Текст книги "Ночные этюды"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Княгиня права в том, что подобный проступок со стороны Эрменегильды решительно невозможен. Но послушай, что я тебе скажу. Вчера, когда я увидел Эрменегильду – она шла поодаль, – у меня у самого пронеслась в голове сумасбродная мысль: «Гляди-ка, наша молодая вдова в тягости!» А ведь эта мысль могла быть порождена только видом ее фигуры! Теперь, когда ты это услышал, ты едва ли удивишься тому, что слова княгини меня весьма озадачили, встревожили и, чего уж говорить, напугали!

– В таком случае, – отвечал князь, – надобно призвать врача или повитуху. Они либо опровергнут суждение княгини – возможно, слишком поспешное, – либо подтвердят наш позор.

В течение нескольких дней они колебались, не зная, на что решиться. Обоим вид Эрменегильды внушал подозрения, и окончательное решение они предоставили княгине. Та резко воспротивилась вмешательству врача – он, чего доброго, еще окажется болтливым, – а касательно другой помощи сказала, что она если и понадобится, то лишь месяцев через пять.

– Какой такой помощи? – в ужасе вскричал граф Непомук.

– Да, – возвысив голос, отвечала княгиня, – никаких сомнений больше быть не может. Либо Эрменегильда самая отъявленная лгунья, какой еще не видел свет, либо тут замешана некая неисповедимая тайна… Короче говоря, она в положении!

Окаменев от ужаса, граф Непомук лишился дара речи; потом, неимоверным усилием взяв себя в руки, он стал заклинать княгиню любой ценой выведать у Эрменегильды имя того несчастного, что навлек на их семейство неизгладимый позор.

– Эрменегильда, – сказала княгиня, – еще не подозревает, что я догадалась о ее состоянии. Все решится в ту минуту, когда я ей об этом скажу. Будучи застигнута врасплох, она либо сбросит лживую маску, либо же каким-то чудодейственным образом раскроется ее невиновность – хотя я даже и помыслить не могу, как это может случиться.

Не далее как вечером того же дня княгиня оказалась наедине с Эрменегильдою, чье материнство обнаруживалось с каждым часом все очевиднее. И тут княгиня, взяв обе руки бедняжки в свои, пристально посмотрела ей в глаза и сказала, как отрубила:

– Милочка, да ты в положении!

На это Эрменегильда, возведя к небу взгляд, будто просветленный неземным блаженством, воскликнула с неописуемым восторгом в голосе:

– О матушка, матушка, я знаю! Давно уже я почувствовала, что, хоть и пал дорогой мой супруг под злодейскими ударами жестоких врагов, мне все равно выпало на долю несказанное счастье! О да! Тот миг наивысшего земного счастья жив во мне, и возлюбленный супруг мой навсегда останется со мной, в этом бесценном залоге нашего сладостного союза!

Все поплыло перед глазами у княгини, и она сама чуть не лишилась рассудка. Непритворность тона Эрменегильды, ее восторг, неподдельная ее просветленность – все это не допускало и мысли о лицедействе, об обмане, – и однако только сумасшедший мог хоть на секунду поверить в подобный бред. Всецело во власти этой последней мысли, княгиня оттолкнула от себя Эрменегильду и гневно вскричала:

– Безумная! Фантастический сон привел тебя в состояние, несущее всем нам стыд и позор! И этими нелепыми сказками ты хочешь заморочить мне голову? Приди в себя! Вспомни досконально все, что происходило с тобою в те дни! Твое чистосердечное раскаяние, может быть, и примирит нас.

Обливаясь слезами, раздавленная горькой мукой, упала Эрменегильда на колени перед княгинею:

– Матушка, и ты тоже бранишь меня, называешь безумною, ты тоже не веришь, что наш союз со Станиславом освятила церковь? Но посмотри же на это кольцо на моем пальце! Да что я говорю? Ведь ты-то, ты знаешь о моем состоянии! Разве этого мало, чтоб убедить тебя, что я не безумная сновидица!

С глубочайшим удивлением осознала княгиня, что мысль о прегрешении даже и не приходила Эрменегильде в голову, что ее намека на это она даже не услышала, не поняла. Пылко прижав руки княгини к своей груди, Эрменегильда не переставала умолять ее поверить в существование ее супруга, коль скоро ее состояние не оставляет в этом ни малейших сомнений, и ошеломленная, совершенно обескураженная княгиня теперь уж и сама не знала, что ей сказать несчастной и что вообще предпринять, дабы разгадать тайну, здесь, несомненно, замешанную.

Лишь по прошествии нескольких дней княгиня объявила мужу и графу Непомуку, что у Эрменегильды, убежденной в том, что она беременна от супруга, невозможно выпытать ничего больше кроме того, во что она сама свято верит. Мужчины, разгневанные донельзя, бранили Эрменегильду лицемеркою, особливо же граф Непомук – он поклялся, что, если мягких средств будет недостаточно, чтобы отбить у этой сумасбродки охоту дурачить его пошлою басней, он прибегнет к крутым мерам. Княгиня на это возразила, что всякая такая мера будет лишь бессмысленной жестокостью, которая ни к чему не приведет. Она, княгиня, настаивает на своем убеждении, что Эрменегильда не притворяется, а всей душой верит в то, что говорит. «В мире, – продолжала княгиня, – существуют такие тайны, постичь которые нам решительно не дано. А что, если и впрямь чрезвычайно сильная энергия мысли способна вызвать также и физические последствия? Что, если духовное соединение Станислава и Эрменегильды в самом деле послужило причиной этого ее состояния, для нас непостижимого?»

Несмотря на весь свой гнев, на всю бедственность злосчастного положения, граф Непомук и князь не смогли удержаться от громогласного хохота, когда княгиня изложила эту свою мысль, которую мужчины назвали самой неземной из всех, какие когда-либо облекали плотское и человеческое эфирной дымкою. Княгиня, вспыхнув до корней волос, ответствовала, что грубым мужчинам подобных вещей не понять, что двусмысленное положение, в котором оказалось ее бедное и решительно, решительно невинное дитя, она находит недостойным и отвратительным и что единственным и наилучшим средством избавить бедняжку от злоречия и насмешек ее окружения будет путешествие, в которое она и намерена с ней отправиться. Граф Непомук был в высшей степени удовлетворен этим планом: уж коль скоро сама Эрменегильда не делала никакой тайны из случившегося, то для сохранения ее репутации, конечно же, надлежало удалить ее из круга родных и близких.

Порешив таким образом, все несколько успокоились. Граф Непомук, как только обрисовалась возможность утаить все от света, чья насмешка была для него горше яду, почти сразу и думать перестал о зловещей тайне, а князь верно рассудил, что при столь странном положении вещей, учитывая непритворность состояния духа Эрменегильды, оно и впрямь ничего лучше не придумать, как предоставить времени разрешение сей удивительной загадки. Только собрались они разойтись после окончания этого совета, как внезапное прибытие графа Ксаверия Р. повергло всех в новое смущение и новую тревогу. Разгоряченный скачкою, покрытый пылью с ног до головы, в лихорадочной спешке безумной страсти ворвался он в комнату и без всякого приветствия, в обход всех приличий, громовым голосом вскричал:

– Он мертв, граф Станислав! Ни в каком он не в плену! Его убили враги! Вот доказательства! – И с этими словами, извлекши пачку писем из-за пазухи, он сунул их в руки графу Непомуку. Тот, совершенно ошеломленный, начал их читать.

Княгиня заглянула в листки, пробежала лишь несколько строк и, воздев глаза к небу, всплеснула руками и горестно воскликнула:

– Эрменегильда! Бедное мое дитя! Какая неисповедимая тайна! – Она сразу обнаружила, что день гибели Станислава в точности согласуется с рассказом Эрменегильды – что все произошло именно так, как привиделось ей в тот роковой миг.

– Он мертв! – повторял Ксаверий, говоря торопливо и с жаром. – Эрменегильда свободна, а я люблю ее больше жизни, теперь ничто не стоит на моем пути, я прошу ее руки!

Граф Непомук не нашел в себе сил ответить, и первым заговорил князь. Он сказал графу Ксаверию, что в силу определенных обстоятельств сейчас решительно невозможно даже обсуждать его предложение, что он и увидеть Эрменегильду сейчас не может и что для него самое лучшее – снова удалиться так же быстро, как он пришел.

Ксаверий на это возразил, что о расстройстве духа Эрменегильды, о коем, вероятно, идет речь, он вполне осведомлен, но не считает это препятствием, тем более что, как он полагает, как раз его обручение с Эрменегильдой положит конец ее недугу.

Княгиня попыталась внушить ему, что Эрменегильда поклялась своему Станиславу в верности до гроба и потому отвергнет всякое другое предложение; кстати, ее и вообще сейчас нет в замке. Тут Ксаверий громко захохотал и ответил, что ему нужно только отцовское дозволение, а тронуть сердце Эрменегильды – это уж его забота. Возмущенный дерзкой назойливостью юноши, граф Непомук осадил его: напрасно-де он надеется сейчас на его отцовское дозволение и ему следует незамедлительно покинуть замок. Граф Ксаверий впился в него остановившимся взглядом, потом распахнул двери передней и крикнул наружу, чтобы Войцех внес его саквояж, распряг лошадей и отвел их в стойло. Вернувшись в залу, он бросился в кресло, стоявшее у окна, и заявил спокойно и твердо: пока он не увидит Эрменегильду и не поговорит с нею, лишь прямое насилие выгонит его из замка. Граф Непомук ответствовал, что в таком случае ему придется настроиться на весьма долгое пребывание, а вообще он, граф Непомук, в свою очередь просит дозволения ему покинуть замок.

Все они – граф Непомук, князь и княгиня – с этими словами вышли из залы, чтобы как можно скорее удалить Эрменегильду с глаз долой. Но случилось так, что она как раз в это время, совершенно противу обыкновения, вышла погулять в парк. Ксаверий, выглянув из окна, у которого он сидел, увидел вдали ее фигуру. Опрометью ринулся он в парк и нагнал Эрменегильду, когда она как раз входила в тот роковой павильон на южной стороне.

Ее беременность была видна уже почти всякому глазу. «О силы небесные!» – воскликнул Ксаверий, очутившись перед Эрменегильдой, а потом бросился к ее ногам и с самыми священными клятвами пылкой любви стал заклинать ее сделать его счастливейшим супругом в мире. Эрменегильда, не помня себя от ужаса и ошеломления, все-таки нашла в себе силы сказать ему, что злой рок привел его сюда, дабы нарушить ее покой, и что она, поклявшаяся своему возлюбленному Станиславу в верности до гроба, никогда, никогда не станет женой другого. Но Ксаверий продолжал молить и заклинать, и когда он в конце концов, обезумев от страсти, выкрикнул, что она обманывает сама себя, что она ведь уже однажды ему подарила сладчайшие мгновения любви, – когда он, вскочив с колен, попытался заключить ее в объятия, – тогда будто сама смерть глянула на него из ее глаз, и, оттолкнув его с презрением и гневом, она воскликнула:

– Жалкий, самовлюбленный глупец! Как не можешь ты уничтожить сладчайший залог моего союза со Станиславом, так и не сможешь ты соблазнить меня на клятвопреступление! Прочь с глаз моих!

Тогда Ксаверий выбросил кулак ей навстречу, дико расхохотался и вскричал с издевкою:

– Безумная, не сама ли ты преступила ту глупую клятву? Дитя, что лежит у тебя под сердцем, – это мое дитя, меня ты обнимала вот здесь, на этом самом месте, – моей любовницей ты была и останешься, если не возвышу тебя до звания своей супруги!

С адским пламенем в глазах посмотрела на него Эрменегильда, – потом взвыла:

– Изверг! – и рухнула наземь, будто сраженная наповал.

Словно гонимый всеми фуриями, помчался Ксаверий в замок; встретив княгиню, он в неистовом возбуждении схватил ее за руку и повлек за собой в залу.

– Она с отвращением отвергла меня – меня, отца ее ребенка!

– Ради всех святых! Ты? Ксаверий! О Господи! Говори же – как это случилось? – охваченная ужасом, восклицала княгиня.

– Пусть меня проклянут, – продолжал Ксаверий, несколько опомнившись, – пусть проклинает меня кто хочет, но если у него, как у меня, кипит кровь в жилах, то он, как и я, согрешит в такую минуту!.. Дело было так: я забрел в павильон и застал там Эрменегильду в странном состоянии, коего я не могу описать. Она лежала на канапе, будто в глубоком сне. Не успел я войти, как она поднялась, приблизилась ко мне, взяла меня за руку и торжественным шагом пошла вглубь павильона. Потом она опустилась на колени, я тоже, она начала читать молитву, и вскоре я понял, что она в воображении своем видит пред собою священника. Сняв с пальца кольцо, она протянула его священнику; я взял его, а свое золотое кольцо надел ей на палец; тогда она с выражением самой пылкой любви бросилась ко мне в объятия… Когда я убегал, она снова лежала в глубоком сне, без всяких признаков чувства…

– Ужасный человек! Какое чудовищное кощунство! – вне себя вскричала княгиня.

В это мгновение в залу вошли граф Непомук и князь; в нескольких словах им было сообщено о признании Ксаверия, и сколь же глубоко уязвлена была чувствительная душа княгини, когда мужчины нашли кощунственный поступок Ксаверия вполне простительным, тем более что своим обручением с Эрменегильдой он его и искупил.

– Нет! – воскликнула княгиня. – Никогда не отдаст Эрменегильда свою руку тому, кто, подобно коварному исчадию тьмы, осквернил чудовищным кощунством самую священную минуту ее жизни!

– Я полагаю, – возразил Ксаверий с гордой и холодной издевкою, – ей придется отдать мне свою руку, дабы спасти свою честь… Я остаюсь, и все образуется.

В эту минуту за дверью послышался глухой шум, и в залу внесли Эрменегильду; ее нашел садовник без чувств в павильоне. Несчастную положили на софу; прежде чем княгиня успела вмешаться, Ксаверий подбежал к Эрменегильде и взял ее за руку. С ужасным воплем – не с человеческим криком, нет, с воем дикого зверя – взвилась она с софы, изогнулась в отвратительной конвульсии и впилась в графа глазами, метавшими злобные искры. Тот пошатнулся, будто пораженный гибельной молнией, отпрянул и еле внятно пролепетал:

– Коня!

По знаку княгини его свели вниз.

– Вина! Вина! – не своим голосом вскричал он, опрокинул несколько бокалов кряду и, взбодренный таким образом, взмахнул на коня и ускакал прочь.

Состояние Эрменегильды все явственней грозило из тихого помрачения перейти в буйное помешательство, и тут только опомнились Непомук и князь, осознав всю чудовищность и неискупимость проступка Ксаверия. Хотели было послать за лекарем, но воспротивилась княгиня, убежденная, что тут разве что духовное утешение сможет помочь. Вместо врача, стало быть, появился монах-кармелит Киприан, духовник графского семейства. На удивление всем ему удалось пробудить Эрменегильду от отупелого бесчувствия. Более того – вскоре она совсем пришла в себя и успокоилась; вполне связно разговаривала она с княгинею, высказав пожелание удалиться после разрешения от бремени в цистерцианский монастырь в О., дабы провести там остаток дней своих в печали и покаянии. Отец Киприан покинул замок, но через несколько дней возвратился. За время его отсутствия князь Ц. написал письмо бургомистру города Л.; решено было, что Эрменегильда будет там дожидаться разрешения от бремени; отвезет ее туда аббатиса цистерцианского монастыря, родственница их семейства, а княгиня отправится в Италию и якобы возьмет с собой Эрменегильду.

В глубокую полночь остановился перед воротами замка экипаж, который должен был увезти Эрменегильду в монастырь. Сокрушенные горем, ожидали Непомук, князь и княгиня несчастную страдалицу, дабы проститься с нею. И вот она, закутанная в покрывало и ведомая за руку монахом, вошла в ярко освещенную свечами залу. Торжественным тоном Киприан возгласил:

– Сестра Селестина совершила тяжкий грех в мирской своей жизни, ибо кощунство диавола запятнало ее чистую душу, но нерушимый обет принесет ей утешение, покой и вечное блаженство! Никогда больше мир не увидит лика, чья красота привлекла диавола! Глядите: так Селестина начинает и завершает свое покаяние!

С этими словами монах поднял покрывало, и жгучей болью пронзило сердца всех присутствовавших, когда узрели они бледную маску смерти, навсегда сокрывшую ангельски прекрасный лик Эрменегильды!

Не в силах вымолвить ни слова, простилась она с отцом, а он, убитый неизбывным горем, не знал, как ему и жить теперь. Князь, бывший всегда человеком сдержанным, обливался слезами, и лишь княгине удалось огромным усилием воли подавить свой ужас перед этим чудовищным обетом и сохранить выдержку, сострадательную мягкость и спокойствие.

Никому не ведомо, как граф Ксаверий прознал о пребывании Эрменегильды в А. и даже о ее решении посвятить новорожденное дитя Господу. Похищением ребенка он немногого добился, ибо, когда он прискакал в П. и хотел поручить его заботам верной женщины, дитя оказалось не сомлевшим от холода, как он полагал, а мертвым. После этого граф Ксаверий бесследно исчез, и все решили, что он покончил счеты с жизнью.

Прошли многие годы. Однажды юный князь Болеслав Ц., совершая путешествие в Неаполь, оказался в окрестностях Позилиппо. Там в живописнейшей местности расположен монастырь камальдулов; князь поднялся к нему, дабы насладиться открывавшимся оттуда видом, который ему описывали как один из самых восхитительных во всем Неаполе. Только он собрался взойти на утес, выдававшийся в углу сада и рекомендованный ему как самая благоприятная точка наблюдения, как ему на глаза попался монах, сидевший прямо перед ним на большом камне; на коленях его лежал раскрытый молитвенник, взор устремлен был вдаль. Лицо его, еще сохранившее моложавость черт, искажалось следами глубоких страданий. По мере того как князь все пристальней вглядывался в монаха, какое-то смутное воспоминание поднималось в нем. Шаг за шагом подходил он ближе, и тут ему бросилось в глаза, что молитвенник составлен на польском языке. Тогда он заговорил с монахом по-польски; тот встрепенулся, полный ужаса, а когда увидел князя, быстро опустил капюшон на глаза и, словно гонимый злым духом, сорвался с места и скрылся в кустах. Князь Болеслав, рассказывая позже графу Непомуку об этом приключении, уверял, что монах этот был не кто иной, как граф Ксаверий Р.

Каменное сердце

Всякому путешественнику, который в хорошее время дня подъедет с южной стороны к городку Г., бросится в глаза стоящий направо от большой дороги красивый дом, диковинные пестрые зубцы которого возвышаются над темными кустами. Эти кусты окаймляют обширный сад, далеко раскинувшийся вниз по долине. Если ты будешь проезжать здесь, любезный читатель, то задержись немного в твоем пути и не пожалей нескольких монет, которые придется дать садовнику на водку. Выйди из экипажа и попроси показать тебе дом и сад, сказавши, что ты хорошо знал покойного владельца этой уютной усадьбы надворного советника Ройтлингера.

В сущности, ты не погрешишь против истины, если прочтешь до конца то, что я намерен тебе рассказать, ибо тогда, я надеюсь, надворный советник Ройтлингер так ясно предстанет перед твоими глазами со всеми своими странными поступками, как будто ты и в самом деле был с ним знаком… Ты увидишь, что снаружи дом этот имеет в качестве отделки старинные украшения; ты справедливо посетуешь на безвкусие и некоторую бессмысленность окраски стен, но, вглядевшись, заметишь, что от этих раскрашенных стен веет каким-то диковинным духом, и с некоторым таинственным страхом войдешь в широкий вестибюль.

На разделенных на полосы стенах увидишь ты нарисованные яркими красками арабески, изображающие диковинные сплетения фигур людей и животных, цветов, фруктов и камней, значение которых тебе покажется ясным без дальнейших объяснений.

В высокой зале в два света, занимающей всю ширину нижнего этажа, предстанет перед тобой в виде золоченых лепных фигур все то, что перед тем ты видел нарисованным. В первую минуту ты заговоришь об испорченном вкусе века Людовика Четырнадцатого и будешь бранить причудливость, преувеличенность, резкость и безвкусие этого стиля, но если ты хоть сколько-нибудь согласен со мной и у тебя нет недостатка в фантазии, что я всегда предполагаю, любезный читатель, то вскоре ты забудешь все свои справедливые упреки. В странной этой прихоти ты увидишь смелую игру мастера с образами, над которыми он умел неограниченно властвовать, и почувствуешь, что все здесь пронизано горькой иронией земной жизни, иронией, свойственной только смертельно раненым, страдающим, глубоким сердцам. Советую тебе, любезный читатель, побродить по маленьким комнаткам второго этажа, окружающим залу, как галереей, из окон которых можно смотреть в эту залу. Здесь украшения очень просты, но там и сям ты наткнешься на немецкие, арабские и турецкие надписи, имеющие необычный вид.

Потом ты пойдешь в сад, распланированный на старинный французский манер; ты увидишь длинные широкие дорожки, обрамленные высокими стенами из таксусов, и обширные боскеты; всюду статуи и фонтаны. Я не знаю, любезный читатель, почувствуешь ли ты вместе со мной строгий и торжественный характер этого сада и не предпочитаешь ли ты этому произведению искусства то безобразие, которое устраивают в наших так называемых английских садах посредством мостиков, ручейков, беседочек и гротиков. В конце сада ты наткнешься на мрачную рощу из плакучих ив, плакучих берез и печальных сосен. Садовник скажет тебе, что если посмотреть на этот лесок с высоты дома, то хорошо видно, что он имеет форму сердца. В центре его находится павильон из темного силезского мрамора, тоже имеющий форму сердца. Войди в него. Пол здесь выложен белыми мраморными плитами, а посредине – оправленный в белый мрамор темно-красный камень, изображающий сердце в натуральную величину. Наклонись – и заметишь высеченные на камне слова: «Здесь покоится…»

В этом павильоне, у темно-красного каменного сердца, еще не имевшего тогда никакой надписи, стояли в день Рождества Богородицы, в тысяча восемьсот… году высокий, представительный старик и пожилая дама, оба очень богато и красиво одетые по моде тысяча семьсот шестидесятого года.

– Как, мой милый советник, – обратилась к своему спутнику пожилая дама, – пришла вам в голову странная, чтобы не сказать – ужасная, мысль сделать в этом павильоне надгробный памятник своему сердцу, которое должно покоиться под красным камнем!

– Не будем говорить об этом, дорогая советница, – отвечал старый господин, – назовите это болезненной причудой раненого чувства или вообще как хотите, но знайте, что, когда я жестоко тоскую в этом богатом поместье, которое подбросила мне насмешливая судьба, как дают игрушку глупому ребенку, чтобы он утешился; когда вновь нахлынут на меня все пережитые страдания, я нахожу успокоение в этих стенах. Кровь моего сердца окрасила этот камень, но он холоден как лед; вскоре он будет лежать на моем сердце и охлаждать тот губительный пламень, который его пожирал.

Пожилая дама с глубокой печалью посмотрела на каменное сердце, склонилась над ним, и две большие жемчужные слезы упали на красный камень. Старый господин быстро схватил ее руку. Глаза его заблистали юношеским огнем, в его пламенном взгляде, как в далекой прекрасной стране, украшенной цветами и залитой отсветом вечерней зари, отражалось минувшее – время, полное любви и блаженства.

– Юлия! Юлия! И вы тоже могли так смертельно ранить это бедное сердце! – в голосе старого господина звучала глубокая скорбь.

– Не меня, – мягко, с нежностью проговорила старая дама, – не меня вините, Максимилиан! Что же оттолкнуло меня от вас, как не ваш упрямый, непримиримый нрав, ваша пугающая вера в предчувствия, в чудесное, в видения, предвещающие несчастия? Не это ли заставило меня отдать наконец предпочтение более мягкому и снисходительному человеку, как и вы, предлагавшему мне руку и сердце? Ах, Максимилиан! Ведь вы же должны были чувствовать, как искренно я вас любила, но ваше вечное самоистязание доводило меня до изнеможения!

Старый господин выпустил руку дамы со словами:

– О, вы правы, госпожа советница, я должен оставаться один, ни одно человеческое сердце не должно ко мне льнуть, все, все, что способно на любовь и дружбу, отскакивает от этого каменного сердца!

– Сколько горечи, – покачала головой пожилая дама, – сколько несправедливости по отношению к себе самому и к другим! Кто же не знает, что вы самый щедрый благодетель несчастных, самый непоколебимый поборник права; но какая злая судьба вселила в вашу душу эту недоверчивость, которая так часто в каком-нибудь слове, взгляде, невольном поступке прозревает несчастье?

– Разве не питаю я большой любви ко всему, что ко мне приближается? – произнес старый господин смягчившимся голосом и со слезами на глазах. – Но эта любовь разрывает мне сердце вместо того, чтобы его согревать!.. Ах, – продолжал он, возвысив голос, – неисповедимому духу мира заблагорассудилось наделить меня даром, который, отнимая меня у смерти, тысячу раз меня убивает. Подобно Вечному жиду, вижу я Каиново клеймо на челе лицемерного бунтовщика и тайные предостережения, которые, как детские загадки, часто подбрасывает нам на дороге таинственный властелин мира, которого мы называем случаем. Прекрасная женщина смотрит на нас светлыми, ясными глазами Изиды, но того, кто не разгадает ее тайну, схватит она сильными львиными когтями и низвергнет в пропасть.

– Вот опять, – воскликнула пожилая дама, – опять эти ужасные сны! Где теперь милый, прелестный мальчик, сын вашего младшего брата, которого вы несколько лет назад так радушно приняли и в котором зарождалось для вас столько любви и утешения?

– Я выгнал его, – сурово ответил старый господин, – это был злодей, змея, которую я пригрел у своего сердца на свою погибель!

– Шестилетний мальчик – злодей?! – переспросила пораженная дама.

– Вы знаете, – продолжал старый господин, – историю моего младшего брата, вы знаете, что он много раз обманывал меня, как последний мошенник, что в груди его умерло братское чувство и все мои благодеяния обращал он в оружие против меня. Однако, несмотря на все его неутомимые старания, ему не удалось погубить мою честь и жизнь. Вы знаете, как через много лет, впав в крайнюю нужду, он явился ко мне, как притворился, что переменил свой образ жизни и почувствовал ко мне любовь, как я его берег и лелеял, как он воспользовался потом своим пребыванием в моем доме для того, чтобы некоторые документы… но довольно об этом. Мне понравился его сын, и я оставил мальчика у себя, когда этот подлец, мой брат, вынужден был скрыться, ибо открылись все его козни, которые имели целью вовлечь меня в процесс, гибельный для моей чести. Предостерегающий знак судьбы избавил меня от злодея.

– Этот знак судьбы был, вероятно, один из ваших злых снов, – грустно заметила дама.

– Выслушайте и судите сами! Вам известно, что дьявольские проделки моего брата нанесли мне самый жестокий удар, который я когда-либо испытывал. Быть может… но умолчу об этом. Быть может, той болезни души, которая тогда меня настигла, можно приписать мысль приготовить в этой роще место для могилы моего сердца. И я сделал это! Лесок в форме сердца был уже посажен, павильон построен, рабочие начали выкладывать мрамором пол. Я вошел в павильон посмотреть, как идет дело. И вот я замечаю, что в некотором отдалении мальчик, которого звали, как и меня, Макс, с прыжками и громким смехом катит что-то по земле. Мрачное подозрение закралось мне в душу. Я подошел к мальчику – и застыл на месте: он играл с красным камнем, вытесанным в форме сердца! «Мальчик, ты играешь с моим сердцем, как твой отец!» – с этими словами я в ужасе отшатнулся, когда он со слезами на глазах подошел ко мне. Мой управляющий получил приказание удалить мальчика. Больше я его не видел.

– Ужасный человек! – воскликнула пожилая дама.

А старый господин, вежливо поклонившись, промолвил: «Грубые штрихи судьбы не подвластны утонченному дамскому суждению», – взял ее под руку и вывел из павильона в рощу, а потом в сад.

Старый господин был надворный советник Ройтлингер, а дама – тайная советница Ферд. Сад являл собою замечательнейшую и несколько комическую картину. Там собралось общество старых господ – тайных и надворных советников с семействами, приехавших из соседнего города. Все, даже молодые люди и барышни, были одеты по моде тысяча семьсот шестидесятого года: большие парики, высокие завивки, узкие платья, фижмы и так далее. Это производило впечатление тем более странное, что характер сада вполне соответствовал этим костюмам. Всем казалось, что они точно по мановению волшебной палочки перенеслись в далекое прошлое. Этот маскарад был идеей Ройтлингера. Он имел обыкновение каждые три года, в день Рождества Богородицы, устраивать в своем имении праздник старого времени и приглашал всех, кто только пожелает явиться, с непременным условием, что каждый гость облечется в соответствующий костюм. В распоряжение молодых людей, которым трудно было соорудить себе такие одежды, Ройтлингер предоставлял свой собственный богатый гардероб. Очевидно, этот праздник, длившийся два или три дня, напоминал старому советнику его юность…

В одной из боковых аллей встретились Эрнст и Вилибальд. Оба некоторое время молча разглядывали друг друга, а потом разразились громким хохотом.

– Ты представляешься мне кавалером, бредущим по лабиринту любви, – сказал Вилибальд.

– А мне сдается, что я уже встречал тебя в какой-то азиатской стране.

– Но, право же, – продолжал Вилибальд, – идея старого советника недурна. Он хочет мистифицировать себя самого и воскресить время, в котором жил полной жизнью, хотя он и теперь еще бодр и силен, удивительно молод душой, способен заткнуть за пояс многих преждевременно отупевших юношей своей впечатлительностью и фантастическим умом. И он может не волноваться, что кто-нибудь изменит своему костюму словом или жестом. Смотри, как женственно выступают наши молодые дамы в своих фижмах, как умеют они пользоваться веером. И меня самого охватил совершенно особый дух старинной галантности, когда поверх своей прически а la Titus я нахлобучил парик. Как только я увидел это милейшее дитя, меньшую дочь тайного советника Форда прелестную Юлию, что-то заставило меня с покорным видом подойти к ней и объясниться следующим образом: «Прекраснейшая Юлия! Когда же обрету я давно желанный покой, дарованный твоей взаимностью? Ведь невозможно, чтобы в храме такой красоты обитал лишь каменный бог. Мрамор портится от дождя, а бриллиант смягчается кровью. Твое же сердце хочет уподобиться наковальне, которая только твердеет от ударов. Чем сильнее удары моего сердца, тем бесчувственнее становишься ты. О, как хочу я быть предметом твоих взоров, посмотри, как пылает мое сердце, как душа моя жаждет освеженья, которое может дать ей только твое расположение. Ах! Ужели ты огорчишь меня молчанием, бесчувственная? Ведь и мертвые скалы отвечают вопрошающим звуками эха, а ты не хочешь удостоить безутешного никаким ответом? О, прелестная!..»