Текст книги "Смерть после полудня"

Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Беда современной техники боя быков в том, что она чересчур совершенна. Матадор работает настолько близко к животному, настолько медленно, незащищенно и неподвижно, что добиться такого можно разве что с быком, выращенным чуть ли не под заказ. Таким образом, если подобный эффект необходимо демонстрировать раз за разом, надо либо иметь сверхгениального матадора вроде Хоселито или Бельмонте, которые способны покорить любого быка за счет глубоких познаний, защититься благодаря собственной исключительной реакции и применить технику при всяком благоприятном случае, либо выращивать быков под строго специфические требования. Современные тореро, за возможным исключением трех имен, или просто ждут быка своей мечты, или вовсе отказываются иметь дело с трудными породами, а переключаются на быков «под заказ».

На ум приходит коррида с вильярскими быками, что имела место в Памплоне в 1923-м. Идеальные были быки, храбрецы хоть куда, прыткие, свирепые, непрерывно атакующие, никогда не сидящие в обороне. Крупные, но не до тяжеловесности, с рогами на загляденье. Вильяр разводил великолепных быков, но у матадоров они были не в чести. Все качества отменные, слов нет, но как-то даже чересчур. Племенных быков и телок продали кому-то еще, и этот человек взялся выращивать экземпляры «заниженной качественности», чтобы они лучше подходили матадорам. В 1927-м я увидел первые образчики его продукции. Быки смотрелись как вильярские, только поменьше росточком, не такие рогатые, хотя вполне себе храбрые. Через год они вновь уменьшились, изрядно потеряли в рогатости и храбрости. К прошлому году еще больше скукожились, рога почти прежние, зато от храбрости не осталось и следа. Исходная изумительная порола боевых быков, намеренно доведенная до дефектности, вернее, ослабленная ради обретения популярности среди матадоров и конкуренции с «заказными» саламанкскими быками, была, по сути, сознательно истреблена.

Проведя известное время на корриде, увидев, какими бывают бои, человек рано или поздно занимает в их отношении строго определенную позицию. Либо ты голосуешь за настоящих быков, за бой на всю катушку и надеешься, что вырастут-таки тореро, умеющие драться технически, как, например, Марсиаль Лаланда, или явится миру великий матадор типа Бельмонте, позволяющий себе поломать старые правила, – либо ты приемлешь нынешнее состояние этой профессии, знакомясь с тореро и перенимая их точку зрения; в жизни всегда найдутся веские оправдания для неудачи. Поставь себя на место тореро и, как они, смирись с их провалами, вслед за ними жди быка-мечту. Однако стоит лишь пойти на это, и ты разделяешь вину со всяким, кто живет за счет корриды и уничтожает ее; мало того, ты виновен вдвойне, ибо платишь денежки, чтобы ее уничтожили. Ну хорошо, и что же делать? Плюнуть и вообще больше не появляться на трибунах? Можно, конечно, но это во вред себе. До тех пор, пока извлекаешь удовольствие из праздника, у тебя есть все права на него ходить. Можешь протестовать, агитировать, убеждать других, до чего они тупы, но это мартышкин труд, хотя протесты необходимы и полезны на арене. Есть, правда, одна вещь, которую ты можешь сделать, и это проведение границы между хорошим и плохим, приветствие нового, только не в ущерб твоим принципам. Ты можешь по-прежнему ходить на бои, пусть они и далеко не совершенны; главное, никогда не аплодируй плохому. Ты, будучи зрителем, должен демонстрировать уважение к доброй, честной работе, которая нужна как фундамент, пусть в ней и нет филигранности. Ты должен быть признателен за грамотного подготовку и каноническое убийство быка, с которым в принципе невозможно показать гениальный бой. Тореро лишь недолго может стоять выше своего зрителя. Если публика предпочитает трюки, вскоре она их получит. Если мы хотим видеть по-настоящему славного тореро, да чтоб он еще оставался честным, искренним, без всякого трюкачества и мистификаций, то среди зрителей должно найтись ядро, ради которого он и будет выкладываться. Если это звучит уж слишком в духе программы «Общества христианских усилий», то позвольте добавить, что я твердо верую в метание подушечками всех весов и размеров, кусками хлеба, апельсинами, овощами, трупами мелкой живности в ассортименте, включая тухлую рыбу, и, буде возникнет такая надобность, даже бутылками (только не в голову тореро); а заодно я верую в поджог всей арены, если протест чисто декоративными средствами не возымеет действия.

Одна из острейших напастей испанской корриды – это не продажность обозревателей, кто хотя бы на время может сделать имя матадору, разместив соответствующие заметки в ежедневных мадридских газетах, а тот факт, что, получая деньги от матадоров, они отражают только их взгляды. В Мадриде им не разойтись столь уж сильно в пользу того или иного матадора, так как читающая газеты публика, или хотя бы важная ее часть, сама видела эти бои, чего не скажешь про сообщения из провинции, которые могут подвергаться изрядной правке. Все свое влияние, все свои толкования, весь свой критицизм в адрес быков и тореро эти газетчики подстраивают под точку зрения матадора, который через ассистента-шпажиста прислал им конвертик с сотенной или двухсотенной бумажкой, не забыв вложить и визитку. Такие конверты заносят «корридоведам» от каждой без исключения газеты в Мадриде, ну а суммы варьируются в зависимости от значимости издания и автора заметок. Их принимают даже самые честные и грамотные критики, от которых никто и не ждет, что они возьмутся превращать катастрофу в триумф или искажать истину в пользу какого-то матадора. Это просто комплимент от тореро. В конце концов, не будем забывать, что речь идет о стране чести. Но поскольку львиная доля денег на жизнь этих критиков поступает от матадоров, они придерживаются их точки зрения, стоят на страже их интересов. Очень простая арифметика, тем более что жизнью рискует-то матадор, а не зритель. Хотя если публика перестанет настаивать на игре по правилам, на сохранении стандартов качества, на борьбе со злоупотреблениями, а уж тем более перестанет платить, в самом скором времени профессиональная коррида исчезнет вместе с матадорами.

Бык – это та составляющая часть всей фиесты, которая определяет уровень ее здоровья. Если публика, в лице индивидуального платящего зрителя, потребует славных быков, которые достаточно крупны, чтобы бой получился серьезным, которым от четырех до пяти лет, чтобы Они были зрелыми и могли выдержать все три акта корриды; совсем не обязательно, чтобы они были огромными, тучными или с гигантскими рогами; нет, пусть это будут просто физически здоровые и зрелые животные; так вот, тогда скотоводы будут выпасать быков на лугах столько, сколько надо, а уж матадорам придется самим подстраиваться и учиться, как совладать с такими быками. Возможно, в течение этого периода будут иметь место неудачные бои, которые приведут к отсеву плохо подготовленных тореро, однако сама фиеста только выиграет. Бык – основной элемент этого праздника, и самые высокооплачиваемые тореро непрерывно пытаются просаботировать именно быков: хотят, чтобы их выращивали поменьше размером, с рогами покороче, и чтобы на бой их посылали как можно моложе. Такие условия могут налагать лишь те, кто занимает самую вершину. Крупные быки, от которых отказываются «звезды», достаются неудачливым и начинающим тореро. Вот чем объясняется непрерывно возрастающая смертность среди матадоров. Чаще всего погибают середнячки, новички и несостоявшиеся артисты. А гибнут они оттого, что пытаются применить – ведь этого требует публика! – технику «звезд». На жизнь-то надо зарабатывать. Но это они вынуждены делать с быками, от которых отказались – или наверняка откажутся – первые имена из-за слишком высокой опасности и невозможности показать класс. Вот из-за чего мы видим столь много ранений и катастрофических неудач среди наиболее многообещающих новильеро, хотя в конечном итоге обязательно появятся великие мастера, нельзя только прерывать и выхолащивать период их обучения. Молодой тореро, который выучился сражаться с годовалыми телятами, кого тщательно оберегали, подставляли лишь совсем юных животных, может оказаться совершенно беспомощен против крупного быка. Все равно что научиться стрелять по мишеням, а потом выйти на охоту против опасного хищника – или оказаться на войне, когда в тебя самого палят почем зря. С другой стороны, ученичество с годовалыми быками прививает чистоту стиля, после чего можно заняться полировкой техники, а затем и узнать настоящего быка в ходе адской игры с громадинами, с забракованными, порой действительно некондиционными, жутко опасными быками, с которыми ученик сталкивается на новильядах, если только не находится под крылом одного из мадридских импресарио; подобная школа была бы идеальной для тореро, если только энтузиазм и храбрость не вытекут из него вместе с кровью.

Мануэль Мехьяс, Бьенвенида, тореро старой школы, воспитал трех сыновей-матадоров именно на однолетках; он сделал из них до того умелых, универсальных тореро в миниатюре, что на ум приходит сравнение с вундеркиндами, а ведь работали они только с бычками. Пока старшим сыновьям, в силу их несовершеннолетия, закон запрещал выступать в Испании, они собирали полные арены Мехико, Южной Франции и Южной Америки; а своего младшего, Маноло, Бьенвенида сделал полным матадором уже в шестнадцатилетнем возрасте, чтобы сын от выступлений с двухлетками перескочил через ад ученичества в ранге новильеро.

Первый год Маноло показывал неудачу за неудачей. Переход от бычков к зрелым животным, разница в скорости их атаки, новый уровень ответственности, появление в жизни вечно нависшей опасности – все это отняло у него былой стиль и мальчишескую элегантность. Уж очень бросалось в глаза, как он решает проблемы на арене и до чего сильно подавлен возросшей ответственностью, чтобы показать славный вечерок с быками. Однако уже на следующий год, обладая прочным техническим фундаментом – ведь его натаскивали с четырех лет, – зная нюансы всех суэрте, что применяются в корриде, Маноло наконец решил загадку зрелого быка и три раза подряд снискал грандиозный успех в Мадриде, блестяще выступал в провинциях с быками любых пород, размеров и возрастов. В нем не читался страх перед быками из-за их громадности, он знал, как исправить их недостатки, как возобладать над ними, и работал порой с удивительно крупными животными, демонстрируя филигранную технику, на которую были способны лишь звезды из числа тореро-декадентов, да и то с быками поменьше, послабее, помоложе и не столь рогатыми. А вот чего он даже не пробовал делать, так это канонически убивать, хотя во всем остальном показывал отличные результаты. В 1930 году все газеты называли Маноло новым мессией; не хватало лишь одного, чтобы о нем судить по-настоящему: первой серьезной раны. Рано или поздно все матадоры получают опасную, болезненную рану, близко подводящую к смерти; и пока матадор ее не получит, нельзя сказать, чего он стоит в долгой перспективе. Никогда не знаешь, как такое ранение скажется на рефлексах. Храбрости в человеке может быть не меньше, чем в быке, и при этом он не умеет встречать опасность хладнокровно. Когда тореро теряет способность сохранять уравновешенность после начала схватки, уже не в состоянии спокойно следить за атаками быка, его успешной карьере приходит конец. Тореро с напускной невозмутимостью производят очень неприятное впечатление. Зритель не хочет такое видеть; он заплатил деньги, чтобы посмотреть бычью, а не человеческую трагедию. Убив тысячу пятьсот пятьдесят семь быков, Хоселито был тяжело ранен лишь трижды, зато на четвертый раз погиб. Бельмонте серьезно доставалось каждый сезон, да по нескольку раз, однако ни одна из этих ран не сказалась на его храбрости, пылкости или рефлексах. Надеюсь, юный Бьенвенида никогда не прольет собственную кровь, но если к выходу нашей книги из печати это все же случится и при этом на нем не скажется, тогда, пожалуй, можно будет говорить о появлении наследника Хоселито. Я лично в это не верю. Пусть у него совершенный стиль, пусть он обладает талантами во всем, кроме закалывания, от его выступлений слишком уж попахивает театром. Работа Маноло по большей части трюкачество; согласен, оно намного тоньше, чем у других, и наблюдать интересно; все выглядит ярко и непринужденно. Но, боюсь, первая же крупная рана похитит эту легкость, и тогда его фокусничество проявится куда резче. Бьенвенида-отец спекся при первой ране подобно Ниньо де ла Пальма, а воспитание тореро в чем-то сродни разведению боевых быков: отвага наследуется от матери, а форма от отца. Хотя не очень-то красиво предвещать утрату смелости, в последний раз, когда я ходил на разрекламированного Бьенвенида, его улыбка была весьма натянутой, и сказать я могу лишь одно: конкретно в этого мессию я не верю.

Маноло Бьенвенида был Искупителем от корриды в 1930-м, зато уже в следующем, 1931 году, появился новый претендент на это звание: Доминго Лопес Ортега. Газетные критики в Барселоне, где потратили уйму денег на его раскрутку, писали, мол, Ортега начал с того, чем закончил Бельмонте; что он сочетает в себе лучшие качества Бельмонте и Хоселито, что за всю историю корриды не было такого мастера, как Ортега, в коем слился воедино гений артиста, доминатора и убийцы. Сам он не столь впечатляет, как его панегирики. Ему тридцать два, несколько лет подвизался матадором в кастильских селениях, особенно в районе Толедо. Уроженец крошечного городка Борокс, что расположен в засушливой местности между Толедо и Аранхуэсом, он получил прозвище «Борокский мужлан». Осенью 1930-го Ортега показал отличные вечера на второсортной мадридской арене Тетуан-де-лас-Викториас; организатором и импресарио-рекламодателем боев выступил Доминго Гонзалес, он же Домингин, матадор в отставке. Домингин перевез свою «звезду» в Барселону и, когда сезон завершился, снял арену напрокат, чтобы показать корриду с участием Ортеги и мексиканца по прозванью Карничерито де Мехико.^[19] Сражаясь с молодыми бычками, они оба проявили себя успешно, три раза подряд добившись аншлага на этой барселонской арене. Умелая рекламная кампания Домингина, организованная зимой и до отказа заполненная газетной шумихой, позволила Ортеге стать полным матадором к открытию сезона 1931 года в Барселоне. Я прибыл в Испанию сразу после революции и обнаружил, что за столиками кафе его обсуждают наравне с политиками. Он еще не сражался в Мадриде, а столичные газеты каждый вечер публиковали заметки про его триумфальное турне в провинции. Домингин вложил огромные деньги в рекламу, и, если верить всем вечерним листкам, Ортега каждодневно получал бычьи уши и хвосты. Свой последний бой перед появлением в столице он дал в Толедо, и я обнаружил, что те афисьонадо, которые были свидетелями его выступления, не соглашались с газетным мнением. Никто не отрицал, что отдельные приемы выполнены блестяще, но самые знающие ценители говорили, что в целом его работа неубедительна. 30 мая мы с Сидни Франклином, который только что прибыл в Мадрид после мексиканского турне, нарочно съездили в Аранхуэс, чтобы поглядеть на великий феномен. Одно расстройство. Рядом с Марсиалем Лаландой и Висенте Баррерой Ортега смотрелся настоящим посмешищем.

Да, в тот вечер он продемонстрировал способность медленно и точно водить плащом, удерживая его в нижнем секторе, хотя бык подчинялся не всегда. Ортега доказал, что умеет подрезать естественный ход животного, закручивая его мулетой с двух рук, что чрезвычайно эффективно для усмирения, и, кроме того, провел блестящий пасс одной рукой, правой. Убивал шпагой быстро, занимая эффектную, очень стильную стойку-«обрисовку» в профиль, хотя в тот вечер не оправдал надежд после довольно небрежной, если не сказать нахальной, подготовки к закланию, когда он пошел на сближение для завершающего удара. Во всем же остальном это была ода невежеству, неуклюжести, неспособности владеть левой рукой, обману и фанфаронству. Было видно, что человек читает про самого себя в газетах и искренне верит собственной пропаганде.

Что касается внешности, такую физиономию редко когда увидишь вне обезьянника; телосложение крепкое, зрелое, пусть и несколько затяжеленное; самодовольство популярного актера так и сочится из всех пор. Сидни, который знал, что может показать бой гораздо лучше, всю обратную дорогу плевался в его адрес. Мне же хотелось дать Ортеге непредвзятую оценку, потому что нельзя судить о матадоре по одному-единственному выступлению; я просто обратил внимание на его сильные стороны и недостатки, в целом стараясь относиться к нему объективно.

Вернувшись в гостиницу, мы заглянули в газеты и узнали, что прошедший вечер вновь стал для Ортеги триумфальным. Если по-честному, то во время возни с последним быком его попросту освистали, однако в «Эральдо де Мадрид» мы прочли, что ему дали отрезать этому быку уши, а засим вынесли с арены на плечах ликующей толпы.

Следующий раз я увидел его уже в Мадриде, на первом церемониальном выступлении в ранге полного матадора. Ортега был точно таким же, как и в Аранхуэсе, разве что успел утратить навык быстрого убийства. В столице он сразился дважды, вновь ни разу не подтвердив собственную пропаганду; в довершение всего начал выказывать признаки трусости. В Памплоне проявил себя до омерзения паршиво. Платили ему по двадцать три тысячи песет за бой, а ко всем его действиям вполне подходили слова невежество, вульгарность и низость.

Хуанито Квинтана, один из лучших афисьонадо на севере страны, как-то раз написал мне в Мадрид, дескать, уж мы так рады, что Ортега вот-вот пожалует к нам в Памплону, жаль только, что его импресарио заломил несусветную цену. Очень он хотел увидеть этого матадора и просто отмахнулся от моего рассказа о катастрофических неудачах Ортеги в столице и ее окрестностях. Впрочем, однажды увидев его воочию, Квинтано был чрезвычайно разочарован, а после третьего выступления уже не мог слышать его имя.

Тем летом я еще не раз ходил на Ортегу, и лишь единожды он выступил более-менее прилично, хотя бы и в собственной манере. Дело было в Толедо, с нарочно подобранными быками, до того крохотными и робкими, что любые его приемы можно было принимать лишь с усмешкой. Хотя когда он в ударе, в нем действительно есть кое-что феноменальное, а именно, спокойствие и строгая неподвижность. Наилучшие пассы проводит с двух рук, подрубая быка и резко его разворачивая, но в том-то и беда, что он об этом знает, вот и повторяет одно и то же на каждом быке, не обращая внимания, к месту это или нет, а в результате бык становится негодным для каких-либо прочих действий. Выполняя правосторонний пасс мулетой, Ортега наклоняется к быку всем телом, и это у него выходит отменно, однако он не подхватывает движение связкой, не развивает его, к тому же до сих пор не выучился проводить результативный левосторонний натураль. Ортега эффектно проворачивается между рогами – глупейшее занятие – и вообще собаку съел на пошлых уловках, выдаваемых за опасные маневры, когда уверен, что невежественный зритель не заметит подвоха. Храбрости, физической силы и здоровья в нем хоть отбавляй, и мои друзья, которым я доверяю, настаивают, что он и впрямь показывал класс в Валенсии. Будь он помоложе и не столь тщеславен, из него вышел бы великолепный матадор, вот только пусть научится работать и левой рукой; может статься, он, словно Роберт Фицсиммонс, нарушит все возрастные стандарты и сумеет-таки занять вершину, однако мессия из него никакой. Я бы не стал уделять ему столько места, кабы не тысячи проплаченных газетных колонок, поющих ему осанну, порой в чрезвычайно искусной манере, так что, не живи я в Испании, принял бы все за чистую монету.

Один тореро унаследовал качества Хоселито, после чего утратил их из-за сифилиса. Второй скончался от другого профзаболевания, третий превратился в труса при первом же ранении. Из двух новых мессий я не вижу убедительности ни в Ортеге, ни в Бьенвениде, хотя болею за Бьенвениду. Это хорошо воспитанный, приятный и не тщеславный парень, только дела у него в последнее время не складываются, и я желаю ему удачи.

Пожилая дама: Вот вы всегда так: желаете человеку удачи, а сами перечисляете его ошибки, злобно критикуете. И как же получилось, сударь, что вы столь много говорите и пишете про корриду, а сами вовсе не матадор? Отчего же вы не пошли в эту профессию, если она вам так глянулась, и вы считаете себя большим знатоком?

– Сударыня, я пробовал кое-что делать, самые простые вещи, но безуспешно. Слишком я для этого старый, тяжелый и неуклюжий. Да и фигура у меня ненадлежащая – толстая там, где надо быть жилистым, – и на арене от меня толку как от боксерской груши.

Пожилая дама: Разве быки вас не поранили самым преужасным образом? Почему вы до сих пор живы?

– Сударыня, у них рога были обмотаны или затуплены, не то из меня и вправду все вывалилось бы, как из перевернутой корзинки для рукоделия.

Пожилая дама: A-а, так вы против обмотанных рогов сражались? Признаться, я была о вас лучшего мнения.

– «Сражался» – это преувеличение, сударыня. Я не сражался; меня швыряло.

Пожилая дама: Но вам довелось-таки столкнуться к быками, чьи рога не были прикрыты? Вас сильно изранило?

– Я был на арене с такими быками, однако не пострадал, хотя и покрылся синяками, когда сам себя скомпрометировал неповоротливостью. Я падал быку на морду, вцепившись в рога, словно грешник над бездной, и с такой же пылкостью. Что и возбуждало в зрителях изрядное веселье.

Пожилая дама: И как затем поступал такой бык?

– Если он обладал достаточной силой, то отшвыривал. Если нет, то я какое-то расстояние проезжал у него на голове, которой он нещадно тряс, пока другие энтузиасты тянули его за хвост.

Пожилая дама: У вас отыщутся свидетели сих подвигов? Или вы их просто выдумали как писатель?

– Тысячи свидетелей, сударыня, хотя многие, пожалуй, уже скончались от надорванных диафрагм или животиков.

Пожилая дама: Так вот почему вы решили не ходить в эту профессию! Вас осмеяли!

– Я принял решение с учетом моих физических несоответствий, совета добрых друзей, а также того факта, что с течением лет становилось все труднее выходить на арену, если только не пропустить перед этим три-четыре стопки полынной водки, которая хоть и разжигала смелость, несколько притупляла рефлексы.

Пожилая дама: В таком случае могу ли я предположить, что вы покинули арену даже в качестве дилетанта-любителя?

– Сударыня, нет таких решений, которые нельзя отменить, но чем дальше летит время, тем острее я чувствую, что должен посвятить себя искусству письма. Мои тайные агенты докладывают, что благодаря тонкой работе господина Уильяма Фолкнера издатели нынче готовы публиковать что угодно, лишь бы не заставлять тебя вычеркивать лучшие пассажи, и я с удовольствием возьмусь описывать те дни моей юности, что были проведены в наилучших домах терпимости, среди избраннейшего тамошнего общества. Нарочно оставил эту тему про запас, чтобы заняться ею на склоне лет, когда расстояние позволит рассмотреть ее получше.

Пожилая дама: А этот ваш господин Фолкнер хорошо писал о таких местах?

– О да, сударыня, просто блестяще. Его описания достойны всяческих похвал. Давненько я такого не читывал.

Пожилая дама: Непременно прикуплю его книжек.

– С Фолкнером все без осечки. А уж плодовитый!

Едва успеваешь заказать одну, тут же появляется другая.

Пожилая дама: Не страшно. Хорошего мало не бывает.

– Совершенно с вами согласен, сударыня.

Глава пятнадцатая

Изначально плащ выполнял роль средства защиты от животного. Позднее, когда фиеста оказалась формализована, плащом полагалось вести быка, выбегающего из ториля; уводить его от сбитого пикадора к тому, чья очередь выдерживать атаку; ставить быка в нужную позицию для бандерильеро, а затем и для матадора; и наконец, отвлекать его от тех тореро, кто попал в сложную ситуацию. Конечной целью и кульминационной точкой всего боя был завершающий удар шпагой, а плащ, по идее, только придатком, который помогал подготовить быка к моменту истины.

В современной же корриде важность плаща несравненно возросла, приемы работы с ним стали куда более опасны, так что момент истины – убийство – превратился в чрезвычайно запутанное дело. Матадор по очереди с другими тореро принимает на себя ответственность за отведение быка от пикадора с лошадью, а также за их защиту после бычьей атаки. Это действие – вывод быка на середину арены, а затем и помещение его в позицию для атаки на следующего пикадора – называется китэ, то есть «отвлечение». Матадор стоит в очереди слева от лошади со всадником, и тот тореро, который отводит быка от упавшего пикадора, после завершения китэ занимает конец очереди. Хотя по своей сути китэ является всего лишь защитным действием, в последнее время стало не просто модно, а прямо-таки обязательно проводить этот прием с максимально возможной быстротой, дерзостью и элегантностью. От матадора ждут, что он будет «водить» быка (не важно, каким стилем, но, как правило, все выбирают связки из вероник) не менее четырех раз и как можно ближе к себе, с предельной неподвижностью и, следовательно, риском. Нынче работу тореро оценивают и оплачивают в первую очередь по его способности вести быка плащом близко от себя, спокойно и без суеты, а навыки обращения со шпагой отошли на второй план. Возросшая важность и спрос на стиль работы с плащом и мулетой, который был изобретен (или просто доведен до совершенства) Хуаном Бельмонте, неписанное требование, чтобы каждый матадор водил быка элегантными китэ-связками, и взгляд сквозь пальцы на огрехи при убийстве, если только матадор показывает артистизм с плащом и мулетой, – вот основные изменения в современной корриде.

Если на то пошло, китэ в нынешнем виде стало едва ли не таким же моментом истины, как и собственно убийство. Современные китэ несравненно изящней любых былых приемов с плащом, да и по накалу эмоций ничуть им не уступают. Именно оттого, что требуется раздобыть животное, с которым можно проделывать такие вещи, до предела сблизившись с рогами, тореро и молятся на «прямолинейных» быков; именно современная манера работы с плащом – восхитительно прекрасная, опасная и нахальная – и поддерживает популярность корриды, не говоря уже о ее растущей прибыльности, на протяжении всего периода, когда царствует упадничество, и лишь плащ подводит к неподдельному моменту истины. Матадоры «тореарят» плащом как никогда прежде. Настоящие мастера переняли манеру Бельмонте работать на территории быка, они держат плащ низко, у них двигаются лишь руки; да они самого Бельмонте перещеголяли, вернее сказать, перещеголяют, если достанется подходящий бык. В части работы с плащом упадка не было. Как не было и Ренессанса, одно лишь постоянное, непрерывное и полномасштабное усовершенствование.

Я не буду пускаться здесь в описания различных приемов с плащом, как-то гаонера, марипоса, фарол, или, возвращаясь к старой школе, камбио де родильяс, гальео или серпентина, с той же степенью детализации, с какой изложил сущность вероники, так как заочная словесная картинка, в отличие от фотографии, все равно не позволит опознать эти приемы в действии. Мгновенная фотография нынче достигла таких высот, что глупо с ней тягаться, пытаясь что-то объяснить. Как бы то ни было, важно помнить, что вероника – это лакмусовая бумажка всей работы с плащом. Вот где сливаются воедино и великий риск, и великая красота, и чистота линий. Именно при веронике бык полностью минует человека, а в корриде величайшим достоинством обладают как раз те маневры, где бык во время атаки проскакивает мимо тореро. Практически все прочие пассы с плащом представляют собой живописные варианты того же самого принципа или более-менее жульнические фокусы. Единственное исключение мы находим в китэ дела марипоса, приеме, изобретенном Марсиалем Лавандой. Марипоса, кстати, означает «бабочка». Здесь – и фотоснимки ясно это доказывают – больше заимствовано от мулеты, нежели от плаща. Сей прием ценится, когда его выполняют медленно и когда складки плаща, напоминающие крылья бабочки, перекидываются плавно, а не хлестким отдергиванием, в то время как человек пятящимся маятником встает от животного то с одной стороны, то с другой. При грамотном исполнении каждое перекладывание плаща напоминает натураль с мулетой и столь же опасно. Из всех, кого я видел, лишь Марсиаль Лаланда умеет исполнять марипосу без огрехов. Подражатели, в особенности Висенте Баррера, этот жилистый, горбоносый валенсиец с трясущимися ногами, выдергивают плащ у быка из-под носа до того судорожно, словно их бьют током. Оно и понятно, с чего их так дергает. Ведь медленная марипоса несет с собой смерть.

Первоначально китэ выполнялись пассом типа ларга, дословно, «язык». Для этого матадор сначала собирает плащ в одну руку и затем расправляет его на всю длину перед быком, который, начав следовать за тканью, вынужден остановиться, когда человек вдруг забрасывает плащ за плечо и, картинно развернувшись, уходит прочь. Ларгу можно исполнить с превеликой элегантностью. К тому же есть масса разновидностей. Например, в коленопреклоненном положении, с выброшенной над головой рукой, в которой раскручивается плащ; будто змея, отчего этот вариант и называется ларга серпентина, т. е. «змееподобная ларга»; ну и прочие фантазии, на которые Рафаэль Эль Галло был мастак. Впрочем, для всех ларга принцип един: бык следует за свободно развернутой полой плаща, после чего разворачивается и застывает на месте, когда человек, одной рукой удерживающий противоположный край плаща, выдергивает его из поля зрения животного. Преимущество этого приема заключается в том, что бык разворачивается не столь резко, как при двуручных пассах, и, стало быть, не калечится, не теряет своей кондиционности для атак в последнем терсьо.

Разумеется, объем работы с плащом, которую ведут современные матадоры, крайне отрицательно сказывается на быке, а ведь помимо матадоров есть и другие тореро. Если бы, как оно предусматривалось изначально, конечной целью схватки было убийство быка на вершине его физической формы, то никакими аргументами не удалось бы оправдать двуручные приемы с плащом. Но по мере развития или упадка корриды вышло так, что сейчас на убийство приходится лишь треть боя, в то время как работа с плащом и мулетой занимает уже две трети, отчего изменился сам тип тореро. Редко, до чрезвычайности редко, встретишь матадора, который одновременно и великий убийца, и великий артист с плащом или мулетой. Не чаще, чем прославленного художника среди чемпионов мира по боксу. Чтобы стать артистом с плащом, чтобы пользоваться им на пределе возможностей, надо обладать тем эстетическим вкусом, который великому убийце будет лишь обузой. Великий убийца должен любить убивать. Должен обладать экстраординарной смелостью и способностью выполнять два принципиально разных действия обеими руками, причем одновременно, что несравненно сложнее того физкультурного упражнения, когда человек одной рукой похлопывает себя по макушке, а второй – гладит себе животик; в нем должно присутствовать стихийное, первородное чувство чести, которое подчиняло бы себе все и вся, уж очень много есть способов смухлевать при заклании быка. Но самое-самое главное: он должен любить убивать. Большинство тореро из числа артистов, от Рафаэля Эль Галло до Чиквело, чуть ли не с сожалением относятся к необходимости убивать. Они именно что тореро, а не матадоры; это высокоразвитые, тонко чувствующие манипуляторы плащом и мулетой. Не любят они убивать, они боятся убивать и девяносто раз из сотни убивают плохо. Коррида очень много приобрела за счет того искусства, которое они принесли с собой, а один из величайших артистов, Хуан Бельмонте, научился убивать довольно хорошо. Хоть он и не был великим истребителем быков, в нем имелось достаточно от прирожденного убийцы, причем гордостью от идеально выполненного дела он обладал такой, что после продолжительного периода несовершенства стал наконец вполне приемлемым и уверенным убийцей. Впрочем, в Бельмонте всегда читалось что-то волчье, зато ничего волчьего и в помине нет в прочих эстетах, явившихся после его эпохи, а коль скоро они не умеют убивать по-честному, коль скоро им не выжить, если они начнут убивать быков как полагается, публика привыкла ждать и требовать от них лишь максимум по части плаща и мулеты, махнув рукой на финальную доводку быка до убийства; и вот почему структура корриды так сильно видоизменилась.