Текст книги "Смерть после полудня"

Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Помимо описанных мною трех способов работы с бандерильями, есть еще не меньше десятка других, часть из которых уже принадлежит прошлому, например, когда бандерильеро дразнит быка, держа стул в руке, потом усаживается, а когда бык бросается в атаку, вскакивает и забегает в сторону, чтобы этим обманным финтом заманить быка туда же, вонзает бандерильи, после чего вновь усаживается. Сейчас такого почти не увидишь, не говоря уже про те приемы, которые были кем-то изобретены и редко когда достигали подлинной зрелищности, кроме как в руках своих творцов, ну а затем канули в Лету.

Быков, встающих в кверенсию у барреры, нельзя «забандерилить» приемом «четвертушка» или, скажем, полукругом, то есть когда человек перебегает линию атаки, потому что когда рог проскочит мимо тореро, тот окажется ровнехонько между быком и ограждением; вот почему таких быков «бандерилят» приемом аль сэсго, то есть «вскользь». В этом приеме, раз уж бык застыл у барреры, кто-то должен стоять в кальехоне с отвлекающим плащом, пока бандерильеро делает разбег, на ходу втыкает бандерильи и мчится дальше что есть мочи. Зачастую ему приходится даже перемахивать через барреру, если бык бросается в погоню. Несколько дальше на арене занимает позицию еще один человек с плащом, который пытается перехватить быка в точке его разворота, но как раз оттого, что быки, вынуждающие прибегать к такому приему, склонны охотиться именно за человеком, а не за приманкой, этот тореро сравнительно бесполезен.

Быков, которые отказываются атаковать, или норовят свернуть в сторону человека, или близоруких – всех их бандерилят так называемой медиавуэльтой, то есть «вполоборота». Здесь бандерильеро заходит сзади, дает о себе знать быку, а когда животное начинает разворачиваться и наклоняет шею, чтобы поддеть человека, тот – уже в движении – вонзает дротики.

Этот метод можно считать аварийным, так как он единственный во всей корриде, когда нарушается основополагающий принцип: все действия с быком совершаются спереди.

Иногда можно видеть прием, именуемый аль релянсэ, то есть «эстафета»: это когда бык еще несется, заполучив парочку бандерилий, а другой тореро, не вызывая атаку на себя, лишь пользуется этим шансом, чтобы воткнуть свои дротики.

Обычно матадор сам берет бандерильи в руки, когда полагает, что с этим быком можно показать класс. В свое время он это делал, лишь уступая требованиям толпы. Нынче работа с бандерильями стала частью регулярного репертуара всех матадоров, которые обладают необходимыми физическими данными и кто удосужился потратить время, чтобы научиться грамотно «бандерильеар-итъ». При одной только подготовке быка – иногда дразня его зигзагообразным бегом (эти внезапные смены направления являются средством защиты пешего человека от быка), словно играя с ним, хотя на деле помещают его в нужную точку, затем следует дерзкий вызов, когда человек неторопливо и уверенно направляется к нему, а к момент атаки либо замирает на месте, либо кидается навстречу – у матадора есть все возможности проявить свой характер и показать личный стиль по ходу действий в этой трети боя. А вот для бандерильеро, пусть он даже искуснее своего хозяина, ставится лишь одна задача (если не считать указаний, куда именно воткнуть дротики), а именно: сделать это быстро и точно, чтобы передать быка хозяину в наилучшем виде для последнего акта. Большинство бандерильеро умело справляются со своей работой – но только либо справа, либо слева. Крайне редко встретишь такого, кто умеет работать с обоих боков. По этой-то причине матадор держит в своем штате двух бандерильеро: один хорош при заходе справа, другой – при заходе слева.

Лучший бандерильеро, который мне когда-либо встречался, это Мануэль Гарсия Маэра. Заодно с Хоселито и мексиканцем Родолфо Гаоной он был лучшим мастером современности. Вообще удивительно, до чего блестяще работают с бандерильями все без исключения тореро-мексиканцы. Каждый сезон на протяжении последних нескольких лет в Испанию приезжает от трех до шести мексиканских тореро-стажеров, каждый из которых не хуже, а то и лучше любого из испанских бандерильеро-виртуозов. В них виден собственный стиль, что при подготовке, что при исполнении, а также то эмоциональное качество, возникающее благодаря невероятному риску, на который они идут, и это, если не считать индейской холодности при исполнении всей прочей работы, является отличительным признаком мексиканской корриды.

Родолфо Гаона был одним из лучших тореро, кто когда-либо появлялся на свете. Он вырос при режиме Порфирио Диаса и в те годы, когда у него на родине бои не проводились из-за революционной обстановки, работал безвыездно в Испании. Модифицировал собственный стиль, на первых порах бывший слепком с Хоселито и Бельмонте, после чего соперничал с ними почти на равных в сезон 1915 года, и уж совсем как ровня в 1916-м, но после этого его испанская карьера рухнула из-за ранения и катастрофы в семейной жизни. Как тореро он катился под уклон, в то время как Хоселито и Бельмонте непрерывно росли в мастерстве. Напряженный график выступлений, к тому же он был не столь молод, как эти двое; новый, малоосвоенный стиль и падение духом вследствие домашних неурядиц – все это оказалось для него непосильным, и он вернулся на родину, где подмял под себя всех местных тореро, став иконой и моделью для подражания у нынешней элегантной мексиканской поросли. Большинство самых молодых испанских тореро никогда не видели Хоселито или Бельмонте, лишь их подражателей, зато все мексиканцы видели Гаону. Кроме того, в Мексике он был наставником Сидни Франклина, так что стиль работы с плащом, которым Сидни так изумил испанцев, был тоже сформирован под влиянием Гаоны. Сейчас, когда в Мексике вновь нет гражданской войны, страна дает миру целую плеяду тореро, которые имеют все шансы стать великими, если только не погибнут по милости быков. Искусства никогда особенно не процветали в военное время, но вот в мирной Мексике искусство корриды сейчас цветет куда более буйным цветом, чем в Испании. Сложность заключена в том, что испанские быки значительно крупнее, у них другой темперамент и нервный склад, так что когда молодые мексиканцы попадают в Испанию, они, показав филигранную работу, все же оказываются на рогах и получают травмы, но не вследствие просчетов в технике, а просто оттого, что сейчас им достаются более нервозные, сильные и не столь предсказуемые животные. Ни один тореро не станет великим, не получив серьезной раны, но если его травмировать слишком рано, он, возможно, уже никогда не сумеет показать все, на что способен.

Когда выносишь суждение о качестве исполнения приемов с бандерильями, первое, на что следует обратить внимание, это насколько высоко тореро вскидывает руки с дротиками, так как чем выше он их поднимает, тем ближе подпускает быка к себе. Отметить надо также длину дуги окружности, или квартео, которой он перерезает путь атакующего животного: чем длиннее квартео, тем в большей безопасности находится тореро. В действительно удачно вонзенной паре человек занимает стойку «ступни вместе», когда вздымает руки, а в приемах типа камбио или так называемых кьебро следует подмечать, насколько невозмутимо он ждет быка и насколько близко позволяет тому приблизиться, прежде чем сдвинет ногу. Если бандерильи вонзаются, когда бык стоит вплотную к баррере, достоинства этого приема полностью зависят от того, был ли он обманным, то есть когда животное отвлекали трясущимся за оградой плащом. Работая в центре арены, человек направляется к быку, в то время как еще двое, расположившись в противоположных точках круга, готовы выманить быка на себя, если тот кинется преследовать бандерильеро, который только что воткнул в него дротики. Да, бывает так, что после вонзания бандерилий в быка у барреры приходится вовсю полоскать в воздухе плащом, чтобы защитить человека, если тот оказался в безвыходном положении. Но вот если плащом трясут при каждом броске, это всего лишь значит, что зрителя водят за нос.

Среди матадоров, самостоятельно работающих с бандерильями, лучше всех это делают Маноло Мехьяс (Бьенвенида), Хесус Солорсано, Хосе Гонзалес («Мексиканский мясничок»), Фермин Эспиноса («Армильита II») и Эриберто Гарсиа. Антонио Маркес, Феликс Родригес и Марсиаль Лаланда тоже очень интересны с бандерильями. Лаланде иногда удается вонзить великолепную пару, но он обычно выписывает слишком большую «четвертушку»; у Маркеса плохо получается загонять быка в нужную позицию, а когда он втыкает дротики вблизи барреры, практически всегда обманом вынуждает быка развернуться рогами к ограде, а уж когда вонзит свою пару, один из его пеонов тут же начинает трясти плащом из-за ограды, чтобы отвлечь животное, пока сам Маркес спасается бегством. Феликс Родригес – восхитительный бандерильеро, но после перенесенной болезни утратил необходимую физическую силу для красивой работы. А вот находясь в ударе, он просто неподражаем.

Фаусто Барахас, Хулиан Саинс («Салери II») и Хуан Эспиноса («Армильита») были некогда превосходными бандерильеро, но сейчас их звезда закатывается. Не исключено, что на момент публикации этой книги Салери уже прекратит выступать. Игнасио Санчес Мехьяс проявил себя отличным бандерильеро и тоже оставил профессию матадора; впрочем, стиль у него был тяжеловесным и лишенным изящества.

Еще есть с полдюжины молодых мексиканцев, которые ничуть не хуже любого из этих матадоров и которые к выходу книги из печати могут оказаться уже в могиле, с позором провалиться или, напротив, прославиться.

Лучшие среди известных мне бандерильеро, что трудятся пеонами на своего матадора, это Луис Суарес «Магритас», Хоакин Мансанарес «Мелья»; Антонио Дуарте; Рафаэль Валера «Рафаэльито»; Мариано Каррато; Антонио Гарсиа «Бомбита IV»; а с плащами лучше всего работают Мануэль Агвилар «Рэрре» и Бонифасио Переа «Бони», пеон де конфьенца, то есть доверенный бандерильеро Бьенвениды. Величайшим пеоном с плащом из всех, кого я видел, был Энрике Беренгуэр «Бланквет». Зачастую лучшими бандерильеро становятся те, кто мечтал о карьере матадора, но, потерпев неудачу со шпагой, решил довольствоваться местом в квадрильи. Часто бывает так, что про быков им известно поболее своего хозяина, да и в стиле и характере они могут дать ему фору, но, занимая подчиненное положение, они должны внимательно следить, чтобы не отвлекать внимание зрителя на себя. Единственный, кто делает настоящие деньги в корриде, это матадор. И это правильно, хотя бы потому, что именно он берет на себя ответственность и подвергается наибольшему риску гибели, однако хорошие пикадоры, получающие лишь по двести пятьдесят песет, и бандерильеро, кому платят от двухсот пятидесяти до трехсот, зарабатывают смехотворно мало в сравнении с матадором, который за каждый бой кладет в карман от десяти тысяч и более. Если они так плохи в своем деле, значит, являются лишь обузой для матадора и слишком дороги при любом тарифе, но в том-то и беда, что какими бы великолепными мастерами они ни были, их роль на фоне хозяина никогда не выйдет за рамки труда поденного рабочего. На лучших из лучших среди бандерильеро и пикадоров есть огромный постоянный спрос, и полудюжина из их числа может проводить за сезон до восьмидесяти боев, однако есть множество весьма неплохих и способных пеонов, которые едва-едва сводят концы с концами. Они организованы в профсоюз, так что матадоры обязаны платить им минимальную ставку; это зависит от рейтинга матадора (они все делятся на три категории согласно сумме, получаемой за выступление); но численность бандерильеро намного превосходит количество боев, так что матадор может нанять себе ассистентов по любой цене, какой ему заблагорассудится, если он уж слишком скаредный; а вообще-то он подписывает с ними обязательство уплатить известную сумму и затем выполняет его, когда наступает день расчета. Несмотря на жуткую недоплату в этой профессии, люди за нее держатся даже на краю голода под влиянием иллюзии, мол, я зарабатываю-таки себе на жизнь, а также из гордости за сам факт, что приходится сражаться с быками.

Среди бандерильеро встречаются гибкие, загорелые, молодые, ловкие и самоуверенные люди; такой скорее сойдет за мужчину, чем его хозяин, которому они к тому же наставляют рога, и вообще им кажется, что жизнь удалась; к другому характерному типу принадлежат уважаемые отцы семейств, великие знатоки бычьего племени, располневшие, но по-прежнему быстрые на ноги, малые предприниматели, отдавшие себя быкам; бандерильеро может быть просто крепким орешком, невежественным, но храбрым и одаренным, держащимся на плаву, пока его самого держат ноги, что сродни игроку в бейсбол; другой отважен, но при этом неумеха и еле-еле пробавляется; и наконец, есть старики, мудрые, но уже «безногие», их услугами охотно пользуется молодой тореро благодаря заработанному авторитету на арене и навыкам безошибочно загонять быка в нужную точку.

Бланквет был коротышкой, очень серьезным и уважаемым, с римским носом и землистым лицом; он разбирался в корриде лучше всех, кого я только видел, а его плащ порхал как волшебный, исправляя бычьи недостатки. Он был доверенным пеоном у Хоселито, Гранеро и Литри; все они погибли на арене, и никому из них в день смерти не помог его плащ, доселе столь счастливый в минуту крайней нужды. Сам же Бланквет скончался от сердечного приступа в комнатушке постоялого двора, куда вернулся с арены и где даже не успел переодеться, чтобы смыть с себя грязь.

Из ныне работающих бандерильеро самым стильным по части дротиков является, пожалуй, Магритас. А вот мастеров плаща на уровне Бланквета нет ни одного. Он работал с ним одной рукой с тем же изяществом, что и Рафаэль «Эль Галло», хотя держался при этом в тени как искусный, но скромный пеон. Именно наблюдая за действиями Бланквета, когда на арене не происходило ничего особенного, я сумел осознать глубину невидимых сторон схватки с любым быком.

Хотите, поболтаем? О чем? О живописи? Чтобы потрафить мистеру Хаксли? Чтобы сделать эту книжку стоящей? Ладно, все равно уже конец главы, так что можно кое-что добавить. Так вот, когда немецкий искусствовед Юлий Мейер-Грэфе приехал в Испанию, ему захотелось увидеть работы Гойи и Веласкеса, чтобы затем тиснуть про них нечто, преисполненное экстаза, но вышло так, что глянулся-то ему Эль Греко. Да так сильно, что захотелось любить одного лишь Эль Греко, а не наряду с другими, и вот, чтобы возвеличить своего кумира, он написал книгу, где взялся доказывать, до чего убогими художниками были эти Гойя с Веласкесом, а в качестве мерила выбрал их полотна с изображением распятия Господа нашего Иисуса Христа.

Глупость редкостная, даже не перещеголяешь, ведь из всей троицы только Эль Греко веровал в Бога или по-настоящему интересовался его крестной казнью. Выносить суждение о художнике можно лишь по тому, как он пишет вещи, в которые верит, ради которых печется или которые ненавидит; так что не больно уж умно судить о Веласкесе (веровавшему в костюмы и важность живописи ради самой живописи) по портрету полуголого мужчины на кресте, которого – как наверняка думал сам Веласкес – вполне удовлетворительно рисовали в той же позе до этого и к которому художник не питал ни малейшего интереса.

Гойю можно уподобить Стендалю; при виде священника любой из этих добрых антиклерикалов мог разбуяниться в творческом приступе. Гойевское распятие – это до цинизма романтичная, деревянная олеография, которая вполне сошла бы за афишу распятий на манер рекламных объявлений о корриде. Уважаемая публика! С любезного разрешения властей шестерка тщательно отобранных Христов будет распята в пять часов пополудни по адресу Монументальная Голгофа, г. Мадрид. В церемонии примут участие нижепоименованные знаменитые, официально уполномоченные и заслуженные палачи в сопровождении личных квадрилий из гвоздобоев, молотырщиков, крестовоздвиженцев, землекопов и прочая и прочая.

Эль Греко любил писать религиозные работы, потому что сам был вполне очевидно религиозен, а также потому, что его несравненное искусство не было ограничено добросовестным воспроизведением физиономий тех благородных аристократов, которые были моделями для его портретов, и он мог как угодно далеко уходить в свой другой мир, так что, осознанно или нет, изображал святых, апостолов, Христов и Богородиц с андрогенными чертами лица и формами, что заполняли его воображение.

Однажды в Париже я разговорился с девицей, которая сочиняла беллетризованную биографию Эль Греко, и я сказал ей:

– Он у вас maricón?^[23]

– Нет, конечно, – удивилась она. – С какой стати?

– А вы его работы хоть видели?

– Разумеется.

– Более классических примеров не найти. Считаете, что случайное совпадение? Или, может, все те граждане поголовно были васильками? Насколько мне известно, единственный святой, которого весь мир изображает с таким телосложением, это св. Себастьян. А у Эль Греко они все такие. Вы на его картины-то взгляните. Не обязательно верить мне на слово.

– Никогда об этом даже не думала…

– А вы подумайте, – сказал я. – Раз уж пишете ему жизнь.

– Слишком поздно, – сказала она. – Книга закончена.

Веласкес верил в живопись, в костюм, в псов, карликов с карлицами и, опять-таки, в живопись. Гойя не верил в костюм, но зато верил в черное и серое, в пыль и свет, в холмы над долами, в мадридские окрестности, в движение, в свои собственные cojones, в живопись, гравюру, а также в то, что сам видел, ощущал, осязал, брал в руки, нюхал, чем наслаждался, что пил, на чем разъезжал, от чего страдал, что изрыгал, с чем спал, что подозревал, наблюдал, любил, вожделел, страшился, чем брезговал, восхищался, чего чурался и что разрушал. Естественно, ни один художник не умеет все это передавать, но Эль Греко попытался. Он верил в город Толедо, в его местоположение и зодчество, в кое-кого из тамошних жителей, в синее, серое, зеленое и желтое, в красное, в святого духа, в таинство евхаристии и во всеобщую христианскую сопричастность, в живопись, в жизнь после смерти и смерть после жизни, а также в фей. Если он и был одним из них, то, считай, искупил за все ихнее племя ханжескую, эксгибиционистскую, по-стародевичьи занафталиненную, морализаторскую заносчивость Андре Жида; тунеядствующую и самодовольную распущенность Уайльда, который предал целое поколение; мерзкое, сентиментальное лапанье человеческой природы у всякого уитмена и прочих аффектированных господ. ¡Viva el Greco, el rey de los maricones!^[24]

Глава восемнадцатая

Мастерство тореро с мулетой: вот что в конечном итоге определяет его профессиональный рейтинг, так как это наиболее сложная фаза современной корриды в части утверждения господства человека над животным, к тому же именно здесь гений матадора обретает наиширочайший простор для самовыражения. Мулета создает репутацию матадору; как раз его способность дать полное, художественное, артистичное и эмоциональное зрелище (при условии, конечно, что попался отличный бык) и диктует, насколько много или мало будет он зарабатывать. Заполучить торо браво в Мадриде, довести его до финального акта в идеальном состоянии, а потом из-за ограниченности репертуара приемов не суметь воспользоваться храбростью и благородством животного, чтобы показать филигранную фаэну… Такой тореро может забыть про мечту об успешной карьере. Потому что, как ни странно, нынче все тореро классифицируются, ранжируются и оплачиваются не по тому, что они делают фактически (коль уж бык может расстроить выступление, или они сами разболеются, или еще не восстановились после ранения, или просто в тот день встали не с той ноги), а по теоретически возможным достижениям при самых благоприятных условиях. Если публика знает, что вот этот матадор способен выдать полную, завершенную связку из пассов мулетой, где будут и доблесть, и искусство, и знание дела, и, прежде всего, красота и великие чувства, то зрители примирятся с посредственной работой, с работой трусливой, работой провальной, потому что будут питать надежду, что рано или поздно увидят цельную фаэну; такую фаэну, которая уничтожает в человеке все тленное, заставляет его ощущать собственное бессмертие, пока длится этот прием; которая ввергает его в экстаз, столь же предельный – пусть и мимолетный, – как и любой религиозный восторг; которая увлекает всех на арене в едином порыве и еще больше усиливает эмоциональный накал, захватывая с собой и матадора, когда он, играя чувствами толпы через быка, сам же разжигается се откликом на расцветающее упоение четко продуманным, канонически выверенным, пылким, нарастающим пренебрежением к летальному исходу; которая, вдруг закончившись, оставляет тебя в состоянии такого же опустошения, печали и внутреннего перерождения, как и при уходе всякого сильного чувства.

Тореро, умеющий выдавать отличную фаэну, занимает вершину профессии до тех пор, пока публика верит, что он по-прежнему на это способен, лишь бы обстоятельства не подвели; но вот если он проявит собственную некомпетентность даже при удачно сложившихся условиях, если ему недостанет артистизма и гениальности с мулетой, несмотря на личную храбрость, честь, мастерство и знание дела, такой тореро всегда окажется среди поденщиков от корриды, ну и зарабатывать будет соответственно.

Трудно поверить, до чего сильным бывает эмоционально-духовный подъем, до чего классически чистую красоту может показать человек с животным и куском алой саржи на палке. Если не хочется в это верить, если все кажется высосанным из пальца, то такие настроения вполне можно оправдать, сходив на бой, где не произойдет ничего волшебного; к тому же их масса; так что всегда можно доказать самому себе, что ты прав. Но вот когда увидишь подлинную вещь, то сразу это поймешь. Либо так, либо ничего подобного в твоей жизни не будет. С другой стороны, нет никакой гарантии, что повезет стать свидетелем блестящей фаэны, если только ты не завсегдатай боев. Однако стоит увидеть это разок, да еще с концовкой из безупречной эстокады, как сразу узнаешь, о чем речь, и много чего успеет забыться, зато такое останется в тебе надолго.

С точки зрения техники боя, мулета служит для защиты при атаке быка, для регулировки положения его головы, для исправления тенденции к боданию каким-то одним рогом, для утомления животного и помещения его в нужную позицию для убийства; а что касается самого заклания, то при этом мулета используется в качестве мишени вместо тела человека, который в конечный миг резко сокращает дистанцию, вонзая шпагу.

В принципе мулету полагается держать левой рукой, а шпагу – правой, так что пассы, выполненные канонически, ценятся значительно выше тех, где мулета удерживается правой рукой или даже обеими, или расправляется при помощи шпаги, так что перед быком возникает более крупная приманка и он при атаке проскочит на большем удалении от тела человека; к тому же взмах широко развернутой тканью заставляет быка забежать дальше, прежде чем он развернется для повторной атаки, а это дает тореро больше времени, чтобы подготовиться к следующему пассу.

Вершина из вершин, самый рискованный и самый зрелищный пасс называется натураль. В нем человек занимает позицию лицом к быку, мулета в левой руке, шпага в правой, левая рука прямая, непринужденно откинута в сторону, алая ткань свисает с палки, которую держит человек, как это можно видеть на фото в приложении. Тореро приближается к быку, дразнит его мулетой и, когда начинается атака, человек просто разворачивается вместе с движением быка, ведя тканью перед кончиками рогов, при этом туловище следует изгибу пути атакующего животного, рога всегда напротив открытого живота, ступни вместе, тореро неторопливо вырисовывает плавную дугу левой рукой с тканью, свисающей перед мордой быка, и проворачивается, описывая вместе с ним четверть окружности. Если бык остановится, тореро может вновь его подразнить, вновь описать четвертушку дуги окружности, повторить это снова и снова. Я видел, как это было сделано шесть раз подряд; человек словно по волшебству водил быка на невидимой нити. Если бык вместо того, чтобы остановиться после атаки – а останавливает его резкий взмах нижней кромкой мулеты в конечной точке каждого пасса, плюс сильный изгиб хребта, сделанный по милости матадора, который заставляет его закручиваться, – так вот, если бык не просто останавливается, а разворачивается к человеку и бросается в атаку, тореро может избавиться от него приемом пасе де печо, дословно, «проход мимо груди». По сути, это натураль в обратную сторону. Вместо атаки спереди, когда человек удерживает мулету перед мордой животного, в пасе де печо развернувшийся бык заходит сзади или сбоку, так что тореро выбрасывает ткань перед собой, позволяет быку пролететь мимо собственной груди, после чего отсылает прочь широким взмахом складок алой материи. «Мимогрудный» пасс особенно впечатляет, когда им завершается связка из нескольких натурален или когда к нему прибегают вынужденно из-за неожиданного разворота и атаки быка, означая тем самым, что человек воспользовался этим приемом лишь для личного спасения, а вовсе не по плану. Способность выполнить связку из натурален и преднамеренно завершить ее мимогрудным пассом – это отличительный знак настоящего тореро.

Во-первых, нужна смелость, чтобы раздразнить быка на подлинную натураль, во-вторых, на свете сыщется много других приемов, где тореро рискует меньше; необходима выдержка, чтобы поджидать быка, держа еще неразвернутую мулету в левой руке, отлично понимая, что если бык не клюнет на эту невеликую приманку, он доберется до тебя; далее, надо обладать отточенными навыками, чтобы вести мулету в сантиметре от рогов, причем голова животного должна быть по центру ткани, рука тореро выпрямлена в локте, разворачивается жестко, а туловище тем временем следует изгибу траектории атаки без смещения ступней. Этот пасс нелегко сделать без огрехов четыре раза подряд перед зеркалом в гостиной, где быков нет и в помине, а к седьмому повтору уже голова кружится. Есть масса тореро, кто так и не выучились выполнять его презентабельно. Чтобы сделать натураль отменно – не корчась, удерживая такую геометрию движения, когда рогу достаточно сдвинуться едва ли на один-два дюйма, чтобы распороть человеку живот; контролируя ход бычьей атаки рукой и запястьем, удерживая животное по центру ткани, останавливая его хлестким взмахом кисти ровно в нужный момент, да повторить все это три, а то и четыре, пять раз, – надо быть и тореро и артистом.

Фальшивку под видом натурали можно сделать правой рукой: для этого мулету расправляют кончиком шпаги и человек проворачивается на месте так, что бык следует за полуоборотом, который вместе с мулетой совершает тореро, а вовсе не за плавным движением руки и запястья. Есть немало праворуких пассов, которые обладают целым рядом достоинств, однако почти во всех из них ткань расправлена воткнутым в нее кончиком шпаги, чей эфес зажат в той же ладони, что держит и черенок мулеты, поэтому дополнительная ширина позволяет тореро пропускать быка на увеличенной дистанции, если он того захочет. Конечно, он может сделать это и ближе, но, как бы то ни было, у него появляется средство работать с быком на большем отдалении от себя, в отличие от человека, работающего с мулетой левой рукой, который такой возможностью не обладает.

Помимо натурали и печо, к фундаментальным пассам с мулетой относятся аюдадо, которые выполняются с утыканием кончика шпаги в ткань, удерживаемую противоположной рукой. Есть две разновидности, именуемые либо пор альто, либо пор бахо, в зависимости от того, проходит ли мулета, соответственно, над рогами или же под мордой быка.

Все пассы, в том числе полупассы (то есть когда бык проносится мимо человека не полностью), выполняемые с мулетой, обладают определенной целью. Ничто не изнуряет могучего и яростного быка сильнее, чем связка натуралей, которые, одновременно скручивая и утомляя его, заставляют охотиться за приманкой и тореро левым рогом, вынуждая следовать по траектории, которую выбрал для него человек, планирующий затем сократить дистанцию и убить. Бык, чьи шейные мускулы утомились недостаточно, чья голова по-прежнему посажена высоко, после серии аюдадо пор альто (двуруких пассов, выполняемых с мулетой и шпагой, когда мулета удерживается так высоко, что бык даже взбрыкивает передними ногами) значительно опустит голову. Если же он изнурен и, напротив, голову держит слишком низко, матадор может на время ее поднять тем же пассом, только модифицированным; при этом нельзя затягивать, иначе голова вновь упадет еще до того, как матадор сблизится для всаживания шпаги. Низкие пассы, выполняемые со взмахом и резким скручиванием мулеты, порой с медленным проносом и перекидыванием нижней кромки, а также быстрые возвратно-поступательные подергивания предназначены для быков, которые очень уж выносливы, прытки на ноги или для непосед, которых сложно заставить замереть в нужном месте. Такие пассы выполняют спереди, и мастерство матадора состоит в том, чтобы не потерять свое место возле головы животного, чтобы никогда не отступить дальше, чем требуется, плюс в учет берутся движения мулеты, которой он утверждает свое господство над животным, вынуждая его резко разворачиваться и быстро терять силы, при последующей фиксации в нужной позиции. «Непроскакивающий» бык – в смысле, который отказывается атаковать с известного расстояния достаточно мощно, чтобы, если человек не сходит с места и грамотно ведет мулету, проскочить мимо него на всю длину корпуса – это либо бык трусливый, либо до того изнуренный за время боя, что успел выдохнуться и больше не хочет нападать. Несколькими пассами на близкой дистанции, вкрадчиво, без чрезмерной закрутки быка, не заставляя его вывихивать ноги, искусный матадор способен внушить трусливому быку, что мулета – это не наказание, что он не пострадает, если ринется в атаку; другими словами, может превратить трусливого быка в некое подобие торо браво, подарив ему уверенность. Точно так же, работая аккуратно и мудро, тореро способен распалить быка, который утратил агрессивность, и выманить его из глухой обороны, заставить вновь перейти в наступление. Но для этого человек должен пойти на больший риск, поскольку единственный путь вдохнуть в обороняющегося быка уверенность и показать свое над ним превосходство, это работать как можно ближе, решительно вторгнуться на территорию быка – оставить лишь клочок под копыта, как выражается Бельмонте, – и, провоцируя атаку со столь близкой дистанции, тореро уже не успеет увернуться в случае просчета, у него не останется времени на подготовку пассов. Его реакция должна быть идеальной, и он должен знать быков. Если при этом он еще и изящен, можно быть уверенным, что это изящество врожденное, в нем нет нарочитости и фальши. Да, возможно принять картинную позу, когда рога к тебе еще несутся откуда-то издали, но ничего не выйдет, если ты стоишь между ними или двигаешься взад-вперед, придерживаясь спасительного пятачка возле загривка, когда выманиваешь быка мулетой, колешь его острием шпаги или черенком мулеты, побуждая развернулся, утомляя или, наоборот, подстегивая, когда он не хочет атаковать.