Текст книги "Ночные этюды"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Сердобольная хозяйка, донельзя встревоженная тем, что станется с Селестиной и что теперь вообще с ней делать, переборола свой ужас пред страшной маскою смерти и поспешила в светелку на помощь несчастной. Каково же было ее удивление, когда она нашла Селестину безмолвно и недвижно стоящею посреди комнаты, подобно статуе, с бессильно свисавшими руками. Она попробовала заговорить с нею – ни слова в ответ. Не в силах выносить долее вид маски, она набросила на нее покрывало, подобрав его с полу, – ни единого движения в ответ. Селестина впала в состояние остолбенения, была словно автомат, и это наполнило сердце хозяйки новым страхом и новой мучительной тревогой; с жаром молила она Господа, чтоб избавил он ее наконец от зловещей гостьи.

Просьба ее в то же мгновение была услышана, потому что у ворот дома остановился экипаж, тот самый, на коем привезена была Селестина. Из него вышла аббатиса, а с нею князь Ц., высокий благодетель престарелого бургомистра. Узнавши о том, что произошло, он молвил очень мягким и спокойным голосом: «Что ж, стало быть, мы опоздали. Видно, такова Господня воля». Селестину увели вниз; по-прежнему застылая и онемелая, без единого признака собственной воли, тем паче своеволия, дала она себя увести и усадить в карету, быстро умчавшуюся. А у старика и всего его семейства на душе было так, словно наконец-то они очнулись от тяжкого, дурного сна, их угнетавшего.

Вскоре после того, как в доме А-ского бургомистра произошли описанные события, в цистерцианском женском монастыре в О. была с необычными почестями погребена некая сестра-мирянка, и прошел неясный слух, что мирянка эта была графиней Эрменегильдой К., о коей полагали, что она уехала в Италию с сестрою своего отца, княгиней Ц. В это же время в Варшаве объявился граф Непомук К., отец Эрменегильды, о коем стало известно, что он, сохранив за собою лишь небольшое имение на Украине, все свои остальные – и весьма обширные – поместья отказал по дарственной в полное владение двум сыновьям князя Ц., своим племянникам. Будучи спрошен однажды о наследной доле своей дочери, он возвел печальные, полные слез глаза к небесам и глухо ответствовал: «Она уже обрела свою долю!» Нимало не обинуясь, он подтвердил слухи о кончине Эрменегильды в монастыре О. и поведал о злосчастном роке, тяготевшем над нею и до срока сведшем ее, страдалицу и мученицу, в могилу. Многие патриоты, удрученные, но не сломленные крушением отчизны, не раз еще пытались потом вовлечь графа в новые тайные союзы, ставившие своей целью восстановление польского государства, но нашли они не пылкого воителя за свободу и отечество, прежде с неколебимым мужеством поддерживавшего любое дерзновенное начинание, а беспомощного, терзаемого мукою старца, который, отдалившись от всех мирских дел, помышлял лишь о том, чтобы схоронить себя в глубочайшем и полном одиночестве.

А в былые времена, когда, после первого раздела Польши, подготовлялось восстание, родовое поместье графа Непомука К. служило местом тайных собраний для патриотов. Там во время торжественных трапез воспламенялись сердца на борьбу за возрождение падшей отчизны. Там, подобно ангельскому посланнику небес, благословляющему святое дело, появлялась Эрменегильда в кругу юных героев. По обыкновению женщин своей отчизны, она принимала живейшее участие во всем, даже и в политических обсуждениях, и, глубоко проникая в суть обстоятельств и верно их оценивая, она в свои неполные семнадцать лет, часто противу общего гласа, высказывала суждения, отличавшиеся самой необычайной рассудительностью и большею частию решавшие дело. А рядом с нею никому другому не был столь свойствен дар мгновенного проникновения в суть вещей и на редкость вразумительного и четкого ее изъяснения, как графу Станиславу Р., пылкому, талантливому юноше двадцати лет от роду. Часто приходилось Эрменегильде и Станиславу наедине в горячих спорах обсуждать насущные дела патриотов, проверять, принимать или отвергать одни предложения, выставлять другие, и нередко даже многоопытные мужи, умудренные в государственных делах, собравшись на совет, признавали результаты оных обсуждений между девушкой и юношей за самое толковое и разумное, что надлежало предпринять.

При таком положении дел сама собой зародилась и взлелеялась мысль о более тесном союзе между молодыми людьми, в чьих удивительных дарованиях все видели залог грядущего спасения отчизны. Породнить оба семейства представлялось в политическом рассуждении тем более важным, что они, по расхожему мнению, одушевлялись различными интересами, подобно многим другим польским фамилиям в ту пору. Эрменегильда, проникшись этим убеждением, восприняла предназначенного ей супруга как дар отчизны, и патриотические собрания в поместье ее отца увенчаны были торжественным обручением.

Как известно, поляки потерпели неудачу; поражение Костюшко ознаменовало крах предприятия, вдохновлявшегося самонадеянностью и слишком нерасчетливым упованием на рыцарскую верность. Граф Станислав, коему самой его военной карьерой, молодостью и отвагой предназначено было место в войске, сражался как лев. Еле избежав позорного плена, смертельно раненный, вернулся он с поля битвы. Одна лишь мысль об Эрменегильде привязывала его теперь к жизни, в ее объятиях надеялся он найти утешение и вновь обрести утраченную надежду.

Не успев еще как должно оправиться от своих ран, поспешил он в поместье графа Непомука – чтобы там получить новую, горчайшую рану. Эрменегильда встретила его презрительною издевкою. «И это герой, намеревавшийся принять смерть в боях за отчизну?» – воскликнула она, завидев его; в неразумном ослеплении своем она будто принимала жениха за одного из тех рыцарей-паладинов легендарных времен, что одним своим мечом уничтожали целые полчища врагов. Граф пытался убедить ее, что не в силах человеческих было противостоять яростному всепоглощающему потоку, обрушившемуся на отечество, он молил и заклинал ее всею силою пламенной любви – ничто не помогало; Эрменегильда – как будто лишь неистовою сумятицей государственных и политических смут способно было воспламениться ее ледяное сердце – осталась при своем решении: она отдаст свою руку графу Станиславу лишь тогда, когда будут изгнаны чужеземцы из отчизны.

Слишком поздно понял граф, что Эрменегильда никогда его не любила, – равно как и осознал, что условие, ею выставленное, либо вообще никогда не осуществится, либо осуществится лишь по прошествии немалого времени. Дав возлюбленной клятву верности до гробовой доски, он покинул ее и поступил на службу к французам, вскоре отправившись вместе с их армией в итальянскую кампанию.

О польских женщинах идет молва, что их натура чрезвычайно прихотлива и переменчива. Глубокое чувство, самозабвенное легкомыслие, стоическое самоотвержение, пылкая страсть, ледяная холодность – все это, в беспорядке перемешанное в глубинах души, порождает на поверхности причудливо-зыбкое мельтешенье, игру – так неверными бликами мерцают вечно бегущие волны ручья, всколыхнутого в самых глубинах.

Равнодушно простилась Эрменегильда со своим суженым, но не прошло и двух дней, как ее охватила такая невыразимая тоска, какую порождает лишь самая пылкая любовь. Отгремела буря войны, провозгласили амнистию, польских офицеров выпустили из плена. Многие соратники Станислава начали один за другим объявляться в графском поместье. С глубокой скорбью вспоминали они о тех несчастливых днях, но и снова зажигались одушевлением, когда повествовали о львиной отваге, с какою сражались все они, особливо же Станислав. Однажды он, когда битва казалась уже проигранною, повернул отступающие батальоны и снова повел их в бой, и со своею конницей ему удалось прорвать вражеские ряды. Судьба сражения снова заколебалась, но тут его настигла пуля, и с возгласом: «Отчизна! Эрменегильда!» – он рухнул с коня, обливаясь кровью. Каждое слово этой повести кинжалом вонзалось в сердце Эрменегильды. «О, я не знала, что несказанной любовью любила его с первого взгляда! Какое дьявольское ослепление нашло на меня, бедную, как могла я подумать, что смогу прожить без него, без единственной моей отрады! И я сама послала его на смерть! Он уже не вернется!»

Так убивалась Эрменегильда, и жалобы ее разрывали всем душу. Бессонными ночами, терзаемая непрестанной тревогой, бродила она, как призрак, по парку и, будто надеясь, что ночной ветер донесет ее слова до далекого возлюбленного, взывала: «Станислав, Станислав! Вернись ко мне! Это я, Эрменегильда, зову тебя! Услышь меня! Вернись ко мне, иначе изойду я, безутешная, тоскою, умру от отчаяния и горя!»

Столь возбужденное состояние Эрменегильды грозило совершенно перейти в чистое помешательство, выражаясь в нескончаемых безрассудствах. Граф Непомук, терзаемый горем и страхом за любимое дитя, возложил было надежды на действенную врачебную помощь, и ему в самом деле удалось найти врача, который согласился провести некоторое время в имении и надзирать за больной. Но хотя его лечебная метода, более психическая, нежели физическая, была весьма тщательно продумана и некоторых видимых результатов ее никоим образом нельзя было отрицать, возможность полного выздоровления оставалась сомнительной, ибо после долгого затишья вдруг совершенно неожиданно возобновлялись самые диковинные пароксизмы.

Одно необычайное происшествие придало делу новый оборот. Как-то раз Эрменегильда, недовольная своим уланчиком – кукольным солдатиком, коего она обычно прижимала к груди, как возлюбленного, и называла самыми ласковыми именами, – побежала на кухню и швырнула его в печку, потому что он на сей раз решительно отказывался петь «Podrosz twoia nam niemila, railsza przyiazn w Kraiwbyla…»[25]25
  Не мило нам твое путешествие, милей была твоя дружба на родине (пол.).


[Закрыть] и т. п. Возвращаясь из этой экспедиции в свою комнату, она, проходя через переднюю, услышала позади быстрые шаги и звон шпор. Обернувшись, она увидела офицера в полной униформе французской пехотной гвардии, с левой рукою на перевязи, – бросилась к нему с громким вскриком: «Станислав, мой Станислав!» – и без чувств упала в его объятия. Офицер, будто пригвожденный к земле, застыл от ошеломления и здоровой рукой не без труда удерживал Эрменегильду, поскольку росту она была высокого, сложения пышного и тяжесть составляла немалую. Прижимая ее к себе все крепче и чувствуя биение ее сердца у своей груди, он не мог не признаться себе, что это одно из восхитительнейших приключений, им когда-либо пережитых. Так пробегали секунды за секундою; совершенно воспламененный любовным жаром, что тысячью электрических искр излучался из очаровательного существа, покоившегося в его объятиях, офицер уже покрывал горячими поцелуями милые уста. За этим занятием его и застал граф Непомук, вышедший из своих покоев. Он также вскричал с неописуемой радостью в голосе: «Граф Станислав!» Тут Эрменегильда пробудилась из забытья и страстно его обняла, вновь самозабвенно восклицая: «Станислав! Любимый мой! Мой супруг!»

С пылающим лицом, весь дрожа и не помня себя, офицер отступил на шаг, высвобождаясь из бурных объятий Эрменегильды.

– Это счастливейшее мгновение в моей жизни… Но не могу долее упиваться блаженством, доставляемым мне токмо ошибкою… Я не Станислав… Ах, я не он!

Так говорил офицер, робея и запинаясь; в ужасе отпрянула от него Эрменегильда; пристально вглядевшись в офицера и убедившись, что была обманута сходством с ее возлюбленным – сходством, надо сказать, совершенно удивительным, – она с жалостным воплем метнулась прочь.

Когда офицер открылся, оказавшись графом Ксаверием Р., младшим кузеном Станислава, граф Непомук поначалу даже поверить не мог, что за столь короткое время мальчик превратился в крепкого, ладного юношу. Конечно, свое дело сделали и тяготы войны, придав всей фигуре молодого человека большую мужественность, нежели то было бы возможно в обычных условиях. Как обнаружилось, граф Ксаверий вместе со старшим кузеном покинул отечество, поступил, как и он, на службу к французам и сражался в Италии. Едва достигнув в ту пору осьмнадцати лет, он, однако, вскоре показал себя столь хладнокровным и вместе отчаянно-храбрым воином, что полководец, у коего он был под началом, возвысил его до адъютанта, а теперь он, двадцатилетний юноша, был уже в чине полковника. Полученные в боях раны принуждали его к временному отдыху. Он возвратился на родину, а поручения Станислава к возлюбленной привели его в имение графа Непомука, где его приняли так, будто он и есть сам возлюбленный.

Граф Непомук вместе с врачом приложили все мыслимые усилия, дабы успокоить Эрменегильду, которая, будучи совершенно раздавлена стыдом и горестным разочарованием, отказывалась переступать порог своей комнаты, пока граф Ксаверий находится в доме, – но все усилия были тщетны.

Ксаверий был вне себя от того, что ему, похоже, больше не суждено было видеть Эрменегильду. Он написал ей, что без вины несет слишком жестокую кару за столь несчастливое для него сходство. Но не одного только его, а и ее возлюбленного Станислава затрагивают прискорбные следствия той злосчастной минуты, ибо он, вестник беззаветной любви, лишен теперь возможности вручить ей самой, как было должно, привезенное письмо от Станислава и еще в личной беседе прибавить к нему все то, что Станислав не успел написать в спешке расставания. Камеристка Эрменегильды, привлеченная им на свою сторону, взялась в подходящий момент передать это послание, и то, что не удалось ни отцу, ни врачу, удалось красноречивому Ксаверию. Эрменегильда решилась встретиться с ним.

В глубоком молчании, с опущенным долу взглядом приняла она его в своих покоях. Ксаверий приблизился к ней тихим, неуверенным шагом, сел напротив софы, на которой она сидела, но, подавшись со стула вперед, он больше стоял пред ней на коленях, нежели сидел, и в самых трогательных выражениях, таким тоном, будто принужден был сам себя обвинять в тягчайшем преступлении, умолял ее не возлагать на него вину за ошибку, случайно позволившую ему испытать блаженство, уготованное его возлюбленному другу. О нет, не его – самого Станислава обнимала она в блаженный миг свидания. Он передал ей письмо и начал рассказывать о Станиславе: как он с поистине рыцарской верностию даже и в кровавых битвах вспоминал о даме своего сердца, как он хранил в своей груди пламенную любовь к свободе и отечеству и прочее. С оживлением и жаром рассказывал Ксаверий – и увлек своей повестью Эрменегильду: весьма скоро преодолев всякую робость, она неотрывно смотрела на него чарующим взором своих прекрасных глаз, так что он, новый Калаф, пораженный взглядом Турандот, весь трепеща от несказанного блаженства, лишь с трудом удерживал нить повествования. Сам того не сознавая, в мучительных попытках противоборствовать страсти, что готова была снова разгореться ярким огнем, он увлекся пространным описанием сражений. Он говорил о кавалерийских атаках – о прорванных фронтах – о захваченных батареях. Эрменегильда нетерпеливо прервала его, воскликнув: «Ах, довольно о кровавых сценах этого адского действа! Скажи мне… Скажи мне только, что он любит меня, что мой Станислав любит меня!»

Тогда Ксаверий, вдруг поддавшись дерзновению, схватил руку Эрменегильды и страстно прижал ее к груди. «Так слушай же его самого, твоего Станислава!» – вскричал он, и из уст его полились заверения самой пылкой любви, на какую только способна безумная, испепеляющая страсть. Он упал к ногам Эрменегильды, она заключила его в объятия, – но когда он, мгновенно вскочив, прижал ее к груди, его вдруг резко оттолкнули. Эрменегильда устремила на него странно неподвижный взгляд и глухим голосом произнесла: «Самонадеянный паяц! Даже если я оживлю тебя теплом своей груди, ты все равно не станешь Станиславом! Ты никогда им не станешь!» И, сказавши это, она тихим, медленным шагом удалилась из комнаты.

Слишком поздно осознал Ксаверий свою опрометчивость. Что он до безумия влюблен в Эрменегильду, нареченную своего друга и родича, – это он понимал слишком ясно, однако ясно ему было и то, что с каждым шагом, который он решится предпринять в пользу безрассудной своей страсти, он лишь тем горше будет упрекать себя в вероломном предательстве по отношению к другу. Он принял героическое решение тотчас же уехать, не повидавшись с Эрменегильдой, и даже настолько преуспел в его осуществлении, что в следующую минуту уже приказал укладывать свои вещи и запрягать лошадей. Граф Непомук несказанно удивился, когда Ксаверий стал с ним прощаться, и всячески пытался удержать его; но с твердостию, вызванной скорее неким судорожным усилием, нежели подлинной силою духа, Ксаверий стоял на своем, заверяя, что особые обстоятельства понуждают его уехать. Уже застегнувши портупею, с походной фуражкою в руке стоял он посреди комнаты, слуга с плащом ждал в передней, у ворот нетерпеливо ржали кони.

Тут вдруг растворилась дверь, и вошла Эрменегильда; с неописуемой грацией приблизилась она к графу и, одарив его самой пленительной улыбкой, молвила: «Вы уезжаете, милый Ксаверий? А я надеялась еще столько услышать о возлюбленном моем Станиславе!.. Знаете ли вы, что ваши рассказы доставляют мне чудное утешение?» Залившись краской, Ксаверий опустил глаза; все уселись; граф Непомук снова и снова уверял, что никогда в последние месяцы не видел Эрменегильду столь радостной и оживленною. По его знаку – уже подошло время – накрыли стол к ужину, в этой же комнате. Благороднейшее венгерское вино заискрилось в бокалах, и, с пылающими щеками, Эрменегильда отпила глоток из полного кубка и провозгласила тост, в память возлюбленного, за свободу и отечество… «Ночью я уеду», – подумал про себя Ксаверий и даже спросил по окончании ужина, заложен ли экипаж. «Экипаж?» – удивился слуга. Оказалось, что он давно уже, по приказанию графа Непомука, распряжен и поставлен в сарай, лошади кормятся, а Войцек храпит на соломе. Пришлось Ксаверию смириться.

Неожиданное явление Эрменегильды убедило графа, что остаться ему не только возможно, но будет даже и благоразумно и приятно, а вслед за этим убеждением пришло и другое: прежде всего надобно побороть самого себя, то есть совладать с порывами собственной страсти, ибо они, возбуждая и без того болезненное состояние духа Эрменегильды, в конечном счете наибольший урон принесут лишь ему, Ксаверию. Каким образом все сложится дальше (так заключил Ксаверий свои рассуждения), захочет ли сама Эрменегильда, пробудясь от своих грез, предпочесть отрадное настоящее мрачному будущему – это все зависит от сочетания взаимовлияющих обстоятельств, и ни о какой неверности, ни о каком нарушении долга дружбы тут думать не стоит.

Когда Ксаверий на другой день снова увидел Эрменегильду, он сумел и впрямь подавить свою страсть, тщательно избегая самомалейших порывов чувства, кои могли бы взбудоражить его чересчур горячую кровь. Оставаясь в границах наистрожайших приличий, порою держась даже ледяной церемонности обращения, он лишь придавал беседе аромат той галантности, что в подслащенном виде преподносит женщинам самый губительный яд. Этот двадцатилетний юноша, совершенно неопытный в делах любви, но руководимый безошибочным чутьем на греховное, развил постепенно искусство опытного соблазнителя. Говорил он исключительно о Станиславе, о его невыразимой любви к милой невесте, но ухитрялся всегда сделать так, чтобы сквозь разожженное этими речами пламя просвечивал его собственный образ, так что Эрменегильда, в крайнем смятении, и сама не знала, как разделить оба эти образа – отсутствующего Станислава и наличествующего Ксаверия. Весьма скоро до глубины души взволнованная Эрменегильда уже и не могла обходиться без общества Ксаверия, и их теперь почти все время видели вместе, словно парочку воркующих любовников.

За этой привычкою Эрменегильда все более преодолевала свою робость, и все более переступал Ксаверий границы той ледяной церемонности, на которую он вначале с мудрой предусмотрительностью себя обрек. Рука об руку гуляли Эрменегильда с Ксаверием в парке, и без тени смущения оставляла она ему свою ладонь, когда он, сидя подле нее в комнате, повествовал о ее счастливом избраннике Станиславе. Что же до графа Непомука, то во всем, что не имело касательства к государственным делам и к заботам отечества, взгляд его, надо признать, не проницал потаенные глубины, удовлетворяясь тем, что лежало на поверхности вещей; мимолетные образы жизни лишь отражались на секунду в его душе, наглухо закрытой для всех прочих впечатлений, и тут же бесследно исчезали. Не подозревая, что творится в душе Эрменегильды, он почитал благой приметой, что она наконец-то сменила кукольных солдатиков, представлявших любимого в ее воспаленных безрассудных фантазиях, на живого юношу из плоти и крови, и полагал себя куда каким хитрецом в предвидении того, как однажды Ксаверий, который в роли зятя был ему не менее любезен, совершенно заступит место Станислава. Да он уж и не думал больше о верном Станиславе. Ксаверий тоже воспрянул духом, поскольку по прошествии нескольких месяцев Эрменегильда, как ни казалось все ее существо поглощенным памятью о Станиславе, стала, по всей видимости, обнаруживать большую благосклонность к тому, что Ксаверий все ближе подступал к ней с собственными искательствами.

Однажды утром Эрменегильда заперлась с камеристкой в своих покоях и не велела никого к себе допускать. Граф Непомук почел это свидетельством нового приступа пароксизма, который скоро уляжется. Он попросил графа Ксаверия, ради блага Эрменегильды, воспользоваться по такому случаю влиянием, которое он на нее приобрел. Каково же было его удивление, когда Ксаверий не только решительно отказался искать доступа к Эрменегильде, но и вообще обнаружил во всем своем поведении странную перемену. Прежде не прочь даже и попетушиться, он теперь выглядел запуганным, будто ему всюду мерещились привидения, голос его то и дело срывался, речи были тусклы и несвязны. Он говорил, что непременно должен уехать в Варшаву, что Эрменегильду он, наверное, никогда больше не увидит, что ее странности в последнее время внушали ему трепет и ужас, что он отказался от всех упований на любовь и счастье, что ему, к глубочайшему его стыду, лишь граничащая с помешательством верность Эрменегильды открыла все вероломство его помыслов по отношению к другу и что единственное для него спасение в том, чтобы бежать отсюда как можно скорее. Граф Непомук ничегошеньки не понял, решил только, что безумные фантазии Эрменегильды передались теперь и молодому человеку, но как он ни старался ему это втолковать, все было тщетно. Чем настойчивей убеждал он Ксаверия в необходимости исцелить Эрменегильду от всех огорчительных причуд и, следовательно, увидеться с нею, тем решительней противился Ксаверий. Препирательствам был положен скорый конец, когда Ксаверий, будто гонимый невидимой могущественной силой, опрометью ринулся вниз по лестнице, вскочил в экипаж и умчался прочь.

Граф Непомук, донельзя огорченный и раздосадованный поведением Эрменегильды, больше о ней не заботился; так и случилось, что она много дней провела запершись в своей комнате, в обществе одной лишь камеристки, и никто ей не докучал.

В один прекрасный день, когда Непомук сидел у себя в кабинете, погруженный в глубокие раздумья, весь под впечатлением подвигов того мужа, коему поляки тогда поклонялись, словно языческому кумиру, дверь вдруг отворилась, и в комнату вошла Эрменегильда – в траурном облачении, под глубоко ниспадавшим вдовьим покрывалом. Медленной торжественной поступью приблизилась она к графу, опустилась пред ним на колени и заговорила дрожащим голосом:

– О отец мой! Граф Станислав, мой возлюбленный супруг, ушел в мир иной… Он пал героем в кровавой битве; пред тобою его злополучная, безутешная вдова!

Граф Непомук тем более почел это за новый приступ душевного недуга Эрменегильды, что накануне как раз получено было известие о выздоровлении графа Станислава. Он ласково поднял Эрменегильду с колен, приговаривая:

– Успокойся, милая дочь моя, Станислав в добром здравии, он скоро примчится в твои объятия!

Тут Эрменегильда тяжко вздохнула, будто перед кончиной, и, терзаемая невыносимой мукой, без чувств откинулась на подушки софы рядом с отцом. Но уже через несколько секунд она снова пришла в себя и заговорила с удивительным спокойствием и самообладанием:

– Позволь, дорогой мой отец, рассказать тебе, как все случилось; ты должен знать это – и тогда ты поймешь, что пред тобою в самом деле вдова графа Станислава Р. Узнай же, что неделю назад, с наступлением сумерек, отправилась я в павильон на южной стороне нашего парка. Все мое существо, все мои мысли обращены были к любимому; и, сидя в павильоне, я почувствовала, что глаза мои непроизвольно закрываются и я погружаюсь – нет, не в сон, а в некое странное состояние, которое я не могу назвать иначе, как сон наяву. Но вскоре вокруг меня будто засверкали молнии и загрохотали громы, послышался неистовый шум битвы, совсем рядом раздавались выстрел за выстрелом. Я очнулась от своего забытья, и каково же было мое изумление, когда я обнаружила, что нахожусь в воинской палатке. Предо мной стоял на коленях он сам… мой Станислав! Я заключила его в объятия, прижала к груди. «Благодаренье Господу, – воскликнула я, – ты жив, ты мой!» А он сказал, что я сразу после обручения погрузилась в глубокий обморок, – и я, глупая, только при этих его словах вспомнила, что отец Киприан – а он как раз в эту минуту направлялся к палатке – нас только что обвенчал в часовне, находившейся неподалеку, обвенчал под грохот орудий и грозный гул близкого сражения. Не могу описать того блаженного чувства, с каким я вновь обняла супруга; неведомый дотоле восторг, радость осчастливленной женщины пронизала все мое существо… я будто впала в беспамятство… Но тут вдруг ледяным холодом дохнуло на меня – я открыла глаза – о ужас! Вокруг кипела неистовая сеча – предо мною пылала палатка, из которой меня, вероятно, успели вынести, – Станислав в кольце вражеских всадников – друзья бросаются ему на помощь – но поздно! Один из всадников наносит ему удар со спины и повергает наземь с коня!

Тут Эрменегильда, сокрушенная непереносимым горем, снова потеряла сознание. Непомук поспешил было за подкрепляющими средствами, но они не понадобились: поразительным усилием воли Эрменегильда взяла себя в руки.

– Да исполнится воля Всевышнего! – произнесла она глухим, торжественным голосом. – Не подобает мне причитать и стенать; мой долг – оставаться верной супругой до гроба, и никакие мирские узы не разлучат меня с ним. Скорбеть о нем, молиться за его и наше общее спасение – вот отныне мой удел, и ничто меня от него не отвратит.

Граф Непомук имел все основания полагать, что подспудный гнет безумия, тяготивший душу Эрменегильды, нашел себе выход в том лихорадочном видении, и, поскольку тихая, монашески-умиротворенная скорбь ее о супруге не грозила никакими новыми бурными и опасными вспышками, он вполне примирился с этим новым состоянием, коему, как он был уверен, скорое прибытие графа Станислава положит конец. Если же случалось Непомуку иной раз обмолвиться о фантазиях и видениях, Эрменегильда горько усмехалась, а потом прижимала к губам золотое кольцо, которое носила на пальце, и орошала его горючими слезами. С удивлением заметил Непомук, что кольцо это и впрямь было совсем ему незнакомым: он никогда прежде не видел его у дочери; но так как возможны были тысячи случаев, вследствие коих оно могло оказаться у ней, то ему даже и в голову не пришло провести дальнейшие изыскания.

Важнее было для него пришедшее дурное известие, что граф Станислав попал в плен к врагам. Эрменегильдой же овладел какой-то новый недуг; часто жаловалась она на странное ощущение: его вроде бы и болезнью не назовешь, но оно токами непонятной дрожи пронизывает все ее существо.

Как раз в это время прибыл князь Ц. со своею супругой. Княгиня, когда преждевременно скончалась мать Эрменегильды, заступила в жизни девочки ее место и уже по этой причине была сейчас встречена Эрменегильдой с дочерней радостью и преданностью. Эрменегильда открыла достойной даме свое сердце и с горечью пожаловалась на то, что, хотя она располагает убедительнейшими доказательствами истинности всех обстоятельств, касающихся ее действительного обручения со Станиславом, ее все-таки считают полупомешанной мечтательницей. Княгиня, обо всем предуведомленная и убежденная в душевном расстройстве Эрменегильды, остерегалась, однако, ей противоречить; она ограничилась заверениями, что время все прояснит и что ей следует лишь в благочестивом смирении уповать на волю Божию. Более насторожилась княгиня, когда Эрменегильда заговорила о своем физическом состоянии и стала описывать странные недомогания, все более ее смущавшие. Все обратили внимание, что княгиня начала с самой опасливой заботой следить за Эрменегильдой и что ее озабоченность возрастала тем более, чем заметнее Эрменегильда стала вдруг оправляться от своего недуга. Смертельно бледные щеки и уста вновь порозовели, в глазах исчез пугающий мрачный огонь, взгляд стал спокойным и мягким, прежде исхудалые формы все более округлялись – короче говоря, Эрменегильда снова цвела юностью и красотой. Однако княгиня, казалось, пуще прежнего тревожилась за ее здоровье; стоило только Эрменегильде вздохнуть или просто чуть побледнеть, как княгиня, с мучительной тревогою на лице, тут же приступалась к ней с вопросами: «Что с тобой, дитя мое? Как ты себя чувствуешь? Что ты чувствуешь?»

Однажды граф Непомук, князь и княгиня в очередной раз держали совет, как быть дальше с Эрменегильдой и овладевшей ею навязчивой идеей, что она вдова Станислава.

– Увы, – сказал князь, – опасаюсь, что ее безумие неизлечимо; ведь физически она совершенно здорова и, стало быть, тем успешнее питает расстройство своей души. Да, да, – продолжал он, бросив взгляд на княгиню, которая сидела с застывшей скорбною улыбкой на устах, – она совершенно здорова, хотя ее с чрезмерным тщанием – и явно ей не на пользу – пестуют, балуют и запугивают, как больную.

Княгиня, задетая этими словами, посмотрела графу Непомуку прямо в глаза и резко перебила мужа:

– Вовсе нет! Эрменегильда не больна, но, не считай я решительно невозможным, что она способна была так оступиться, я бы выразила твердое убеждение, что она готовится стать матерью.

С этими словами она встала и удалилась из комнаты. Как громом пораженные, уставились граф Непомук и князь друг на друга. Князь, первым обретя дар речи, заявил, что супруга его подчас тоже бывает подвержена весьма странным наваждениям. Но граф Непомук ответствовал очень серьезно: