Текст книги "Смерть после полудня"

Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Папаша Сурито взрастил первого сына матадором и привил ему честь, технику и классический стиль, но из мальчишки мало чего получилось, несмотря на отличные навыки и целостность. Из второго сына он сделал пикадора, и тот, обладая идеальным стилем, великой смелостью и отличной посадкой в седле, стал бы лучшим пикадором в Испании, кабы не одна особенность. Он слишком мало весил. С какой бы силой он ни наваливался на свою пику, она едва-едва протыкала бычью шкуру. И вот, будучи самым техничным и стильным из всех нынешних пикадоров, он пробавляется на новильядах, зарабатывая от полусотни до сотни песет, хотя, добавь он в весе еще фунтов пятьдесят, смог бы продолжить славную традицию отца. Есть, правда, и третий сын, который тоже пикадор, но я его не видел; говорят, впрочем, он тоже слишком легкий. Что за невезучая семейка!

Мартин Агуэро, третий из убийц, был мальчишкой из Бильбао, который походил скорее не на тореро, а на коренастого, крепко сбитого бейсболиста-профессионала типа третьего бейсмена или, стажем, шорт-стопа. Губастый, с мясистыми чертами американского фольксдойча вроде Ника Альтрока, он не был артистом плаща или мулеты, хотя с плащом управлялся довольно грамотно; порой даже блестяще; он разбирался в корриде; не был невежей; и все приемы с мулетой выполнял на приличном уровне, пусть даже без какого-либо намека на артистизм и фантазию. Словом, зачтем его как умелого работника с плащом на ближней дистанции и грамотного, но скучного исполнителя пассов с мулетой. Со шпагой он решительный и быстрый убийца. На снимках его эстокады всегда выглядят чудесно, так как фотография не дает ощутить время, однако, когда наблюдаешь за ним воочию, он сокращает дистанцию со скоростью молнии, так что пусть он и закалывает надежнее Сурито и в девяти случаев из десяти вонзает шпагу по самый эфес, одна-единственная эстокада Суриты многократно ценнее работы Агуэро, коль скоро Сурито входит на территорию быка медленно и по прямой, настолько точно выверив момент удара, что бык никогда не получает его как бы исподтишка, неожиданно. Агуэро вел себя как мясник на скотобойне, а Сурито – как священник при благословении.

Агуэро был очень храбр и результативен; в 1925-м, 1926-м и 1927-м он был одним из ведущих матадоров (проведя за последние пару лет пятьдесят и пятьдесят два боя, соответственно), и почти никогда быки его не подкидывали. В 1928-м он был дважды серьезно ранен, причем вторая корнада стала результатом первой, так как он не успел оправиться после нее полностью, и в итоге два этих ранения уничтожили его замечательное здоровье и физическую форму. Нерв в правой ноге пострадал настолько, что атрофировался, вызвав гангрену пальцев стопы, и в 1931-м их ему ампутировали. Судя по последним долетевшим до меня сведениям, сейчас его нога покалечена до такой степени, что он вряд ли сможет вновь выйти на арену. Двое его младших братьев подвизаются в ранге новильеро, обладают такими же чертами лица, атлетической внешностью и расцветающими навыками работы со шпагой.

Диего Маскарян «Фортуна» из Бильбао – еще один отличный убийца по категории мясников. Фортуна кудряв, широк в запястье, дороден, вышагивает вразвалочку, женат на серьезных деньгах, боями подрабатывает в собственный карман, храбростью не уступает быкам и лишь чуточку не добирает до них по части ума. Это самый удачливый из всех тореро. Ему известен лишь один способ ведения боя, со всеми быками он обращается как с трудными, беспощадно скручивает их мулетой, не делая никакой разницы между требуемыми фаэнами. Если бык в самом деле попадется трудный, зрелище выходит отменное, но если животное так и напрашивается на изящную фаэну, смотреть на это прямо-таки больно. Как только бык ставит передние ноги вместе, Фортуна разворачивает свою мулету, делает обрисовку со шпагой, бросает взгляд за плечо, чтобы крикнуть своим друзьям: «Посмотрим, что он скажет на это!», и сокращает дистанцию уверенным, быстрым, мощным движением. Он такой редкостный везунчик, что его шпага может порой прободать костный мозг и уронить быка словно ударом молнии. А когда ему не везет, он принимается потеть, шевелюра завивается еще более плотными кудряшками, он жестами начинает объяснять публике стервозность животного, призывая всех в свидетели, что здесь нет его вины. На следующий день, усевшись в личное забронированное место на втором ряду тендидо (он один из тех немногих тореро, кто сам является зрителем-завсегдатаем), Фортуна, завидев действительно трудного быка на арене, вальяжно сообщает всем нам: «Э, тут ничего сложного. Удачный бычок попался. Стыд и срам, ежели этот парнишка не покажет с ним чего-то особенного». Впрочем, сам Фортуна редкостный смельчак, и его храбрость ничуть не уступает глупости. Бой не действует ему на нервы. Однажды я слышал, как он сказал пикадору: «Давай-ка поживее. Заскучал я тут с вами. Шевелись, ребята». Среди артистов-однодневок он стоит особняком как реликт некой древней эпохи. Но если просидеть рядом с ним сезон, он наскучит до смерти.

Маноло Мартинес из валенсийского баррио Русафа, худощавый, круглоглазый словно птица, с перекошенной физиономией и тонкогубой улыбочкой, выглядит так, словно его место на ипподроме или в бильярдной, где в эпоху моего детства зарабатывали на жизнь очень похожие типы. Многие комментаторы отказываются признавать в нем отличного убийцу, так как ему никогда не везло в Мадриде, а редколлегия французского – и очень неплохого – издания «Ле ториль» вообще не видит в нем никаких достоинств, потому что ему хватило ума не рисковать жизнью на юге Франции, где рукоплесканиями встречают любой удар шпагой, куда бы она ни угодила или каким бы жульничеством ни был проведенный прием. Мартинес столь же храбр, что и Фортуна, но ему никогда не бывает скучно. Он любит убивать, в нем нет тщеславия Вильялты; когда все складывает удачно, он радуется, причем ничуть не меньше за зрителя, чем за себя самого. Ему сильно достается от быков, и однажды в Валенсии он на моих глазах получил ужасную корнаду. Его работа с плащом и мулетой неряшлива, но если бык бесхитростен и нападает пылко, Мартинес ведет его в очень тесном контакте. Как-то раз ему достался бык, склонный бодаться вправо, но он, похоже, не заметил этого дефекта. Бык толкнул его разок на пробеге с плащом, а второй раз, когда Мартинес пропустил его с той же стороны, не освобождая дорогу, бык прицелился в него рогом и отшвырнул. Ранения не вышло, потому что рог всего лишь скользнул по коже, хотя и разодрал брючину, но Мартинес упал на голову и еще не совсем пришел в себя, когда плащом вывел быка на середину и там вновь попытался пропустить его мимо себя все с того же, правого бока. Ну и конечно, бык до него добрался; его склонность бодаться вправо лишь подкрепилась предыдущим успехом, так что на этот раз рог попал в мясо и Мартинес поднялся на нем в воздух, после чего бык сбросил его на землю, вновь ударил рогом, и еще разок, пока остальные тореро бежали к центру арены, чтобы отвлечь животное. Когда Маноло поднялся на ноги и увидел кровь, хлещущую из паха, он понял, что разорвана бедренная артерия. Зажав дырку обеими ладонями, чтобы не истечь кровью, он бегом кинулся в медпункт. Он знал, что вместе с этим фонтаном между пальцами уходит его жизнь, поэтому не мог дожидаться носилок. Его попытались подхватить на руки, но он отчаянно замотал головой. Навстречу выбежал доктор Серра, и Мартинес крикнул ему: «Дон Пако, у меня большая корнада!»; доктор Серра надавил на артерию большим пальцем, пережимая кровоток, и они пошли в медпункт вместе. Рог чуть ли не насквозь пробил ему бедро, кровопотеря оказалась столь серьезной, а сам он был таким слабым, что никто не верил, что он выкарабкается; мало того, не сумев через некоторое время уловить пульс, его даже объявили мертвым. Повреждения мышц были до того чрезвычайные, что его списали со счетов как тореро, но, получив ранение 31 июля, он благодаря своей крепкой конституции и искусству доктора Пако Серры уже 18 октября сражался в Мексике. Мартинес получал чудовищные ранения, но лишь редко в момент убийства; обычно все было связано с его желанием работать близко к быку, который этого не допускал, с его фундаментальными огрехами в приемах с плащом и мулетой, а также со стремлением категорически держать ступни вместе, пропуская быка мимо себя. Впрочем, ранения, похоже, лишь разжигали его отвагу. Он провинциальный тореро. Я никогда не видел у него по-настоящему блестящие бои, кроме разве что в Валенсии. С другой стороны, в 1927-м, на одной из ярмарок, что была построена вокруг выступлений Хуана Бельмонте с Марсиалем Лаландой и куда Мартинеса даже не пригласили, после их выбытия из строя он предложил свои услуги и провел три великолепных вечера, выполнив всевозможные приемы с плащом и мулетой настолько близко и рискованно, что было трудно поверить, как так вышло, что быки его не прикончили; а когда подходил миг закалывания, он делал очень близкую, дерзкую обрисовку, слегка откидываясь на каблуках, чтобы встать попрочнее, левое колено чуть согнуто, вес перенесен на другую ногу, после чего сокращал дистанцию и убивал так, что любой современник обзавидовался бы. В 1931-м он был опасно ранен в Мадриде и даже не успел полностью восстановиться, Когда уже начал выступать в Валенсии. Все комментаторы сходятся в одном: сейчас с ним-де покончено, но он по-прежнему доказывает их неправоту, и я убежден, что, как только его нервы и мускулы вновь начнут подчиняться его сердцу, он станет таким же, как и был, – пока не погибнет. А с его великой храбростью, но хромающей техникой и неспособностью возобладать над трудным быком это кажется неизбежным. Он мужественен отвагой смельчака из трущоб, Вильялта исполнен тщеславия, Фортуна тупости, ну а Сурито – таинственности.

Мужество Луиса Фрега – никаким искусством, если не считать шпаги, он не обладает – производит наиболее странное впечатление. Оно неуничтожимо, словно океан, но в нем нет соли, если только он не подсолит его собственной кровью, а человечья кровь сладка и тошнотворна на вкус, несмотря на свою солоноватую природу. Если бы Луис Фрег умер в один из тех четырех раз на моей памяти, когда его объявляли мертвым, я смог бы свободнее рассказать о его характере. Он мексиканский индеец, нынче заматеревший и отяжелевший, с негромкой манерой речи, мягкими мясистыми ладонями, несколько горбоносый, косоглазый, губастый, с черной как смоль шевелюрой, единственный из матадоров, кто до сих пор носит косичку, и был произведен в полные матадоры в Мексике в 1910-м, когда еще Джеффриз сражался с быками в невадском Рино. За прошедшие двадцать один год он заработал семьдесят две серьезные раны. За всю историю никому из тореро так не доставалось от быков. Пять раз, когда смерть казалась неизбежной, над ним проводили соборование. Ноги у него из-за шрамов стали узловатыми и корявыми, будто ветви старого дуба, а грудь и живот исчирканы следами ран, которые давно бы прикончили кого-то другого. По большей части ему доставалось из-за неповоротливости и неумения управлять быками плащом и мулетой. Впрочем, он замечательный убийца; неторопливый, надежный и прямолинейный, и те несколько раз – в незначительной пропорции к числу прочих ран, – когда он попадал на рог, были обусловлены скорее нехваткой скорости при выходе из зоны досягаемости с последующим скольжением вдоль бычьего бока вслед за вонзанием шпаги, нежели с огрехами в технике. Жуткие раны, месяцы на больничных койках, поглотившие все сбережения, ничуть не сказались на его мужестве. Но оно странное, это мужество. Не цепляет. Незаразное. Ты его видишь, ценишь, уважаешь, знаешь, что этот человек отважен, но его отвага словно сироп, а не вино или вкус соли и золы у тебя во рту. Если у качеств человека есть запах, то для меня мужество пахнет дубленой кожей, мерзлой дорогой или морем, когда ветер срывает пену с гребня волны, но мужество Луиса Фрега ничем этим не пахнет. В нем читается что-то творожистое и тяжелое, поверх протягивает неприятной илистой отдушкой, так что когда он умрет, я расскажу вам о нем, и это достаточно странная история.

Последний раз, когда про него сказали «не жилец» в Барселоне, где его жутко разодрал бык, рана сочилась гноем, а сам он лежал в бреду и, как всем казалось, уже умирал, он вдруг прошептал: «Я вижу смерть. Вижу ясно. Ох, какое уродство…» Он ясно увидел смерть, но она не приблизилась. Сейчас он без гроша в кармане и дает прощальную серию выступлений. Двадцать лет кряду был посвящен смерти, а она его так и не забрала.

Таковы портреты пяти убийц. Если считать, что изучение умелых убийц позволяет сделать общий вывод, то можно сказать, что убийца-мастер нуждается в чести, мужестве, хорошей физической форме, хорошем стиле, великолепном левом запястье и огромной удаче. После чего ему понадобятся блестящие отзывы в прессе и целая куча контрактов. Точки нанесения ударов, результативность различных эстокад и способов закалывания обсуждаются в «Терминологическом словаре».

Если у народа Испании есть одна общая черта, то это гордость, а если таких черт две, то вторая называется здравым смыслом, ну а третьей будет непрактичность. Обладая честью, они не возражают против убийства; считая себя достойными сделать такой подарок. Обладая здравым смыслом, они интересуются смертью и не тратят свою жизнь, пытаясь увильнуть от размышлений о ней и надеясь, что ее вообще не существует, лишь для того, чтобы в конечном итоге столкнуться с ней лоб в лоб, когда придет время умирать. Этот здравый смысл такой же жесткий и неподатливый, как равнины и высокогорья Кастилии, и чем дальше от Кастилии, тем он больше теряет в твердости и сухости. В своем высшем проявлении он сочетается с полнейшей непрактичностью. На юге он живописен, вдоль побережья становится средиземноморской расхлябанностью; на севере, в Наварре и Арагоне, существует такая традиция мужественности, что это даже романтично; а вдоль атлантического побережья, как и во всех странах, граничащих с холодным морем, жизнь настолько практична, что на здравый смысл не остается времени. Для людей, живущих рыболовством в холодных водах Атлантики, смерть есть нечто, что может прийти в любой момент; что она, собственно, и делает, так что ее полагается избегать словно производственную травму; вот почему они не забивают ею свои мозги и ничуточки ею не пленяются.

Нужны две вещи, чтобы страна влюбилась в корриду. Во-первых, в ней должны разводить быков, а во-вторых, народ должен интересоваться смертью. Англичане и французы живут ради жизни. У французов существует целый культ почитания мертвых, однако важнее всего считается получать радость от повседневных материальных благ, реализуемых в форме семьи, безопасности существования, социального статуса и денег. Англичане тоже живут ради бренного мира по эту сторону гробовой доски, и смерть не входит в перечень вещей для размышлений или бесед, для сознательного поиска или риска, исключая служение отечеству, а также из спортивного или чисто меркантильного интереса. Иначе она превращается в неприятный предмет, который следует избегать, в крайнем случае допускается морализировать, но ни в коем случае изучать. Нельзя разглагольствовать на тему погибших, наставительно говорят они, и эту фразу я слышал от них очень четко и ясно. Когда англичане убивают, они делают это ради спорта, ну а французы убивают ради супового горшка. Не спорю, горшок отличный, славится на весь белый свет и всячески достоин, чтобы ради него убивали. Однако если убийство происходит не из кулинарных или спортивных интересов, англичанам и французам оно кажется жестоким. Как и все заявления общего характера, действительность не столь уж прямолинейна, как я попытался ее обрисовать, но я ведь пытаюсь изложить принцип, не затевая список из исключений.

Нынче в Испании коррида уже утрачена в Галисии и большей части Каталонии. В этих провинциях не выращивают быков. Галисия соседствует с морем, а поскольку это бедная провинция, откуда люди эмигрируют или уходят в море, смерть там не воспринимается как некая загадка, достойная размышлений, а считается скорее повседневным риском, который надо всячески избегать; тамошний народ практичен, плутоват, зачастую туп и жаден, а любимейший их досуг – это хоровое пение. Каталония находится в Испании, но ее жители не испанцы, и хотя коррида процветает в Барселоне, она стоит на фальшивом фундаменте, потому что здешний зритель ходит на бои как в цирк, то бишь поахать и поразвлечься, и он почти столь же невежествен, как публика в Ниме, Безье или Арле. Страна у каталонцев богатая, во всяком случае, значительная ее часть; они трудолюбивые фермеры, умелые предприниматели, удачливые торговцы; коммерческие избранники Испании. Чем богаче страна, тем простодушнее крестьянство, так вот у них деревенская простота сочетается с полудетским языком и высокоразвитым коммерческим сословьем. Для них, как и в Галисии, жизнь чересчур практична, чтобы в ней нашлось много места для самой несгибаемой формы здравого смысла или чувствований по поводу смерти.

В Кастилии крестьянин вовсе не такой бесхитростный плутишка, как каталонец или галисиец. Он живет в жестком климате, но его страна очень крепка и здорова; у него есть – или были – еда, вино, жена и дети, вот только удобств нет, почти полностью отсутствует капитал, к тому же эти вещи не являются самоцелью; они лишь часть жизни, а жизнь – это то, что предшествует смерти. Кое-кто с английской кровью в жилах написал: «Жизнь реальна; жизнь есть подвиг, и могила ей не цель».^[32] Ну и в каком месте они его закопали? Что сталось с реальностью и подвигом? У народа Кастилии отличный здравый смысл. Они не способны родить поэта, пишущего подобные строчки. Им известно, что смерть – неизбежная реальность, единственная вещь, в которой может быть уверен кто угодно; единственная надежная опора; что она превосходит любые современные удобства и что когда есть смерть, ни к чему устраивать ванные комнаты с горячей водой в каждом американском доме или, если на то пошло, обзаводиться радиоприемниками. Кастильцы много думают о смерти, и если у них есть религия, то во всяком случае та, где жизнь намного короче смерти. Обладая таким чувством, они питают сознательный, здравый интерес к смерти и когда понимают, что можно увидеть, как ее причиняют, избегают, принимают или отказывают в ней где-то под вечер за номинальную стоимость входного билета, они выкладывают свои денежки и отправляются на арену, продолжая туда ходить даже тогда, когда по ряду причин – которые я попытался изложить в этой книге – чаще всего переживают разочарование в артистизме и подвергаются эмоциональному грабежу.

Большинство великих матадоров родом из Андалусии, где выращивают лучших быков и где благодаря мягкому климату и мавританской крови люди обладают врожденным изяществом и склонностью к праздности, которая чужда Кастилии, хотя там тоже есть примесь мавританской крови в жилах тех, кто выдавил арабов и занял эту приятную страну. Среди по-настоящему великих тореро есть Каэтано Санс и Фраскуэло, которые оба из-под Мадрида (хотя Фраскуэло родился на юге), а также Висенте Пастор из плеяды менее великих, и Марсиаль Лаланда, лучший из нынешних тореро. Из-за всяческих проблем, вызванных Аграрной реформой, в Андалусии постоянно падает число боев, и здесь все меньше и меньше появляется первоклассных матадоров. В 1931-м только трое из первой десятки происходили из Андалусии, а именно, Каганчо и оба Бьенвениды, причем хотя Маноло Бьенвенида и является андалусийцем по крови, он родился и вырос в Южной Америке, в то время как его брат, пусть и родившийся в Испании, тоже воспитывался за рубежом. Чиквело и Ниньо де ла Пальма, представляющие Севилью и Ронду, уже сошли со сцены, ну а севильец Хитанильо де Триана погиб.

Марсиаль Лаланда из-под Мадрида, так же как и Антонио Маркес, который вновь собирается выходить на бои, и Доминго Ортега. Вильялта из Сарагосы, а Баррера в компании с Маноло Мартинесом и Энрике Торресом из Валенсии. Феликс Родригес родился в Сантандере и вырос в Валенсии, а Армильита Чико, Солорсано и Эриберто Гарсия мексиканцы. Почти все ведущие молодые новильеро происходят из Мадрида или его окрестностей, с севера или из Валенсии. После гибели Хоселито и Маэры и окончательного ухода Бельмонте засилью андалусийцев в современной корриде пришел конец. Сейчас центром боя быков в Испании, как с точки зрения подготовки новой смены, так и средоточия величайшего интереса к собственно корриде, является Мадрид с его пригородами. Затем идет Валенсия. Самый универсальный и мастерский тореро в сегодняшней корриде – это, безусловно, Марсиаль Лаланда, а наиболее совершенных молодых тореро с точки зрения доблести и техники поставляет Мексика. Бой быков, без сомнения, сдает позиции в Севилье, которая некогда, в компании с Кордовой, была центром корриды, уступив пальму первенства Мадриду, где в 1931-м, в эпоху финансового кризиса, во время серьезнейших политических неурядиц всю весну напролет и в начале лета арена заполнялась до отказа дважды, а то и трижды в неделю, хотя программа была вполне себе заурядная.

Судя по энтузиазму, который я наблюдал в период Республики, современная коррида останется существовать в Испании вопреки всем намерениям ее нынешних политиков проевропейского толка, которые желают объявить ее вне закона, чтобы не краснеть перед своими коллегами на встречах Лиги Наций, а также на дипломатических и дворцовых приемах. В настоящее время против нее разворачивается жесточайшая атака силами кое-каких газет, субсидируемых правительством, но коль скоро такая масса людей зарабатывает себе на жизнь разведением, транспортировкой, откормом и забивом боевых быков, то я не верю, чтобы правительство действительно запретило корриду, как бы сильно ему этого ни хотелось.

Сейчас ведется подробнейшее изучение фактического и потенциального использования всех земель, ныне отведенных под выпас быков боевых пород. В рамках аграрных нововведений, которые намечены к внедрению в Андалусии, кое-какие наиболее обширные латифундии наверняка будут раздроблены, но поскольку в Испании развито как животноводство, так и растениеводство, а значительная доля выпасных земель не подходит для выращивания сельхозкультур, да и от разводимых животных ничего не пропадает понапрасну, раз уж их всех рубят и продают на мясо независимо от места заклания, хоть на арене, хоть на скотобойне, существенная пропорция земли на юге, которая ныне используется под пастбища, наверняка сохранит свое предназначение. В стране, где в 1931-м было решено запретить любые машины для посевных и уборочных кампаний, чтобы обеспечить работой сельхозрабочих, правительство наверняка не станет торопиться переводить огромные новые площади под пашню. Вопрос о переориентации выпасных земель под Кольменаром и Саламанкой даже не стоит. Я ожидаю определенного сокращения площадей под разведение быков в Андалусии и дробление кое-каких ранчо, однако считаю, что радикальных изменений в этой отрасли не будет при нынешнем правительстве, хотя многие из его членов гордились бы запретом корриды и безо всякого сомнения сделают для этого все, что в их силах, ну а быстрейший путь к этому лежит через быков, раз уж талант матадора проявляется сам по себе, как у акробатов, жокеев или даже писателей, и среди них нет ни одного незаменимого; а вот боевые быки суть продукт тщательной селекционной работы на протяжении многих поколений, подобно скаковым лошадям, так что если все эту породу отправить на бойню, с ней будет покончено раз и навсегда.

Глава двадцатая

Умей я сделать из этого настоящую книжку, в ней нашлось бы место для всего. Прадо, смахивающий на солидный американский колледж, с дождевальными головками, орошающими лужайку ранним и ярким мадридским летним утром; голые холмы белесой глины на том берегу против Карабанчеля; многодневные путешествия на поезде в августе, когда ветер теребит опущенные жалюзи на солнечной стороне; мы катим сквозь метель из мякины, смахнутой с затвердевших глинобитных площадок для молотьбы; запах зерна; и мельницы, сложенные из камня. Там была бы перемена, которую чувствуешь кожей, оставляя за спиной зелень Альсасуа; был бы Бургос, медленно выплывающий из-за дальнего горизонта, и кусок сыра, уничтоженный тем же вечером в гостиничном номере; был бы паренек, на пробу везущий в Мадрид оплетенные кувшины вина; это была его первая поездка в столицу, и он от избытка чувств принялся всех угощать, а мы взяли да напились, включая парочку офицеров из Гражданской Гвардии, а я умудрился потерять общие билеты, и тогда эти же офицеры вывели нас через турникет на перроне (под видом арестантов, потому как билетов-то не было, а потом, усадив в такси, они взяли под козырек); была бы Хедли с бычьим ухом, завернутым в носовой платок; ухо жесткое и сухое, как корка, волосы все повылезли, а тот мужчина, который его отрезал, сейчас тоже облысел, зачесывает длинные пряди на затылок, а ведь тогда был щеголем. Красавец хоть куда.

Эта книжка объяснила бы, как все кругом меняется, когда ты на закате катишь на поезде с гор в Валенсию, держа на коленках петуха, которого твоя попутчица везет родной сестре; книжка показала бы деревянную арену в Альсире, где убитых лошадей стаскивают на поле, и ты вынужден пробираться мимо этих туш; а еще был бы уличный шум и гам в Мадриде после полуночи; июньская ярмарка, которая бурлит до утра; а после воскресных боев пешее возвращение домой или на пару с Рафаэлем в такси – «¿Que tal?». – «Malo, hombre, malo»,^[33] с его характерным вздергиванием плеч, – или в компании с Роберто – ты ему «дон Роберто», он тебе «дон Эрнесто», – с таким вечно вежливым, таким обходительным, таким славным товарищем. И был бы дом, где жил Рафаэль (еще до того, как стало почетно слыть республиканцем), где на стене висела голова быка, заколотого шпагой Хитанильо, а на полу стоял исполинский кувшин для масла; дом, где всегда дарили подарки и удивительно вкусно кормили.

Хорошо бы в этой книге передать пороховую гарь, дым, вспышки и треск трака^[34] в зелени деревьев, а еще вкус оршада, ледяного оршада, и свежеумытые улицы под солнцем, и дыни, и запотевшие кувшины с пивом; аисты на крышах в Барко-де-Авила, и их кружение в небе; и арены цвета красной глины; и ночные пляски под флейты и барабан в свете лампочек на ветвях; и портрет Гарибальди, увитый листвой. Получись у меня такая книга, в ней была бы натянутая улыбка Лагартихо; когда-то она была настоящей; были бы матадоры-неудачники, плещущиеся с дешевыми потаскушками в Мансанаресе вдоль Пардского шоссе; «по деньгам и удовольствия», как говаривал Луис; игра в мяч на траве у реки, куда приехал женственный маркизик со своим боксером; где мы приготовили паэлью и пешком вернулись домой уже затемно, пока мимо нас проносились машины; и электрические фонари, просвечивающие сквозь зелень листвы; и роса, сбивающая пыль в прохладе ночи; сидр в Бомбилье, и дорога до Понтеведры из Сантьяго-де-Компостелы с ее крутыми виражами среди сосен и шелковиц, что растут вдоль трассы; и Альгабеньо, самый гнусный очковтиратель из них всех; и Маэра, надевающий боевой костюм в номере Квинтаны в присутствии священника, в тот самый год, когда все так много пили и никто никого не обижал. Да, был такой год, но для книжки этого мало.

Оживи все это заново; вечером с моста сыпани горсть кузнечиков для форели в Тамбре; вставь серьезную смуглую физиономию Феликса Морено в старом пансионе «Агвилар»; не забудь про Педро Монтеса, неуклюжего храбреца с отсутствующим взглядом, который для переодевания к бою сбегал из дому, потому что пообещал матери завязать с корридой, когда его брат Мариано погиб на арене мадридского Тетуана; и Литри, как крольчонок, с его нервным подмигиванием атакующему быку; у него были ужасно кривые ноги и невероятная храбрость; эти трое уже мертвы; и нигде не упоминается о пивной на тенистой стороне улицы под «Палас-отелем», где он сиживал с отцом, а сейчас там устроили ситроеновский салон; и ничего не сказано о том, как несли Педро Карреньо, мертвого, по улицам с факелами и наконец положили обнаженного на церковный алтарь.

В этой, книге ничего нет про Франсиско Гомеса «Альдеано», кто работал на сталеплавильном заводе в Огайо и вернулся на родину, чтобы стать матадором, а сейчас весь в шрамах и отметинах похуже любого, кроме Фрега, один глаз свернут набок так, что слезы текут по носу. Молчит книга и про Гавиру, вместе с быком рухнувшим замертво от точно такой же корнады, что прикончила Эль Эспартеро. Ничего не рассказывает и про Сарагосу, ночь на мосту с видом на Эбро, ни про того парашютиста, которого мы увидели на следующее утро, ни про Рафаэлевы сигары; ни про конкурс хоты^[35] в старом театре с красным плюшем и чудесные юные пары; ни про тот день в Барселоне, когда застрелили Noy de Sucre,^[36] ничего этого здесь нет; и про Наварру нет; и про дурацкий город Леон; и про то, как валяешься с порванной мышцей в гостиничном номере на солнечной стороне улицы в Паленсии в знойный день; никто и понятия не имеет, что такое настоящая жара, пока сам там не побывает; или про ту дорогу от Рекены до Мадрида, где колеса проваливаются в пыль по самые оси; или что такое пятьдесят по Цельсию в тени в Арагоне, когда радиатор закипает через пятнадцать минут на гладком шоссе, хотя с машиной все в порядке, никакого нагара или поломок.

Была бы эта книга посолидней, в ней нашлось бы место для последнего вечера той ферии, когда Маэра подрался в Альфредо Давидом в кафе «Куц»; она показала бы и чистильщиков сапог. Господи боже, как их всех сюда запихнуть-то? а хорошеньких сеньорит, идущих мимо? а потаскух? а всех нас, какими мы тогда были? Памплона нынче изменилась; всю равнину аж до края нагорья настроили жилыми кварталами, так что теперь гор не видно. Снесли старый «Театро Гаджарре», испортили площадь, устроив широкий сквозной проезд к арене, а в старое время наверху в столовой сидел пьяненький чиквеловский дядя и глазел на танцы на площади; Чиквело один-одинешенек в своей комнате, его квадрилья либо в кабачке, либо шатается по городу. В свое время я об этом написал рассказик, называется «Маловато страсти», но вещица вышла не очень-то удачной, хотя там, где швыряются дохлыми кошками в поезд и когда потом стучат колеса, а Чиквело на своей полке, вновь один, «могу все сам», там более-менее получилось.

Если в ней есть Испания, то должен быть и долговязый парень, семь футов шесть дюймов,^[37] он рекламировал «Эль Эмпастре» перед их появлением в городе, и в ту мочь, на ферия де ганадо,^[38] потаскухи не желали иметь никакого дела с ихним карликом; вполне полноразмерный мужчина, разве что ножки были всего лишь шесть дюймов,^[39] и он заявил: «У меня там ничуть не хуже других», а шлюха ему: «То-то и оно, что нет». Трудно поверить, какая в Испании пропасть карликов и уродцев, что таскаются за всеми ярмарками.