицает тихим, нежным голосом: «Роза… милая моя Роза!» Кормилица встает и подносит ей ребенка, а она берет его на руки и начинает укачивать. Но вот, достойный господин мой, но вот представьте себе мое изумление, даже испуг, – старуха ясным, твердым голосом запевает песню на высокий радостный лад господина Ганса Берхлера, хозяина гостиницы Духа в Страсбурге. Вот ее слова:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ Дева – алые ланиты —

⠀⠀ ⠀⠀ Роза, будь тверда:

⠀⠀ ⠀⠀ Бога помни всегда,

⠀⠀ ⠀⠀ Проси у него защиты,

⠀⠀ ⠀⠀ Бойся стыда,

⠀⠀ ⠀⠀ И ложных благ не ищи ты.

⠀⠀ ⠀⠀ Домик блестящий – это подношенье,

⠀⠀ ⠀⠀ Пряной искрится он струей,

⠀⠀ ⠀⠀ В нем ангелочков светлых пенье;

⠀⠀ ⠀⠀ С чистой душой

⠀⠀ ⠀⠀ Внемли, друг мой,

⠀⠀ ⠀⠀ Звукам любовного томленья.

⠀⠀ ⠀⠀ Кто домик тот драгоценный

⠀⠀ ⠀⠀ В твой дом принесет, того

⠀⠀ ⠀⠀ Ты можешь обнять блаженно,

⠀⠀ ⠀⠀ Отца не спросясь своего, —

⠀⠀ ⠀⠀ Тот будет суженый твой.

⠀⠀ ⠀⠀ Этот домик счастье и радость

⠀⠀ ⠀⠀ И богатство в дом принесет.

⠀⠀ ⠀⠀ Смело гляди вперед,

⠀⠀ ⠀⠀ Светлому слову верь,

⠀⠀ ⠀⠀ Пусть твоя младость

⠀⠀ ⠀⠀ Волей господней цветет.

⠀⠀ ⠀⠀

А допев эту песню, тихо и бережно опустила она ребенка на одеяло и, положив ему на лоб свою иссохшую дрожащую руку, стала шептать невнятные слова, но по ее просветленному лицу ясно было видно, что она читает молитвы. Потом она уронила голову на подушку и в ту минуту, когда кормилица уносила дитя, испустила глубокий вздох. Она скончалась!

– Это, – сказал Паумгартнер, когда мастер Мартин умолк, – это удивительный случай, но все-таки я совсем не понимаю, что есть общего между вещей песней старой бабушки и вашим упрямым желанием выдать Розу именно за бочара.

– Ах, – ответил мастер Мартин, – что же может быть яснее? Старушка, которую в последнюю минуту ее жизни просветил господь, вещим голосом возвестила, что должно случиться с Розой, если она хочет быть счастливой. Жених, что придет с блестящим домиком и принесет богатство, счастье, радость и благодать, – разве он может быть кто иной, как не тот искусный бочар, что в моей мастерской построит свой блестящий домик, исполнит свою образцовую работу? В каком ином домике искрится пряная струя, если не в винной бочке? А когда вино начинает бродить, оно журчит, и гудит, и плещет, это добрые ангелы носятся на его волнах и поют веселые песни. Да, да! Ни о каком ином женихе старая бабушка и не говорила, как только о бочаре, и так тому и быть.

– Вы, дорогой мастер Мартин, – молвил Паумгартнер, – вы ведь на свой лад разгадываете слова старой бабушки. Не возьму я в толк ваше объясненье и стою на том, что вы всецело должны положиться на волю неба да на сердце вашей дочери, которое, верно, уж найдет правильный ответ.

– А я, – нетерпеливо перебил его мастер Мартин, – я стою на том, что зятем моим должен быть и будет не кто иной, как искусный бочар.

Паумгартнер чуть было не рассердился на упрямого Мартина, однако сдержался и, вставая с места, молвил:

– Позднее уже время, мастер Мартин, довольно нам пить и беседовать. Вино и разговор нам, кажется, не идут уже больше впрок.

Когда они затем вышли в сени, там стояла молодая женщина с пятью мальчиками, из которых старшему могло быть разве что лет восемь, а младшему – года полтора. Женщина – плакала навзрыд. Роза поспешила навстречу отцу и гостю и сказала:

– О господи! Умер Валентин, вот его вдова с детьми.

– Что? Умер Валентин?! – воскликнул в замешательстве мастер Мартин. – Несчастье-то какое, несчастье какое! Подумайте, – обратился он вслед за тем к Паумгартнеру, – Валентин – искуснейший из подмастерьев, что работали у меня, и притом усердный и скромный. Недавно, отделывая большую бочку, он опасно ранил себя скобелем, рана делалась все страшнее и страшнее, началась у него горячка – и вот он умер в расцвете лет.

Потом мастер Мартин подошел к безутешной вдове, которая, заливаясь слезами, жаловалась, что теперь ей, верно, придется погибнуть в горе и нищете.

– Да что же, – сказал Мартин, – да что же вы обо мне думаете? У меня на работе нанес себе ваш муж ту опасную рану – и я мог бы оставить вас в беде? Нет, отныне вы все принадлежите к моему дому. Завтра – или когда вы назначите – похороним мы вашего бедного мужа, а вы с вашими мальчиками переезжайте на мою мызу у Девичьих ворот, где у меня славная мастерская и где я всякий день работаю со своими подмастерьями. Там вы можете ведать хозяйством; ваших славных мальчиков я воспитаю, как своих сыновей. И знайте еще, что я и вашего престарелого отца возьму к себе в дом. Хороший бочар был он прежде, пока силы не покинули его. Что ж! Если он и не может держать в руке колотушку, топор или натяжник и работать на фуганке, то все-таки он еще в силах владеть теслом или обстругивать обручи. Словом, он, так же как и вы, должен поселиться в моем доме.

Если б мастер Мартин не поддержал вдову, она, от пережитого потрясения и глубокой признательности едва не лишившись чувств, упала бы к его ногам. Старшие мальчики повисли на полах его камзола, а двое маленьких, которых Роза взяла на руки, протягивали к нему свои ручонки, как будто они все поняли. Старый Паумгартнер с глазами, полными слез, улыбаясь, сказал:

– Мастер Мартин, нельзя на вас сердиться! – и направился к своему дому.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Как познакомились молодые подмастерья Фридрих

и Рейнхольд

⠀⠀ ⠀⠀

На живописном зеленом пригорке, в тени высоких деревьев лежал красивый молодой парень, по имени Фридрих. Солнце уже зашло, и только розовые огни еще вспыхивали на горизонте. Вдали совершенно отчетливо был виден славный имперский город Нюренберг, расстилавшийся в долине и смело возносивший свои гордые башни в вечернем сиянии, которое своим золотом обливало их верхи. Парень облокотился на свою котомку, лежавшую рядом, и мечтательно-томно смотрел на долину. Потом он сорвал несколько цветков, которые подымались вокруг него в траве, и подбросил их вверх, навстречу вечернему сиянию; потом вновь с грустью посмотрел вперед, и горячие слезы заискрились в его глазах. Наконец он поднял голову, простер вперед свои руки, как будто хотел обнять милое ему существо, и звонким приятным голосом запел такую песню:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ Страна родная,

⠀⠀ ⠀⠀ Ты вновь предо мной,

⠀⠀ ⠀⠀ Чистой душой

⠀⠀ ⠀⠀ Был верен тебе всегда я.

⠀⠀ ⠀⠀ Алый закат, розовей!

⠀⠀ ⠀⠀ Я видеть хочу лишь розы,

⠀⠀ ⠀⠀ В цвете вешней любви

⠀⠀ ⠀⠀ Ты мне яви

⠀⠀ ⠀⠀ Дивные, нежные грезы!

⠀⠀ ⠀⠀ Ты порваться готова, грудь?

⠀⠀ ⠀⠀ Твердой в страданье и счастье будь!

⠀⠀ ⠀⠀ О закат золотой,

⠀⠀ ⠀⠀ Ты посланец любви святой,

⠀⠀ ⠀⠀ Вздохни – слезы мои

⠀⠀ ⠀⠀ К ней донеси ты,

⠀⠀ ⠀⠀ И если умру,

⠀⠀ ⠀⠀ Розочкам нежным скажи ты,

⠀⠀ ⠀⠀ Что любовью душа изошла.

⠀⠀ ⠀⠀

Пропев эту песню, Фридрих из своей котомки достал кусок воска, согрел его у себя на груди и начал тщательно и искусно лепить прекрасную розу с множеством тончайших лепестков. Занятый этим делом, он напевал отдельные строфы из своей песни и, всецело погрузившись в самого себя, не замечал, что за его спиной давно уже стоит красивый юноша и пристально следит за его работой.

– Послушайте, друг, – начал юноша, – послушайте: то, что вы мастерите, прекрасная вещица.

Фридрих испуганно оглянулся, но когда он увидел темные приветливые глаза незнакомого юноши, ему стало казаться, будто он давно уже знает его; он ответил улыбнувшись:

– Ах, милостивый господин, стоит ли вашего внимания эта безделка, которая служит для меня времяпрепровождением в пути!

– Ну, – продолжал незнакомый юноша, – если вы безделкой называете этот нежный цветок, так разительно напоминающий розу, то, значит, вы очень искусный и умелый лепщик. Вы доставляете мне двоякое удовольствие. Меня за душу хватала нежная песня, которую вы так славно пропели на голос Мартина Хешера, теперь же я должен восхищаться вашим умением обращаться с воском. А куда вы думаете дойти еще нынче?

– Цель, – отвечал Фридрих, – цель моего странствия тут, у нас перед глазами. Я иду на свою родину, в славный имперский город Нюренберг. Но солнце уже село, и потому я хочу переночевать там внизу, в деревне. Завтра, рано утром, снова в путь, и к полудню я буду в Нюренберге!

– Вот как! – весело воскликнул юноша. – Как это удачно! Нам по пути, я тоже собираюсь в Нюренберг. Я вместе с вами переночую в деревне, завтра отправимся дальше. А теперь поболтаем еще немножко.

Юноша, которого звали Рейнхольд, сел на траву рядом с Фридрихом и продолжал:

– Не правда ли, ведь я не ошибаюсь, вы искусный литейщик, – это я вижу по тому, как вы лепите, или, может быть, вы золотых и серебряных дел мастер?

Фридрих печально опустил глаза и с унынием молвил:

– Ах, милостивый господин, вам кажется, будто я гораздо лучше и выше, чем я есть на самом деле. Скажу вам сразу же, что изучил я бочарное дело и иду в Нюренберг на работу к одному известному мастеру. Теперь вы, верно, будете презирать меня, потому что не умею я ни лепить, ни отливать разные чудесные изображения, а только наколачиваю обручи на бочки и бадьи.

– Мне презирать вас за то, что вы бочар? Ведь я, ведь я же и сам не кто иной, как бочар!

Фридрих уставился на него и не знал, что ему думать, ибо наряд Рейнхольда менее всего подходил для странствующего бочара-подмастерья. Камзол тонкого черного сукна, обшитый тисненым бархатом, нарядный воротник, короткая широкая шпага, шапочка с пером, свешивающимся вниз, скорее обличали богатого купца, а между тем в лице юноши, во всей его внешности было что-то необычайное, не мирившееся с мыслью о том, что это может быть купец. Рейнхольд заметил недоумение Фридриха, раскрыл свою котомку, вынул фартук и набор инструментов и воскликнул:

– Так смотри же, друг, смотри! Продолжаешь ты сомневаться, что я тебе товарищ? Я знаю, тебя удивляет мое платье, но я из Страсбурга, а там бочары ходят такие же нарядные, как дворяне. Правда, что и мне, так же как тебе, хотелось прежде чего-то другого, но главное для меня теперь – это бочарное ремесло, и на него я возлагаю многие прекрасные надежды. Разве не было того же и с тобой, товарищ? Но мне почудилось, что над твоей ясной молодой жизнью невзначай повисла и бросает на нее тень свою темная туча и ты не в силах радостным взором оглядеться вокруг себя. Песня, которую ты спел, полна любовного томления и скорби, и были в ней звуки, которые словно вырывались из моей груди, и мне кажется, будто я уже знаю все, что ты в себе затаил. Тем более должен ты довериться мне, – разве в Нюренберге мы и без того не сделаемся и не останемся добрыми товарищами?

Рейнхольд одной рукой обнял Фридриха и приветливо заглянул ему в глаза. Затем Фридрих сказал:

– Чем больше я на тебя гляжу, добрый товарищ, тем сильнее тянет меня к тебе. Явственно слышу я чудесный голос, что раздается из глубины сердца, и словно эхо неизменно отвечает на зов дружественного духа. Я должен все рассказать тебе. Не потому, чтоб у меня, бедного человека, были важные тайны, которые я мог бы поверить тебе, но только потому, что в груди верного друга найдется место для чужой печали, а тебя, хотя мы только что познакомились, я уже в эти первые минуты считаю своим самым близким другом. Из меня теперь вышел бочар, и я могу похвалиться, что разумею свое ремесло, но к другому искусству, гораздо более прекрасному, еще с детства стремился я всей душой. Я хотел стать великим мастером в литейном искусстве и в чеканке серебряных вещей, как Петер Фишер или итальянец Бенвенуто Челлини. С пламенным усердием работал я у господина Иоганна Гольцшуэра, знаменитого на моей родине чеканщика, который, хотя, собственно, не был сам литейщиком, все же вполне мог руководить мною в этом деле. В доме господина Гольцшуэра нередко бывал господин Мартин, бочар, со своей дочерью, очаровательной Розой.

Я влюбился в нее, – сам не знаю, как это случилось. Я покинул родину и отправился в Аугсбург, чтобы как следует изучить там литейное искусство, но тут-то во мне и вспыхнуло по-настоящему пламя любви. Я видел и слышал одну только Розу; всякое стремление, всякое усилие, которое не вело меня к обладанию ею, было мне противно. Мне пришлось стать на тот единственный путь, который к этому ведет. Мастер Мартин выдаст свою дочь только за бочара, который в его доме сделает отличнейшую бочку и к тому же будет по сердцу дочери. Я бросил свое искусство и научился бочарному ремеслу. Я иду в Нюренберг и хочу поступить в подмастерья к мастеру Мартину. Но вот теперь, когда родной город передо мною, а лучезарный образ Розы так живо представляется моим очам, я теперь полон страха, отчаяния, тоски, я погибаю. Теперь я уже ясно вижу все безумие моей попытки. Разве я знаю, любит ли меня Роза, полюбит ли она меня когда-нибудь?

Рейнхольд со все возрастающим вниманием слушал рассказ Фридриха. Теперь он прижался подбородком к руке и, закрыв глаза ладонью другой руки, спросил глухим, мрачным голосом:

– Разве Роза никогда не давала тебе понять, что любит тебя?

– Ах, – отвечал Фридрих, – ах, Роза, когда я покинул Нюренберг, была скорее девочкой, чем девушкой. Правда, ей нравилось быть со мной, она так ласково улыбалась мне, когда вместе с нею я неутомимо собирал цветы в саду господина Гольцшуэра и плел венки, но…

– Ну, так надежда еще вовсе не потеряна! – вдруг прокричал Рейнхольд голосом, столь резким и прозвучавшим столь неприятно, что Фридрих почти ужаснулся. Рейнхольд вскочил, шпага зазвенела у него на боку, и вот теперь, когда он встал, вытянувшись во весь рост, глубокие ночные тени легли на его побледневшее лицо и так безобразно исказили нежные черты юноши, что Фридрих испуганно воскликнул:

– Да что это вдруг случилось с тобой?

При этом он отступил на несколько шагов и ногой толкнул котомку Рейнхольда. Зазвенели струны, и Рейнхольд гневно воскликнул:

– Эй ты, недобрый товарищ, не разбей мою лютню!

Лютня привязана была к котомке. Рейнхольд отвязал ее и так неистово ударил по струнам, словно хотел порвать их все до последней. Но вскоре игра его стала нежной и мелодичной.

– Давай, – сказал он с прежней мягкостью в голосе, – давай, милый брат, спустимся теперь в деревню. Тут у меня в руках славное средство, чтоб отгонять злых духов, которые могли бы встретиться на нашем пути и уж ко мне-то могли бы привязаться.

– Полно, милый брат, – отвечал Фридрих, – с чего бы это злые духи стали привязываться к нам в пути? Но играешь ты очень приятно, продолжай.

На темной лазури неба появились золотые звезды. Ночной ветер с глухим шелестом проносился над душистыми лугами. Громче журчали ручьи, шумели мрачные деревья далекого леса. А Фридрих и Рейнхольд с песнями, под звуки лютни, спускались в долину, и сладкие звуки их мечтательно-томных песен, звонкие и ясные, как бы на светлых крыльях неслись по воздуху.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Придя на ночлег, Рейнхольд быстро сбросил свою котомку, отставил лютню и порывисто прижал к груди своей Фридриха, который на щеках ощутил следы жгучих слез, пролитых Рейнхольдом.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Про то, как оба молодых подмастерья, Рейнхольд и Фридрих, были приняты в доме мастера Мартина

⠀⠀ ⠀⠀

Когда Фридрих проснулся поутру, он не увидел своего нового друга, который с вечера улегся рядом с ним на соломенном ложе, а так как не было заметно ни лютни, ни котомки, то он и подумал, что, по неизвестным ему причинам, Рейнхольд покинул его и пошел другим путем. Но едва только Фридрих вышел из дому, как Рейнхольд с котомкой за спиной, с лютней в руке, одетый совершенно иначе, чем вчера, попался ему навстречу. Перо с шапочки он снял, шпагу спрятал, а вместо изящного, обшитого бархатом камзола надел простой, не бросающийся в глаза камзол, какие носят горожане.

– Ну что ж, – воскликнул он, веселым смехом встречая удивленного друга, – ну что же, друг, теперь-то уж ты, наверно, считаешь меня настоящим товарищем, добрым приятелем? Но только, знаешь, для влюбленного ты спал слишком долго. Смотри, как высоко стоит уже солнце! Но скорее в путь!

Фридрих был молчалив и погружен в самого себя, едва отвечал на вопросы Рейнхольда, едва обращал внимание на его шутки. Рейнхольд, преисполненный резвости, носился в разные стороны, весело кричал и размахивал своей шапочкой. Но и он становился все благоразумнее, по мере того как они приближались к городу.

– Я не могу итти дальше – так мне тревожно, так тяжело на душе, так сладостно-тоскливо. Давай отдохнем немножко под этими деревьями, – молвил Фридрих, когда они уже почти достигли ворот Нюренберга, и в полном изнеможении опустился на траву.

Рейнхольд сел подле него и, немного помолчав, сказал:

– Наверно, милый мой брат, я вчера вечером немного удивил тебя. Но когда ты мне рассказывал о твоей любви, когда я видел тебя таким безутешным, мне в голову стали лезть всякие нелепости, которые сбили меня с толку, а в конце концов смогли бы и с ума свести, если бы твое чудное пение и моя лютня не прогнали злых духов. Нынче пробудил меня первый луч утренней зари, вся радость жизни вновь вернулась в мою душу, – ведь злое наваждение рассеялось еще вчера вечером. Я выбежал из дому, и, пока бродил среди кустарника, в голову мне пришли разные чудесные вещи. Когда я встретил тебя сейчас – о, как устремилась к тебе моя душа! Мне вспомнилась одна трогательная история, недавно случившаяся в Италии, как раз в то время, когда я был там; я расскажу ее тебе, она очень живо показывает, на что способна истинная дружба. Случилось, что некий князь, благородный ревностный друг и покровитель изящных искусств, назначил очень высокую цену за картину, и содержание её, благодарное, но очень трудное для исполнения, было точно определено. Два молодых живописца, связанных самой тесной дружбой и обычно работавших вместе, решили вступить в состязание. Они делились друг с другом своими замыслами и много говорили о том, как преодолеть трудности содержания. Старший из них, более опытный в рисунке, в расположении групп, вскоре уяснил себе всю картину, набросал ее и стал тогда помогать младшему, который, еще не кончив наброска, впал в совершенное уныние и бросил бы работать над картиной, если бы старший не ободрял его все время и не давал ему добрых советов. Когда же они стали накладывать краски, то уже младший, мастерски владевший искусством цвета, мог дать старшему не одно указание, которому тот и следовал с немалым успехом; старшему же никогда не удавалось достигнуть такого совершенства красок. Когда картины были закончены, художники бросились друг другу в объятия, каждый был искренно обрадован и восхищен работой другого, каждый признавал за другим право на честно заслуженную награду. Но случилось, что награды удостоился младший; совершенно пристыженный, он воскликнул: «О, как мог я получить награду? Что моя заслуга перед заслугой моего товарища, как мог бы я создать что-нибудь хорошее без его совета, без его неустанной помощи?» Тогда старший сказал: «А ты разве не помогал мне дельными советами? Правда, моя картина тоже неплохая, но награду должен получить ты. Стремиться к одной и той же цели честно и открыто – вот истинное дело друзей; лавр, который достается победителю, приносит честь и побежденному; ты мне стал еще дороже теперь, когда ты так смело преодолел трудности и своей победой принес и мне честь и славу». Не правда ли, Фридрих, художник был прав?

Честно, без лукавых, задних мыслей стараться заслужить одинаковую награду – разве такое стремление не должно еще крепче, еще теснее и сердечнее соединять двух друзей, вместо того чтобы сеять между ними раздор? Неужели мелочная зависть или коварная ненависть могут найти себе приют в благородных душах?

– Никогда, – ответил Фридрих, – конечно, никогда. Мы с тобой теперь полюбили друг друга, как братья; наверно, вскоре оба мы покажем в Нюренберге наше мастерство, сделаем по изрядной двухфудерной бочке без помощи огня, но небо да не допустит, чтобы я почувствовал даже самую малую зависть, если твоя бочка, милый брат, окажется лучше моей.

– Ха, ха, ха! – громко рассмеялся Рейнхольд. – Поди ты со своим бочарным мастерством! Ты уж сделаешь бочку на радость всем искусным бочарам. А что касается вычисления размеров, пропорций, красивых закруглений, то – да будет тебе известно! – я для тебя подходящий человек. Можешь положиться на меня и насчет дерева. Мы выберем доски из каменного дуба, срубленного зимою, без червоточины, без белых или красных полос, без разводов – на это у меня верный глаз. Я во всем помогу тебе и делом и советом. А от этого моя работа будет не менее удачна.

– О господи! – прервал Фридрих своего друга, – да что же это мы здесь болтаем о том, кто сделает лучшую бочку? Да разве мы об этом спорим? Лучшую бочку – чтоб заслужить Розу! Как это мы заговорили об этом? У меня голова кружится!

– Полно, брат, – все еще смеясь, воскликнул Рейнхольд, – о Розе я и не думал. Ты мечтатель. Идем же, пора наконец добраться до города.

Фридрих встал и в полном замешательстве продолжал свой путь. Пока они умывались и стряхивали с себя пыль в гостинице, Рейнхольд сказал Фридриху:

– Собственно, что касается меня, то я совсем не знаю, к какому мастеру мне поступить на работу, нет у меня здесь никаких знакомых, и вот я подумал, милый брат, не возьмешь ли ты меня сразу же к мастеру Мартину? Может быть, мне удастся наняться к нему.

– Ты, – отвечал Фридрих, – снимаешь у меня с сердца тяжелое бремя, – ведь если ты останешься со мною, мне будет легче победить мой страх, мою тоску.

Итак оба юных подмастерья смело двинулись в путь, к дому знаменитого бочара – мастера Мартина. Это было как раз в то воскресенье, когда мастер Мартин давал обед по случаю своего избрания в старшины, и в самый полдень. Таким образом, когда Рейнхольд и Фридрих вступили в дом мастера Мартина, им навстречу понесся звон стаканов и загудели, сливаясь вместе, веселые голоса пирующих.

– Ах, – сказал Фридрих, впадая в полное уныние, – мы не во-время пришли.

– А я думаю, – ответил Рейнхольд, – что как раз во-время. Ведь за веселым обедом мастер Мартин, наверно, в добром расположении духа и склонен исполнить наши желания.

Вскоре вошел в сени и сам мастер Мартин, которому было доложено об их приходе, одетый по-праздничному, с ярким румянцем на носу и на щеках. Увидев Фридриха, он громко воскликнул:

– Да это Фридрих! Так ты вернулся, добрый малый? Вот это похвально! И тоже посвятил себя достославному бочарному ремеслу! Правда, когда речь заходит о тебе, то господин Гольцшуэр строит отчаянную рожу и говорит, будто в тебе погиб великий художник и будто ты мог бы отливать такие же красивые изображения, такие же резные перила, как те, что можно видеть в церкви святого Себальда или в Аугсбурге в палатах Фуггеров, но это все – глупая болтовня. Ты правильно сделал, вступил на путь истинный. Добро пожаловать!

И господин Мартин взял его за плечи и по своему обыкновению прижал его к себе, полный искренней радости. Фридрих совсем ожил от ласкового приема, оказанного ему мастером Мартином, вся его тоска рассеялась, и он свободно и смело изложил мастеру не только свою просьбу, но предложил ему в работники и Рейнхольда.

– Что ж, – сказал мастер Мартин, – что ж, вы, право, никогда не могли бы притти ко мне более кстати, чем именно сейчас, когда работы все прибавляется, а работников у меня не хватает. Сердечно рад вам обоим! Снимайте же ваши котомки и входите в дом. Обед, правда, почти подходит к концу, но все-таки вы еще можете сесть за стол, а Роза о вас позаботится.

Тут мастер Мартин с обоими подмастерьями вошел в комнату. Там с пылающими лицами сидели почтенные мастера во главе с ремесленным старшиной Якобусом Паумгартнером. Только что был подан десерт, и благородное вино искрилось в больших стаканах. Каждый из гостей громко рассуждал, не слушая других, и все-таки каждый думал, что его понимают, а время от времени то один, то другой начинал громко хохотать, сам не зная почему. Но когда мастер Мартин, держа за руки обоих юношей, громко возвестил, что к нему только что, и как нельзя более кстати, явились два подмастерья, имеющие хорошие свидетельства, все замолкли, и каждый был рад полюбоваться красивыми пришельцами.

Рейнхольд осмотрелся кругом, Фридрих же потупил глаза и вертел шапочку в руках.

Мастер Мартин указал юношам места на нижнем конце стола, а это, оказалось, были чудеснейшие места, ибо тотчас же появилась Роза, села между ними и стала заботливо потчевать их роскошными яствами и благородными винами. Милая Роза, исполненная прелести, блистающая всем очарованием любви, между двух прекрасных, как статуи, юношей, окруженная старыми бородатыми мастерами, – это было чудное зрелище, хотелось сравнить его с сияющим утренним облачком, что одиноко появилось на мрачном небе, или, пожалуй, с прекрасными весенними цветами, что подымают над хмурой бесцветной травой свои блестящие головки.

От бесконечного восторга и блаженства Фридрих почти не мог дышать, лишь время от времени украдкой бросал он взгляды на ту, которой полна была его душа; он уставился на свою тарелку – разве мог он проглотить хоть один кусочек? Рейнхольд, напротив, не сводил с прелестной девушки глаз, полных лучистого блеска. Он начал рассказывать о своих путешествиях, а Роза еще никогда не слыхала таких удивительных рассказов. Ей казалось, будто все, о чем говорит Рейнхольд, встает перед ее глазами, воплощаясь в тысячи сменяющихся образов. Она была вся зрение, вся дух, она не знала, что с нею происходит, когда вдруг, в пылу рассказа, Рейнхольд схватил ее руку и прижал к своей груди.

– Но что же ты, – внезапно прервал Рейнхольд свою речь, – что же ты, Фридрих, сидишь, как немой, словно остолбенел? Разучился ты говорить? Ну, давай выпьем за здоровье милой, прелестной молодой хозяйки, которая так радушно угощает нас!

Фридрих дрожащей рукой взял большой стакан, который Рейнхольд налил до краев и который он (Рейнхольд не отставал от него) должен был выпить до последней капли.

– Теперь – за здоровье нашего доброго хозяина! – воскликнул Рейнхольд, снова налил, и Фридриху снова пришлось осушить стакан. Тут огненные духи вина овладели его телом и привели в волнение застоявшуюся кровь, так что она могучим потоком затрепетала во всех его жилах.

– Ах, мне так невыразимо хорошо! – прошептал он, и лицо его покрылось жгучим румянцем. – Ах, мне так хорошо, как никогда еще не бывало!

Роза, которая, наверно, совсем иначе истолковала его слова, улыбнулась ему с невыразимой нежностью. Тогда Фридрих, освободившись от всякого страха, молвил:

– Милая Роза, ведь вы, наверно, совсем не помните меня?

– Полно, милый Фридрих, – отвечала Роза, потупив глаза, – полно, возможно ли, чтобы я так скоро забыла вас? У старого господина Гольцшуэра – я тогда, правда, была еще ребенком – вы не гнушались играть со мною и всегда знали, чем бы занять, позабавить меня. А ту прехорошенькую корзиночку из серебряной проволоки, которую вы мне тогда подарили на рождество, я и посейчас храню и берегу как память.

Слезы блестели на глазах упоенного блаженством юноши, он хотел что-то сказать, но из его груди, подобно, глубокому вздоху, вырвались только слова:

– О Роза, милая, милая Роза!

– Я всегда, – продолжала Роза, – всегда от всей души желала снова увидеть вас, но что вы изберете бочарное ремесло, – этого я никогда не думала. Ах, как вспомню те прекрасные вещи, которые вы мне делали тогда, у мастера Гольцшуэра, становится жаль, что вы бросили ваше искусство!

– Ах, Роза, – сказал Фридрих, – ведь только ради вас изменил я своему милому искусству!

Едва были произнесены эти слова, как Фридриху от страха и стыда уже хотелось сквозь землю провалиться. Самое необдуманное признание сорвалось с его уст. Роза, как будто обо всем догадываясь, отвернулась; напрасно искал он слов.

Тут мастер Паумгартнер с силой ударил ножом по столу и объявил, что господин Фольрад, достойный мастер пения, пропоет песню. Господин Фольрад тотчас же встал, откашлялся и запел на златозвучный лад Ганса Фогельгезанга такую чудную песню, что у всех от радости сердце запрыгало в груди и даже Фридрих оправился от злой своей тревоги. Пропев еще несколько прекрасных песен на другие чудесные лады, как-то: сладкогласный лад, трубный лад, цветущий райский лад, свежий померанцевый лад и другие, он сказал, что если среди сидящих за столом есть кто-нибудь, владеющий чудным мастерством пения, то пусть и он запоет теперь песню.

Тут Рейнхольд поднялся с места и сказал, что если ему будет позволено сопровождать свою песню игрой на лютне, по итальянскому обычаю, то и он споет песню и при этом сохранит немецкий лад. Так как никто не возразил, он принес свой инструмент и, взяв несколько благозвучных аккордов, служивших прелюдией, запел такую песню:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ Где дивный водоем,

⠀⠀ ⠀⠀ Что пряным бьет вином?