Текст книги "Мастер Мартин-бочар и его подмастерья"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

Соавторы: Анна Давыдова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Annotation

⠀⠀ ⠀⠀

Романтическая повесть эпохи романтизма.

Перевод с немецкого А. Фёдорова.

Рисунки А. Давыдовой.

Устаревшая орфография сохранена.

Для старшего возраста.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

notes

1

2

3

4

5

6

⠀⠀ ⠀⠀

^{Э. Т. А. Гофман}

Мастер Мартин-Бочар и его подмастерья

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Э. Т. А. Гофман

_{(1776–1822)}

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

У берлинского советника юстиции Эрнста-Теодора-Амадея Гофмана был великолепный кот тигровой масти, по имени Мур.

Возвращаясь с судебного заседания или поздно ночью из кабачка, где советник проводил все вечера в компании актеров и литераторов, он всегда заставал кота Мура среди книг своей библиотеки или в ящике письменного стола, куда прятал свой дневник и рукописи (кот умел открывать ящик лапкой). Советник уверял друзей, что Мур чрезвычайно интересуется литературой и тайком от хозяина пишет книгу. Вскоре появилась и книга «Рассуждения кота Мура». В день выхода в свет второго тома Мур скоропостижно скончался. Гофман был очень расстроен и разослал всем приятелям траурные извещения о смерти кота.

Никому из знающих Гофмана в голову не пришло смеяться над этим. В причудах этого странного человека чувствовалось что-то большее, чем шутка.

«Все, что на самом деле случается, – это и есть самое невероятное, – говорил Гофман. – Нет ничего поразительней и безумней, нежели действительная жизнь».

В Гофмане жило два человека. Один был советник юстиции, умный, трудолюбивый и честный чиновник, которому только чувство юмора мешало сделаться обывателем.

Другой был «странствующий энтузиаст», художник в самом широком смысле слова – поэт, музыкант, живописец, сумасброд с огненным воображением.

Им было трудно ужиться рядом. Однако они прожили вместе до последнего дня.

Еще в молодости, когда Гофман служил в Варшаве, люди, нуждавшиеся в юридических советах господина советника юстиции, часто напрасно ожидали его в канцелярии суда. Наскучившись ждать, они отправлялись на поиски и находили советника Гофмана в концертном зале местной филармонии.

Стоя высоко на качающихся лесах, среди горшков с красками, в серой блузе декоратора и с кистью в руках, советник юстиции с удивительным искусством расписывал стены. Когда зал был отделан, любители музыки на первом же концерте с изумлением увидели советника Гофмана в парадном фраке, с дирижерской палочкой в руках, на капельмейстерском месте – перед оркестром, исполнявшим великолепные произведения Моцарта, Бетховена и Глюка.

Но все эти разнообразные занятия не давали Гофману ни настоящего удовлетворения, ни славы. Только к сорока годам он стал писателем, и это было его истинным призванием.

Гофман-юрист, Гофман-живописец и Гофман-музыкант стали постоянными сотрудниками Гофмана-писателя. Советник юстиции – опытный следователь – водил его по всем закоулкам человеческой души, открывал ему все тайны человеческого сознания, объяснял необъяснимые на общий взгляд поступки, показывал незаметные простому глазу черты. Карикатурист рисовал ему на память смешные и страшные, уродливые и забавные портреты клиентов господина советника. Музыкант наполнял его книги музыкой и придавал рассказам и повестям непобедимое очарование музыкального звучания.

Двойственность, постоянно мучившая Гофмана в жизни, необычайно ярко отразилась в его литературных произведениях. Мир оказался удвоенным в его книгах, на каждой странице звучали, перебивая друг друга, два голоса. При этом невозможно было решить, где кончается действительность и где начинается фантастика в этом вихре видений. Настоящая жизнь выглядит у Гофмана насквозь фантастичной, а самые необыкновенные фантазии кажутся вполне реальными.

В середине XIX века не было в Европе почти ни одного крупного писателя, который не поддался бы очарованию Гофмана. Пушкин был от него в восторге; Гоголь, Тургенев, Бальзак, Стендаль, Дикенс, Гейне и Достоевский испытали на себе его влияние.

Собрание сочинений Гофмана – его автобиография. Почти во всех своих фантастических историях он рассказывает о себе, о постоянной тяжбе советника юстиции с художником. Нетрудно узнать почтенного советника и в самодовольном и важном бочаре Мартине, у которого в подмастерьях три художника – учатся у него, спорят с ним, восстают против него и все-таки мирятся с ним.

⠀⠀ ⠀⠀

Вера Смирнова

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Мастер Мартин-Бочар и его подмастерья

⠀⠀ ⠀⠀

Наверно, любезный читатель, сердце твое наполняется полной предчувствий меланхолией, когда тебе случается итти по местам, где чудесные памятники старинного немецкого искусства, словно красноречивые свидетели, говорят о блеске, о благочестивом усердии, о правдивости прекрасного прошлого. Не кажется ли тебе, что ты вошел в покинутый дом? Еще лежит на столе раскрытая священная книга, которую читал отец семейства; еще висит на стене богатая пестрая ткань, над которой трудилась хозяйка; в опрятных шкапах разместились драгоценные подарки, полученные в торжественные дни, создания искусного ремесла. Кажется, вот сейчас войдет кто-нибудь из живущих в доме и окажет тебе радушный прием. Но напрасно будешь ты ждать появления тех, кого умчало вечно движущееся колесо времени, – так отдайся же во власть сладостного сна, который воскрешает перед тобой старинных мастеров, чьи речи, обращенные к тебе, полны благочестия и мощи, и пусть проникнется их духом все твое существо. И только тогда начнешь ты понимать глубокий смысл их творений, ибо ты превратишься в их современника и тебе станет понятно время, которое могло создать мастера и его творение. Но – увы! – не случается ли, что в ту самую минуту, когда ты уже хотел заключить в нежные объятия прелестное видение, оно уносится на ярких утренних облаках, страшась шумной дневной суеты, а ты, с глазами, полными жгучих слез, смотришь вслед тускнеющему лучу? Так внезапно пробуждает тебя от прекрасного сна грубое прикосновение бушующей кругом жизни, и ничего не остается тебе, кроме глубокого страстного томления, которое сладостным трепетом наполняет твою грудь.

Тот, кто пишет для тебя, любезный читатель, эти страницы, испытывал подобные чувства всякий раз, как путь его лежал через славный город Нюренберг. Любуясь то чудесным колодцем на рыночной площади, то гробницей святого Себальда или церковью святого Лаврентия, то созерцая в ратуше^[1] глубокомысленные мастерские произведения Альбрехта Дюрера^[2], он всецело отдавался сладостным мечтам, переносившим его в величавое прошлое старого имперского города. Он вспоминал простодушные стихи патера Розенблюта:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ О Нюренберг, чести колыбель,

⠀⠀ ⠀⠀ Твоя стрела угодила в цель.

⠀⠀ ⠀⠀ Ее сама премудрость послала,

⠀⠀ ⠀⠀ Истина в тебе воссияла.^[3]

⠀⠀ ⠀⠀

Четко возникали в его уме и как-то легко и радостно запечатлевались в нем картины той трудолюбивой поры, когда в жизни усердных горожан искусство и ремесло шли рука об руку. Поэтому позволь, любезный читатель, показать тебе одну из этих картин. Может быть, тебе доставит удовольствие взглянуть на нее, и ты даже весело улыбнешься; может быть, дом мастера Мартина станет для тебя родным, и ты рад будешь посидеть среди его чанов и жбанов. Что ж! Ведь это было бы как раз то самое, чего всей душой желал бы пишущий эти строки.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Как мастер Мартин был выбран цеховым старшиной и как благодарил за это Мартина

⠀⠀ ⠀⠀

Первого мая года тысяча пятьсот восьмидесятого, согласно давним обычаям и правилам, происходило торжественное собрание почтенного цеха бочаров, или бондарей, свободного имперского города Нюренберга. Незадолго до этого похоронили одного из цеховых старшин, и надо было выбрать нового. Выбор пал на мастера Мартина. В самом деле, едва ли кто мог сравниться с ним в искусстве делать прочные и красивые бочки, никто лучше не разумел винного дела, благодаря чему он и был поставщиком самых знатных господ и ни в чем не знал недостатка, даже, прямо, был богат. Вот почему, когда произошло избрание мастера Мартина, достойный ратсгерр^[4] Якобус Паумгартнер, ремесленный старшина, сказал:

– Вы весьма хорошо сделали, друзья мои, избрав вашим старшиной мастера Мартина, ибо дело, доверенное ему, окажется в самых надежных руках. Все, кто знает мастера Мартина, высоко чтят его за его искусство хранить и холить благородное вино и за его великую опытность в этом деле. Его примерное усердие, его жизнь, добродетельная, несмотря на все богатство, которое он приобрел, всем вам да послужат примером. Так будем же, дорогой мой мастер Мартин, приветствовать вас как нашего достойного старшину.

С этими словами Паумгартнер поднялся и сделал несколько шагов, раскрыв объятия и ожидая, что мастер Мартин выступит к нему навстречу. Тот оперся обеими руками на ручки кресла и поднялся так медленно и грузно, как это только и было возможно при его дородстве, и столь же медленно приблизился к Паумгартнеру, распростершему ему свои нежные объятия, на которые еле-еле отозвался.

– Что же, – молвил Паумгартнер, несколько удивленный, – что же, мастер Мартин, или вам не по сердцу, что мы вас избрали нашим старшиной?..

Мастер Мартин откинул голову по своему обыкновению, положил руки на толстый живот и, вытянув нижнюю губу, широко раскрытыми глазами оглядел собрание. И обратился к Паумгартнеру с такою речью:

– Полно, дорогой, достойный мой господин Паумгартнер, как могло бы мне быть не по сердцу то, что мне подобает! Кто откажется взять плату за честный труд, кто с порога своего дома прогонит злого должника, который наконец принес деньги, давно уже взятые им взаймы? Ну что ж, милые люди (так обратился мастер Мартин к мастерам, сидящим вокруг него), что ж, милые люди, так наконец вам пришло в голову, что я должен быть старшиной нашего достославного цеха. Каким, по-вашему, должен быть старшина? Должен ли он быть самым искусным в своем ремесле? Подите-ка и поглядите на мою двухфудерную бочку – это лучшая моя работа – и скажите, может ли кто из вас похвалиться работой, которая сравнилась бы с ней прочностью и красотой отделки. Или вы хотите, чтоб у старшины были деньги и всякое добро? Приходите ко мне в дом, я открою лари и сундуки, и вы не нарадуетесь светлому блеску золота и серебра. Или старшине от всех должен быть почет – и от знатных людей и от малых? Спросите-ка почтенных господ, что сидят в нашей ратуше, спросите князей и рыцарей, живущих вокруг нашего славного города Нюренберга, спросите его преосвященство епископа Бамбергского, спросите, какого они мнения о мастере Мартине. Что ж! – я думаю, что вы ничего дурного не услышите!

При этих словах мастер Мартин с довольным видом похлопал себя по толстому животу, полузакрыв глаза, усмехнулся и среди тишины, которая лишь время от времени нарушалась подозрительным покашливанием, продолжал в таких выражениях:

– Но я вижу, но я знаю, ведь я должен покорно благодарить вас за то, что наконец-то на этих выборах господь просветил ваши умы. Что ж! – когда я получаю плату за свой труд, когда должник приносит мне деньги, взятые взаймы, я же ведь подписываю внизу счета или внизу расписки: с благодарностью получил, Томас Мартин, мастер-бочар! Так и вас всех поблагодарю я от всего сердца за то, что, избрав меня вашим старшиной, вы отдали мне давний долг. Впрочем, и я вам обещаю, что честно и справедливо буду исполнять свою обязанность. Всему цеху, каждому из вас, если надо будет, помогу я и делом и советом, не жалея своих сил. Уж я порадею о том, чтоб славное наше ремесло осталось в такой же чести, как и сейчас. Прошу вас, почтенный наш старшина, и всех вас, дорогие друзья и мастера, пожаловать в будущее воскресенье ко мне на веселый пир. За добрым стаканом гоххеймера, иоганнисбергера или другого благородного вина, какое только найдется в богатом моем погребе и какого вам захочется отведать, мы весело потолкуем о том, что теперь полезнее всего будет сделать для нашего общего блага! Так добро пожаловать!

Лица почтенных мастеров, заметно нахмурившиеся во время надменной речи мастера Мартина, теперь прояснились, и глухое молчание сменилось оживленной болтовней, причем немало было толков о высоких заслугах господина Мартина и его превосходном погребе. Все обещали притти в воскресенье и протягивали руки новоизбранному старшине, он же с чувством пожимал их, а некоторых мастеров слегка еще и прижимал к своему животу, как если бы собирался их обнять. Расстались веселые и довольные.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

О том, что далее происходило в доме мастера

⠀⠀ ⠀⠀

Чтобы попасть к своему жилищу, ратсгерр Якобус Паумгартнер должен был пройти мимо дома мастера Мартина. Когда оба они, Паумгартнер и Мартин, поравнялись с дверью этого дома и Паумгартнер собирался итти дальше, мастер Мартин снял свою шапочку и, почтительно отвесив поклон, такой низкий, какой только мог отвесить, молвил ратсгерру:

– Ах, только бы вы не погнушались зайти на часок в мой жалкий домишко, дорогой, достойный господин мой! Уж не откажите, порадуйте и утешьте меня вашими мудрыми речами.

– Что ж, любезный мастер Мартин, – улыбаясь, ответил Паумгартнер, – посидеть у вас я рад, только почему же свой дом вы называете жалким домишком? Я же знаю, что по убранству и драгоценной утвари с ним не сравнятся дома наших самых богатых горожан! Ведь вы совсем недавно отстроили его, и он стал украшением нашего знаменитого имперского города, а о внутренней отделке я и не говорю, – ею мог бы гордиться и патриций!

Старый Паумгартнер был прав, ибо, как только отворялась дверь с пышными медными украшениями, до блеска начищенная воском, вы оказывались в просторных сенях, где пол был выложен плитками, где на стенах висели картины, где стояли искусно сделанные шкапы и стулья и все напоминало убранный по-праздничному зал. И каждый охотно подчинялся приказанию, которое в стихах давала дощечка, висевшая возле самой двери:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ Кому нужда на порог ступить,

⠀⠀ ⠀⠀ Тот должен в чистой обуви быть,

⠀⠀ ⠀⠀ Не то пусть пыль с башмаков стряхнет,

⠀⠀ ⠀⠀ Чтоб не вышло потом хлопот.

⠀⠀ ⠀⠀ А толковых учить ни к чему —

⠀⠀ ⠀⠀ Знают сами порядок в дому.

⠀⠀ ⠀⠀

День был жаркий, с наступлением сумерек и в комнате стало душно, поэтому своего благородного гостя мастер Мартин повел в просторную и прохладную «чистую поварню». Так называлась тогда в домах богатых горожан комната, которая бывала отделана наподобие кухни и только для виду была украшена всякого рода дорогой хозяйственной утварью, не служившей для приготовления пищи. Мастер Мартин, как только вошел сюда, громко крикнул:

– Роза! Роза!

Тотчас же отворилась дверь, и в комнату вошла Роза, единственная дочь мастера Мартина.

Постарайся, дражайший читатель, как можно отчетливее вообразить себе в эту минуту мастерские произведения нашего великого Альбрехта Дюрера. Пусть, словно живые, встанут перед тобой образы его чудесных девушек, полные великой прелести, сладостной кротости и благочестия, такие, какими их можно увидеть на его картинах. Представь себе благородный гибкий стан, прекрасный лилейно-белый лоб, румянец, пробегающий по щекам, подобным душистым розам, тонкие вишнево-алые жгучие губы, нежные, мечтательно устремленные вдаль глаза, скрывающиеся за темными ресницами, как лунный луч – за сетью листвы, представь себе шелковистые волосы, искусно заплетенные в красивые косы, представь себе всю небесную красоту этих девушек, и ты увидишь прелестную Розу. Да и как бы иначе мог рассказчик описать тебе это небесное дитя? Но да будет здесь позволено вспомнить еще об одном одаренном талантами молодом художнике, в чье сердце проник яркий свет того доброго старого времени. Мы говорим о немецком живописце Корнелиусе, живущем в Риме. «Я не знатна и не прекрасна». – Такою, какой на рисунках Корнелиуса к могучему Гётеву «Фаусту» изображена Маргарита, произносящая эти слова, следует представить себе Розу в те минуты, когда, полная набожной, целомудренной робости, она чувствовала, что должна отвечать отказом на увещания гордых женихов.

Роза по-детски смиренно поклонилась Паумгартнеру, взяла его руку и прижала ее к своим губам. Бледные щеки старика окрасились ярким румянцем, и, подобно тому как вечерний луч, вспыхивая в последний раз, золотит черную листву, в глазах его засверкал огонь давно минувшей молодости.

– Ну, – звонко воскликнул он, – ну, любезный мой мастер Мартин, вы зажиточный, вы богатый человек, но прекраснейший дар, которым наградил вас господь, – это ваша милая дочка Роза! Если уж у нас, стариков, что сидим в магистрате, радуется сердце и мы наших близоруких глаз не можем отвести, когда глядим на милое дитя, то как осуждать молодых людей, что они, как вкопанные, словно окаменев, останавливаются на улице, если встретятся с вашей дочерью, что в церкви они смотрят на вашу дочь, а не на священника, что на гуляньях и на праздниках они, к досаде всех девушек, по пятам следуют за вашей Розою, вздыхая, бросая на нее влюбленные взгляды, занимая ее сладкими, как мед, речами. Что ж, мастер Мартин! Зятя вы можете себе выбрать между нашими молодыми патрициями или где вам будет угодно.

Лицо мастера Мартина нахмурилось, покрылось морщинами, он велел дочери принести благородного, старого вина, а когда она вышла, вся зардевшись и потупив глаза, молвил Паумгартнеру:

– Полно, дорогой мой господин! Это правда, что дочери моей дана необычайная красота, что и меня тем самым щедро одарило небо, но как же вы-то можете говорить об этом в присутствии девушки? А что до зятя-патриция, то все это пустяки.

– Молчите, – со смехом ответил Паумгартнер, – молчите, мастер Мартин, от избытка сердца глаголют уста! Разве вы не поверите, что моя ленивая старческая кровь разыгрывается, когда я вижу Розу? А если я прямо говорю о том, что и сами вы прекрасно знаете, беды от этого никакой не будет.

Роза принесла вино и два высоких стакана. Мартин выдвинул на середину комнаты тяжелый, украшенный причудливой резьбою стол. Едва только старики успели усесться, едва только мастер Мартин наполнил стаканы вином, – перед домом раздался конский топот. Всадник как будто остановился, а затем в сенях раздался его голос. Роза поспешила вниз и, вернувшись, сообщила, что это старик-рыцарь Генрих фон Шпангенберг и что он желает зайти к мастеру Мартину.

– Ну, – воскликнул мастер Мартин, – значит, нынче для меня радостный, счастливый вечер, раз ко мне заехал мой добрый старый заказчик! Наверно, новые заказы, наверно, придется мне приняться за новую работу.

Тут он со всей поспешностью, какая была в его силах, поторопился навстречу желанному гостю.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Про то, как мастер Мартин выше всех других ремесел ставил свое ремесло

⠀⠀ ⠀⠀

Гоххеймер пенился в красивых граненых стаканах и развязал трем старикам языки и сердца. Старый Шпангенберг, еще полный жизненной бодрости, несмотря на свои пожилые лета, особенно хорошо умел рассказывать всякие забавные истории о беспечных днях своей молодости, так что мастер Мартин порядком надрывался от чрезмерного смеха и ему то и дело приходилось отирать слезы. Да и господин Паумгартнер более, чем обычно, забывал о той важности, что приличествует ратсгерру, и наслаждался благородным напитком и веселой беседой. Когда же Роза снова вошла в комнату с опрятной корзинкой на руке, вынула из нее столовое белье, ослепительно чистое, словно только что выпавший снег, когда она, с деловитой суетливостью расхаживая взад и вперед, накрыла стол и уставила его всякими яствами, которые приправлены были пряностями, когда она с милой улыбкой попросила гостей не побрезговать тем, что было приготовлено в такой спешке, смех и разговоры замолкли. Оба, и Паумгартнер и Шпангенберг, не сводили горящих глаз с очаровательной девушки, и сам мастер Мартин, откинувшись в кресле и сложив руки, с довольной улыбкой смотрел на ее хозяйственные хлопоты. ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Роза собиралась уйти, но вдруг старый Шпангенберг стремительно, как юноша, вскочил с места, схватил девушку за плечи и воскликнул, между тем как светлые слезы струились из его глаз:

– О милый, кроткий ангел – добрая, чудная девушка! – Потом два-три раза поцеловал ее в лоб и, словно в глубокой задумчивости, вернулся на свое место.

Паумгартнер поднял стакан за здоровье Розы.

– Да, – заговорил Шпангенберг, когда Роза ушла, – да, мастер Мартин, послав вам дочь, небо наградило вас сокровищем, которому вы и цены не знаете. Она откроет вам путь к великим почестям: разве всякий, кто б он ни был, к какому бы сословию ни принадлежал, не захотел бы стать вашим зятем?

– Вот видите, – перебил его Паумгартнер, – вот видите, мастер Мартин, что и благородный господин фон Шпангенберг думает так же, как и я. Я уже представляю себе мою милую Розу невестой патриция, с богатым жемчужным убором на ее чудесных белокурых волосах.

– Любезные господа, – начал мастер Мартин, совершенно раздосадованный, – любезные господа, что это вы говорите все об одном, а я-то ведь сам по-настоящему еще и не думал об этом деле! Моей Розе сейчас исполнилось восемнадцать лет, а такому юному созданию еще нечего высматривать себе жениха. Во всем, что будет впредь, полагаюсь я всецело на волю божью. Одно лишь я знаю наверно, что ни патриций, ни кто другой не овладеет рукой моей дочери, а только бочар, который окажется самым сведущим, самым искусным в своем ремесле. Разумеется, если он только будет люб моей дочери, ибо ни к чему на свете не стану я принуждать мое милое дитя, и уж менее всего – к замужеству, которое ей было бы не по сердцу.

Шпангенберг и Паумгартнер взглянули друг на друга, весьма удивленные странными словами мастера Мартина. Наконец Шпангенберг, чуть покашляв, снова начал:

– Так ваша дочь не может выбрать жениха в другом сословии?

– Да сохранит ее от этого господь! – ответил Мартин.

– Но, – продолжал Шпангенберг, – если бы искусный знаток другого благородного ремесла, может быть, золотых дел мастер или даже юный даровитый живописец, вдруг посватался к вашей Розе и понравился ей несравненно больше, чем все другие молодые люди, что тогда?

– «Покажите мне, – ответил Мартин, откинув голову, – покажите мне, дорогой мой юноша, – молвил бы я ему, – ту двухфудерную^[5] бочку, над которой вы трудились, – вашу образцовую работу». А если б он не смог это сделать, то я бы приветливо отворил дверь и учтиво попросил бы его попытать удачи где-нибудь в другом месте.

– А если бы, – снова молвил Шпангенберг, – а если бы этот юноша сказал: «Такого маленького произведения я не могу вам показать, но пойдемте на рынок, поглядите на тот большой дом, что смело возносит ввысь свою стройную верхушку, – это моя образцовая работа!»

– Ах, дорогой господин, – нетерпеливо перебил мастер Мартин речь Шпангенберга, – ах, дорогой господин, зачем вы стараетесь убедить меня в противном? Ремесло моего зятя должно быть то же, что и мое, ибо – так я считаю – мое ремесло есть самое прекрасное на свете. Неужто вы думаете, будто достаточно уметь стягивать доски обручами, чтоб получилась крепкая бочка? Ну, разве не прекрасно, не чудесно уже одно то, что для нашего ремесла требуется умение хранить и холить прекрасный небесный дар – благородное вино, чтоб оно становилось лучше и со всей силой и сладостью пронизывало нас, как истинный, пламенный дух жизни? А как делается сама бочка? Разве не должны мы, если только мы хотим, чтоб работа была удачна, сперва все точно вычертить и вычислить? Мы должны уметь считать и мерить, ибо как иначе могли бы мы определять пропорции бочки и сколько в ней умещается? Эх, милостивый господин, сердце веселится у меня в груди, когда я начинаю собирать какую-нибудь славную бочку, когда уже все части хорошо вытесаны и выструганы, а потом подмастерья взмахивают колотушками – тук-тук, тук-тук! – и ударяют по клиньям – эх, веселая музыка! И вот стоит бочка, на славу выстроенное здание, а я приосаниваюсь, когда беру в руки резец, и на дне ее ставлю знак моего ремесла, известный всем добрым погребщикам и чтимый ими. Вы заговорили о зодчих, дорогой господин мой? Ну что ж, такой вот красивый дом – прекрасное дело, но если б я был зодчий и мне случилось итти мимо моего собственного произведения, а сверху бы на меня глядела какая-нибудь грязная душонка, какой-нибудь негодник, жалкий плут, купивший этот дом, мне до глубины души было бы стыдно, с досады и с тоски мне пришла бы охота разрушить мое собственное произведение. Но с моими постройками ничего такого не может случиться. В них навсегда уже поселяется дух, самый чистый на земле, – благородное вино. Благословенье божие на ремесло мое!

– Ваше похвальное слово, – молвил Шпанген-берг, – выражает хорошую, достойную мысль. Вам делает честь, что вы так высоко цените ваше ремесло, но не сердитесь, если я все еще не могу оставить вас в покое. Что, если бы в самом деле к вам явился патриций и посватался к вашей дочери? Ведь когда жизнь за горло схватит человека, многое может устроиться совсем иначе, чем думают раньше.

– Ах! – с некоторым раздражением воскликнул мастер Мартин. – Ах, что бы мне оставалось еще сделать, как не поклониться поучтивее да сказать: «Милостивый господин, если бы вы были исправный бочар, но ведь…»

– Послушайте еще, – перебил его Шпангенберг, – а если бы в один прекрасный день перед вашим домом остановился красавец-юноша на гордом коне, пышно одетый, с блестящей свитой, и стал бы просить в жены вашу дочь?

– Ну что ж! ну что ж! – с еще большим раздражением воскликнул мастер Мартин, – ну что ж! Как бы я со всех ног бросился к дверям, закрыл бы их на все замки, как бы крикнул ему, гаркнул на него: «Поезжайте дальше! Поезжайте дальше, мой благородный рыцарь! Такие розы, как моя, цветут не для вас. Мой погреб, мои червонцы вам по вкусу – так вы и девочку хотите взять в придачу, – ну, поезжайте дальше! Поезжайте дальше!»

Старик Шпангенберг с лицом, налившимся кровью, встал, оперся обеими руками о стол и опустил глаза.

– А теперь, – молвил он, помолчав немного, – а теперь – последний вопрос, мастер Мартин. Если б этот рыцарь, остановившийся перед вашим домом, был мой собственный сын, если бы я сам вместе с ним остановился перед вашим домом, – вы бы тоже заперли дверь, вы бы тоже решили, что мы явились ради вашего погреба, ради ваших червонцев?

– Отнюдь нет, – ответил мастер Мартин, – отнюдь нет, дорогой мой, милостивый мой господин, я бы учтиво отворил вам дверь, все в моем доме было бы к вашим и вашего сына услугам, но что до моей Розы, я бы сказал: «Если бы только небу угодно было, чтобы ваш смелый рыцарь стал хорошим бочаром, не было бы для меня на всей земле зятя более желанного, чем он, – а теперь…» Но все же скажите, дорогой, достойный господин мой, зачем дразните и мучите вы меня такими странными вопросами? Посмотрите, совсем расстроился наш веселый разговор, стаканы стоят нетронутые! Оставим-ка в покое и зятя и свадьбу Розы. Пью за здоровье вашего сына, о котором я слышал, что он красавец.

Мастер Мартин взял в руки свой стакан, Паумгартнер последовал его примеру, восклицая:

– Пусть кончатся все неприятные разговоры, и да здравствует ваш храбрый рыцарь!

Шпангенберг чокнулся с ними и сказал с принужденной улыбкой:

– Вам нетрудно догадаться, что говорил я в шутку, ибо моего сына, которому надлежит искать себе жену среди знатнейших девиц, только дикое любовное безумие могло бы заставить, забыв о своем сане и рождении, посвататься к вашей дочери. Но все же вы могли чуть поласковее ответить на мой вопрос!

– Ах, дорогой господин, – отвечал мастер Мартин, – даже и в шутку не смог бы я ответить иначе, чем я ответил бы, если б на самом деле случилось такое дивное дело, какое вы выдумали. Впрочем, оставьте мне мою гордость, ибо ведь сами вы должны признать, что я лучший бочар в этих краях, что в вине я понимаю толк, что я крепко и верно соблюдаю мудрый винный устав в бозе почившего императора нашего Максимилиана, что я человек благочестивый и ненавижу всякое беззаконие, что на свою двухфудерную бочку никогда не выпариваю больше лота чистой серы, которая дает нужную крепость, и во всем этом, мои дорогие, достойные гости, вы достаточно убедитесь по вкусу моего вина.

Шпангенберг, заняв прежнее место, старался придать своему лицу более веселое выражение, а Паумгартнер изменил предмет разговора. Но подобно тому как расстроенные струны музыкального инструмента все время ослабевают и музыкант тщетно силится вызвать вновь те благозвучные аккорды, что слышались раньше, так и между стариками уже не ладился разговор. Шпангенберг кликнул своих слуг и, чрезвычайно недовольный, покинул дом мастера Мартина, в который он входил веселый и благодушный.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Предсказание старой бабушки

⠀⠀ ⠀⠀

Мастер Мартин был несколько смущен тем, что его старый заказчик так угрюмо расстался с ним, и, обращаясь к Паумгартнеру, который только что допил последний стакан и собирался уходить, он молвил:

– Право же, я совсем не понимаю, что старик хотел сказать своими речами и отчего это он напоследок рассердился.

– Дорогой мастер Мартин, – начал Паумгартнер, – вы достойный, благочестивый человек, и, разумеется, можно придавать цену тому, что с божьей помощью идет добрым порядком и что доставило человеку богатство и почет. Но только надо остерегаться хвастливой гордости, она противна христианскому духу. С вашей стороны нехорошо уже было то, что в сегодняшнем собрании вы поставили себя выше всех прочих мастеров цеха. Пусть вы больше, чем другие, понимаете в своем искусстве, но когда вы прямо в лицо говорите такие вещи, это может вызвать только гнев и досаду. И потом – вечером. Ведь нельзя же быть в таком ослеплении, чтобы в словах Шпангенберга не видеть шутливого желания – испытать, как далеко может зайти ваша упрямая гордость. Достойного старика больно должны были задеть ваши слова о том, что в каждом дворянине, который сватается к вашей дочери, вы предполагаете низкие, корыстные цели. И все еще было бы хорошо, если бы вы удержались, когда Шпангенберг заговорил о своем сыне. Что, если б вы сказали ему: «Да, дорогой, достойный господин мой, что сами вы, как сват, приедете с вашим сыном, да такой чести я никак не ожидал, тут поколебались бы мои самые твердые решения». Да! если б вы молвили такие слова, из этого не вышло бы ничего иного, как только то, что старик Шпангенберг, вовсе позабыв все свое неудовольствие, весело улыбнулся бы и к нему вернулось бы прежнее благодушие.

– Браните меня, – сказал мастер Мартин, – браните меня вовсю, я, точно, заслужил это, но, когда старик стал молоть такой вздор, у меня дыханье сперлось, я не мог иначе ответить ему.

– И потом, – продолжал Паумгартнер, – что за дикое намерение выдать вашу дочь именно за бочара! Вы говорите, что небу поручили судьбу вашей дочери, а сами с земным нелепым упрямством стараетесь упредить решение вечного владыки, определяете тот малый круг, из которого хотите выбрать себе зятя. Это может погубить и вас и вашу Розу. Бросьте, мастер Мартин, бросьте эту нехристианскую, ребяческую, глупую затею. Пусть вечный владыка творит свою волю и доброму сердцу вашей дочери внушит правильное решение!