Текст книги "Искатель. 1983. Выпуск №3"

Автор книги: Эрл Стенли Гарднер

Соавторы: Эдуард Хруцкий,Владимир Рыбин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

«А почему бы и нет? – подумалось горделиво. – Недаром же меня все время тянуло в горы». Теперь стало понятно внимание к моей персоне. Как же, потомок царя! Доведись узнать, что где-то живет, к примеру, потомок Александра Македонского да еще похожий на него, кто бы не побежал глядеть? Я вспомнил пристальные взгляды, обращенные на меня, страх и любопытство в глазах Ануш. И вдруг похолодел: значит, был ей просто любопытен? Значит, ей льстило лишь знакомство с потомком царя, некогда правившего в Армении? Значит, сам лично я ей безразличен?!

Мне сразу стало скучно. Я вдруг заметил и запыленные окна, и тусклый свет в этой мастерской, заполненной черепами. Даже почудился трупный запах, и нестерпимо захотелось на воздух. Видно, я не сумел скрыть свое состояние, может, и вовсе побледнел, потому что Алазян неожиданно взял меня за руку и повел к выходу.

На улице все так же бегали автомобили и шумели деревья молодой листвой, и солнце светило, исчерчивая дорогу белыми полосами, но во всем этом я уже не видел ничего необычного. Я думал, что в Москве в эту пору ничуть не хуже, чем в Ереване, даже, может, и лучше, поскольку там все знакомое.

– Домой надо лететь, – сказал я устало.

– Как это лететь?! – вскинулся Алазян.

– Гипотеза подтверждена, чего еще? А дома дел невпроворот, шеф просил не задерживаться.

Алазян минуту ошалело смотрел на меня, потом успокаивающе похлопал по руке, сказал каким-то совсем другим, не своим голосом, ласково и проникновенно:

– Постойте тут минуту, постойте, я сейчас.

Он убежал, а я машинально сошел на тротуар и медленно побрел по улице. Мне хотелось только одного: поскорей убраться отсюда – и с этой улицы, и из этого города. Надо было решительно рвать, иначе расслаблюсь в напрасных надеждах, сам себе опротивею. Я задыхался от горечи, от разжигаемой злобы на самого себя, от обезволивающей тоски. Увидел в скверике пустую скамейку, сел и закрыл глаза, стараясь справиться с собой.

– Зря вы это, – сказал кто-то рядом.

Я вздрогнул, таким неожиданным был этот голос. На другом конце скамьи, прямой как кол, сидел человек примерно моего возраста, похожий на кого-то хорошо мне знакомого. «Господи, опять похожий! Чертовщина в этом Ереване – сплошь знакомые». Я отвернулся, ища глазами пустую скамью, куда можно было бы пересесть.

– Зря вы это, – повторил незнакомец.

– Что зря, что?! – взорвался я. – Вы же ничего не знаете!

– Знаю, – сказал он. – Вы собираетесь бежать от самого себя.

Я выпучил глаза. Ведь и верно, не от Ануш мне хотелось убежать, а от самого себя. Но разве от себя убежишь?

– От себя не убежишь, – сказал он, словно повторял мои мысли.

И тут мне стало холодно, прямо-таки озноб прошел по коже: я узнал. Да и как было не узнать, когда я только что видел его в скульптурном изображении.

– И вы… тоже? – обалдело прошептал я.

– Увы, – холодно сказал он.

– Так похожи… на этого царя…

– Почему вам не придет в голову, что я похож на вас?

Мне захотелось вскочить и бежать куда глаза глядят, или кусаться, или выть по-волчьи, только бы обрести реальность.

– Кажется… я понимаю, как сходят с ума.

– Вы не сойдете с ума.

– Почему?

– Потому что я вам все объясню.

– Что вы обо мне можете знать?

– Вы же знаете о царе Русе.

– Что я о нем знаю?!

– Но можете узнать. В отличие от него. Он о вас знать не мог.

– Что вы хотите сказать?!

– Именно то, что вы подумали. Я о вас знаю все или многое, а вы обо мне ничего.

– Вы хотите сказать: вы мой потомок?!

Он кивнул, и я ему сразу почти поверил. Столько было странностей в последнее время, что я поверил и в эту.

– А я, значит, потомок царя Русы?

Он снова кивнул, но не так уверенно.

– Все мы прямые потомки многочисленных своих предков. И мы обязательно на них чем-то похожи – глазами, ушами, привычками, чертами характера. Чаще всего мы не можем увидеть своих предков и узнать, в кого пошли. К тому же предков много, похожи мы на каждого понемножку, это сочетание наследственных черт и есть наша индивидуальность. Случай похожести на кого-то одного, как у вас, редчайший.

– И у вас редчайший?

– И у меня.

– Значит, это не такая уж редкость?

Он на мгновение задумался, и я заметил это, удовлетворенно откинулся к высокой спинке скамьи: не такие уж они всезнайки – наши потомки, мы тоже не лыком шиты. Если, конечно, все это не чья-то злая шутка.

– Вас не удивляет, что я с вами разговариваю?

– Меня уже ничего не удивляет. Не пойму только, что вам нужно.

– Прошлое изучают для того, чтобы понять настоящее и предугадать будущее.

– Значит, вы пришли из будущего, чтобы покопаться в нашей жизни, и случайно обнаружили меня, похожего на вас?

– Не случайно. Похожесть – первый признак прямой генетической линии, и мне было любопытно…

– Полюбопытствовали и хватит, – зло сказал я, все еще уверенный, что это розыгрыш. И демонстративно закрыл глаза, уверенный, что он сейчас уйдет. Но не утерпел, приоткрыл один глаз. Человек все так же неестественно прямо сидел на краю скамьи, с печалью глядел на меня. И мне вдруг стало стыдно. Что, если все правда? Приди я этак вот к своему предку – царю Русе, он, наверное, тоже отмахнулся бы от меня, как от нечистой силы. И я обязательно принял бы это за ограниченность, и мне было бы неловко за моего предка.

– Согласитесь, – сказал я, – нелегко поверить, что вы реальность.

– Я вас понимаю, – оживился он, но не изменил позы, сидел все такой же прямой и неподвижный, как штык.

– Скажите мне, коли уж вы все знаете, верно ли, что племя царя Русы и есть проторусские?

– Возможно, царь Руса вошел в историю под именем своего племени, – неопределенно ответил он. – Вероятно, это были те самые племена, что селились обычно по руслам рек, – русловики, русляки, – входившие в конгломерат племен так называемого индоевропейского единства. Знаменитое переселение этих народов, получившее название арийского переселения, началось за тысячу лет до династии царей Русов на Армянском нагорье…

– Возможно, вероятно, – перебил я его. – История мертва и для вас?

– История не умирает, – убежденно ответил он, и мне почудилось нечто новое в его монотонном голосе. – История всегда живет в людях и влияет на их поступки.

– Например?

– Возьмите ваше время. Сколько копий ломается над проблемой народов, не оставивших своего имени.

– Вы говорите об ариях? Но они у нас чаще упоминаются в негативном смысле. Их скомпрометировали гитлеровцы.

– Это только подтверждает, что прошлое живет в настоящем. Одни прикрываются им, другие стремятся опорочить. Но время все расставляет по своим местам. Арии, так называли часть этих племен в Индии и под таким именем они вошли в историю, имели высокую культуру, оставившую глубокий след в судьбах народов. Недаром они многим у вас не дают покоя. Находятся люди, уверяющие, будто прародина ариев – Восточное Средиземноморье, будто они сначала пришли в Северное Причерноморье, покорили якобы полудикое местное население и уже затем начали распространяться по Европе и Азии. Но Восточное Средиземноморье меньше всего подходит на роль прародины ариев. В то время оттуда, из горнила пустынь, населенных преимущественно кочевыми народами, извергалось рабство. Арии же были свободолюбивы. Да и никто не вправе заявить: арии – только мы! Это были представители большой общности. А общность она и есть общность. В основе ее не завоевания и порабощения, а добрососедство, культурное взаимопроникновение…

– Но я читал недавно… – Я начал вспоминать, что именно читал на эту тему. Вспомнил чьи-то утверждения, что традиции древних захоронений, изменения их свидетельствуют об уничтожении одного народа другим, и если на черепках обнаруживается новая линия, то это будто бы уже доказательство вооруженной экспансии…

– Археологов можно пожалеть. Им приходится делать выводы по очень скудным материалам, – сказал он, словно читал мои мысли. – В десятом веке на Руси началось строительство храмов. Можно ли на этом основании утверждать, что народ-абориген был завоеван некими пришельцами? А в начале двадцатого века внезапно перестали строить храмы. Это тоже объяснять завоеваниями? Взаимопроникновение культур, их развитие приводят к естественным изменениям. И вообще в истории смену культур гораздо чаще вызывали естественные причины внутреннего развития народов, нежели завоевания.

– Прогресс не остановить! – воодушевленно поддакнул я.

– Не остановить, – подтвердил он. – Но иногда его ставят в очень опасное положение. Особенно в этом преуспела так называемая средиземноморская цивилизация, та самая, в которой вы живете.

– Вот те на! – удивился я. – Да ведь весь прогресс за последнее время…

– И регресс тоже.

– Пароходы, самолеты, полеты в космос…

– И подводные лодки, ракеты, оружие массового уничтожения, – перебил он меня. – Зло, как бы пышно оно ни наряжалось, какой бы демагогией ни прикрывалось, приходит к самоуничтожению. Ненасытная змея, дотянувшись до своего хвоста, начинает заглатывать сама себя…

Я вспомнил, что такой же разговор был у меня с Алазяном, чуть ли не теми же самыми словами говорили, и задумался: случайно ли это? Поскольку случайности, как я недавно выяснил для себя, не что иное, как проявление некой высшей закономерности, то что означает этот повтор?

– …При разумном устройстве общества каждому отдельному человеку нужно очень немногое. Даже и вовсе ничего не нужно сверх того, что он сам способен производить.

– Человеку многое нужно! – уверенно возразил я.

– Существовали цивилизации, – не слушая меня, продолжал он, – в которых высшим критерием ценности был один лишь труд. В ваше время трудом называют все, что угодно, всякую деятельность, даже бесполезную, даже вредную. Этот самообман приводит к обесцениванию подлинного производительного труда, к превращению его в одну из форм человеческой деятельности. Скажите, изучают ли у вас в школах истории трудовых цивилизаций? – вдруг спросил он.

– Каких, например?

– Хотя бы историю великой арийской цивилизации?

– А что о ней известно?

– Потому и не знаете, что не изучаете. А ведь многое в вас, да и в нас тоже от нее.

– И в вас?

– Представьте себе. История человечества – это длинная цепь перевоплощений. Все мы, сами того не замечая, несем в себе прошлое. Хорошее и, к сожалению, плохое. Каждый наш добрый или дурной поступок эхом отдается в будущем. Жизнь отдельного человека или даже целого племени слишком коротка, чтобы заметить биологические изменения. Но они происходят непрерывно. И условия доброжелательства или человеконенавистничества, создаваемые нами, способствуют закреплению тех мутаций, которые больше соответствуют этим условиям…

– Вы же вот добрый, – прервал я его. – Значит, недобрые мутации в будущем не закрепились? Почему бы, а? Ведь наша цивилизация, как вы говорите, способствует дурной наследственности.

– Вас, а значит, и нас тоже спасли трудовые добродетели. «Владыкой мира будет труд!» – это ведь в ваше время провозглашено…

– Ну вот, а вы говорите…

– Я говорю, что вы на пути к выздоровлению. Социализм – лишь первый робкий шажок. Внешние и внутренние силы пытаются столкнуть вас с этого пути, извратить понятия трудовластия, народовластия, добровластия.

– Не столкнут? – осторожно спросил я. Как-никак это была попытка заглянуть в будущее.

– Не столкнут. Потому что вы будете сверять дорогу не только с умозрительным будущим, но и с реальным прошлым. Человек – продукт прошлого, всего прошлого, насчитывающего многие десятки тысячелетий, и вы угадаете единственно правильную дорогу между прошлым и будущим.

– Но как это можно, оглядываясь на прошлое, угадать будущее?

– Зная ошибки прошлого, можно сделать так, чтобы они не повторились. Что возвысило, к примеру, рабовладельческий Рим? Концентрация материальных средств, концентрация власти. Но это же его и погубило.

– Рим разрушили готы…

Он поморщился. Так, по крайней мере, мне показалось. То сидел неподвижный, с каменным выражением лица, а то по нему промелькнула какая-то тень. Мне даже показалось, что он чем-то обеспокоился. Огляделся. Ничто не изменилось в сквере, никто на нас не обращал внимания.

– Так вы себе внушили, – быстрее заговорил он. – Готы завоевали то, что потеряло способность даже защищаться. Рабство унизило труд. Сколько нужно рабов для благоденствия? Чем больше, тем лучше? Но множащийся порок лишь приближает гибель. Новые тысячи рабов не умножали богатства, потому что производительность труда рабов не могла не падать. Человек в рабстве не вырабатывал и ничтожной доли того, что он делал, будучи свободным. Труд – привилегия раба – становился презираемым. Даже труд так называемых свободных крестьян считался недостойным гражданина Римской империи. В то время проституция, извините, и та считалась более достойным занятием, нежели землепашество. Рабовладельческий Рим должен был погибнуть, и он погиб. Но ваша Средиземноморская цивилизация почему-то не сделала вывода из этой исторической ошибки. Спустя несколько веков о Римской империи начали говорить как об образце, как о культурном расцвете. Вдруг было открыто высокое искусство, будто бы созданное в то время. В вашей цивилизации обнаружились силы, заинтересованные в реабилитации рабовладельчества. Не любопытно ли, что эта реанимация нравов рабовладения совпала с периодом зарождения основ капитализма, очень скоро проявившего себя как неорабство. Человек отчуждается от результатов труда, труд превращается в нечто необязательное для человека, даже презираемое, чести удостаивается не производитель, а потребитель. Ваше искусство переполнилось восхвалением жизни тунеядцев и бездельников, веселая, бездеятельная жизнь становится эталоном благоденствия, образцом для подражания. Тратятся огромные средства на организацию досуга, на развлечения. Радость отрывается от деяния, от созидания, удовольствие превращается в биологический акт, не более того. В этих условиях человеку, виду гомо сапиенсов, остается два выхода – или выродиться и биологически погибнуть, или же в корне изменить общественный строй…

– Так мы и меняем, – не выдержал я его длинного монолога. – На смену капитализму приходит социализм.

И вот тут до меня дошло: если он мой потомок и если знает прошлое, то ведь, пожалуй, знает и свое генеалогическое древо, и на том древе должно быть ясно обозначено, кто мать моих детей. Все эти заумные общественно значимые рассуждения сразу потускнели перед возможностью теперь же узнать, кто для меня Ануш: случайная радость и боль или друг на всю жизнь?

Задохнувшись от такой возможности, я закатил глаза к синему небу, испятнанному белыми пухлыми тучками.

– Если вы такой откровенный, ответьте мне на один личный вопрос.

Я боялся посмотреть на моего собеседника, боялся увидеть насмешку в его глазах. Ведь фантасты нам все уши прожужжали, что пришельцам из будущего запрещено вмешиваться в прошлое, что будто бы такое вмешательство приводит к катаклизмам. А с другой стороны, он столько наговорил мне, что еще одна маленькая личная информация ничего уж не изменит.

Птицы щебетали над головой, неподалеку шумели троллейбусы. А он молчал.

– Можете ответить?

Снова молчание.

Не меняя позы, я скосил глаза и не увидел никого. Скамейка была пуста. И вообще во всем сквере не было ни одной живой души. Я вскочил, огляделся – никого. Неужели опять наваждение? А я было успокоился, решил, что это его, моего потомка, проделки с голосами. Пришел и нашептывает мне, чтобы я, так сказать, вник в проблему, понял глубинную связь времен. Если же его нет и не было, моего потомка, то не миновать мне визита к психиатру…

И тут я увидел Алазяна. Он вышел из кустов, что росли как раз напротив, опасливо озираясь, направился ко мне. Я насторожился: подумалось вдруг, что между Алазяном и этим пришельцем из будущего есть что-то общее. Недаром же они толкуют мне чуть ли не одно и то же. Или Алазяну, как и мне, нашептывается то же самое? Ему как энтузиасту идеи, мне как живому экспонату, подтверждающему идею?

– Куда он исчез?

– Кто?

– Тот, что с вами сидел.

– Точно? Вы видели? – обрадовался я.

– Слева вы и справа вы. В глазах начало двоиться? С чего бы?

– С обеда, – весело подсказал я.

– Никогда не бывало. Да я и не пил почти. Так, для приличия, гость же за столом.

– Вы из приличия передо мной, я из приличия перед вами. Вот нам обоим и чудится.

Он молчал, искоса поглядывая на меня, я молчал, искоса поглядывая на него, и оба мы, вероятно, думали об одном и том же: привиделся нам этот третий или был на самом деле?

– Так что же вы решили? – наконец спросил он,

Я не ответил. Сидел и думал об Ануш, которая, теперь-то было ясно, совсем не случайно пришла под мои окна там, в Москве. И еще я думал о той странной надписи на камне, обнаруженной тоже, вероятно, не случайно. Когда много случайностей, это же верный признак закономерности. Нет, нельзя мне уезжать, нельзя прерывать эту цепь радостных для меня случайностей. И тут еще я вспомнил прочитанную легенду, в которой говорилось о драгоценных камнях. Как в надписи, найденной сегодня. Но в легенде речь шла не о драгоценностях, а о камнях Родины, что дороже всяких драгоценностей. «Когда снова встретитесь, владейте», – вспомнил я и замер от внезапной мысли: может, это как раз для нас сказано, для меня и для Ануш. Это ведь мы нашли надпись. Может быть, это и есть тот самый город из легенды? И нам в нем жить и работать? Владеть?!

Теперь мысль об отъезде показалась мне прямо-таки чудовищной. Я решил завтра же отправиться к Ануш, работать вместе с нею на раскопках. И пусть она вечерами рассказывает мне об удивительном древнем городе Мецаморе, о современной Армении. Я имею право интересоваться всем этим, это, можно сказать, мое личное право. Вдруг и на самом деле в эту каменистую землю уходит корнями мое генеалогическое древо?!

И еще я вспомнил продолжение тех злополучных стихов:

 
Нет, рабу я не буду рада…
 

Дальше шло так:

 
Я лишь друга пустить могу!
 

Конечно же, друга, только друга, кого еще допускают к сердцу в наше время?!

Я обрадовался так, что Алазян по моему лицу сразу все понял.

– Так вы остаетесь? – спросил он.

Я повернулся к нему и с неожиданной для самого себя горячностью попросил:

– Пожалуйста, расскажите мне о Мецаморе.

Эрл Стенли Гарднер
Мейсон рискует
Повесть

– Проходите, мистер Картрайт. – Делла Стрит открыла дверь. Высокий, широкоплечий мужчина кивнул и прошел в кабинет. – Вы Перри Мейсон? – спросил он. – Адвокат?

– Да, – ответил Мейсон. – Садитесь, пожалуйста. Моя секретарша сообщила, что вы хотите поговорить со мной о собаке и о завещании.

– О собаке и о завещании, – как эхо, откликнулся мужчина.

– Хорошо. Сначала займемся завещанием, так как в собаках я мало что смыслю. – Мейсон пододвинул к себе блокнот и взял авторучку. – Ваше имя?

– Артур Картрайт.

– Возраст?

– Тридцать два года.

– Место жительства?

– Сорок шесть, Милпас Драйв.

– Женаты или холосты?

– Женат.

– Как зовут вашу жену?

– Паола Картрайт.

– Она живет с вами?

– Нет.

– Тогда где?

– Мне это неизвестно.

Мейсон оторвался от блокнота.

– Хорошо, – сказал он после непродолжительного молчания. – Прежде чем мы вернемся к подробностям вашей семейной жизни, давайте поговорим о том, что вы собираетесь делать с вашей собственностью.

– Сначала скажите мне, сохраняет ли завещание силу вне зависимости от того, как умер человек, написавший его?

Перри Мейсон молча кивнул.

– Сколько свидетелей должно заверить завещание?

– Если оно напечатано на машинке и подписано вами, то подпись заверяется двумя свидетелями. Если написано от руки, включая дату и подпись, и не содержит ни одного печатного слова, то, по законам этого штата, свидетели не требуются. Такое завещание имеет юридическую силу и обязательно к исполнению.

Артур Картрайт облегченно вздохнул.

– Ну что ж, с этим, по крайней мере, все ясно.

– Кому вы хотите оставить свою собственность?

– Миссис Клинтон Фоули, проживающей по адресу: сорок восемь, Милпас Драйв.

Мейсон удивленно поднял брови.

– Соседке?

– Соседке, – ответил Картрайт.

Перри Мейсон положил ручку на стол.

– Тогда перейдем к собаке.

– Собака воет. В основном она воет ночью, но иногда и днем. Этот вой сводит меня с ума. Вы же знаете, собаки воют, если кто-то должен умереть.

– Где находится эта собака?

– В соседнем доме.

– То есть с одной стороны вашего дома живет миссис Клинтон Фоули, а с другой – воющая собака?

– Нет. Собака воет в доме Клинтона Фоули.

– Понятно, – кивнул Мейсон.

Картрайт вдавил окурок в пепельницу, встал, прошелся по кабинету.

– Послушайте, я хотел бы задать еще один вопрос насчет завещания. Допустим, миссис Фоули в действительности не миссис Клинтон Фоули.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Мейсон.

– Допустим, она живет с мистером Клинтоном Фоули как законная жена, но их брак официально не зарегистрирован.

– Это не имеет значения, – неторопливо ответил Мейсон, – если в своем завещании вы охарактеризуете ее как «миссис Клинтон Фоули, проживающую с Клинтоном Фоули по адресу сорок восемь, Милпас Драйв».

– Должна ли миссис Клинтон Фоули быть законной женой Клинтона Фоули?

– Это необязательно.

– А если существует настоящая миссис Клинтон Фоули? Если Клинтон Фоули женат и не разведен со своей законной супругой, а я завещаю свою собственность миссис Клинтон Фоули, проживающей с ним в одном доме?

– Я уже объяснил вам, – терпеливо ответил Мейсон, – что главное – это намерения наследодателя. Вполне достаточно, если вы напишете, что оставляете вашу собственность женщине, проживающей по указанному адресу. Как я понимаю, мистер Фоули еще жив?

– Разумеется, жив. Он мой сосед.

– Понятно. И мистер Фоули знает, что вы собираетесь оставить наследство его жене?

– Конечно, нет, – отрезал Картрайт. – Ему ничего не известно. Разве он должен об этом знать?

– Нет. Меня просто интересовала эта подробность. Перейдем к собаке.

– Вы должны что-то сделать с этой собакой.

– Ваши предложения?

– Я хочу, чтобы мистера Фоули арестовали.

– На каком основании?

– На основании того, что собачий вой сводит меня с ума. Это какая-то пытка. Он научил ее выть. Раньше собака не выла. Он специально изводит меня и свою жену. Его жена больна, а собака воет, как перед чьей-то смертью. – Картрайт замолчал, тяжело дыша.

Мейсон покачал головой.

– Картрайт, вы должны понимать, что я судебный адвокат. Составление завещаний не мой профиль, а все, что касается собаки, можно урегулировать и без вмешательства адвоката.

– Нет! – воскликнул Картрайт. – Вы не знаете Фоули. Вы не представляете, что это за тип. Может быть, вы думаете, у меня нет денег, чтобы заплатить? У меня есть деньги, и я хорошо заплачу. – Он вынул из кармана туго набитый бумажник, открыл его, дрожащей рукой достал три купюры и положил их на стол. – Триста долларов. Это задаток. Потом вы получите гораздо больше.

Мейсон взял со стола деньги и положил их в карман.

– Договорились. Я буду представлять вас в этом деле. Значит, вы хотите, чтобы Фоули арестовали?

– Да.

– Ну что ж, это несложно. Я отведу вас к помощнику окружного прокурора, ведающему подобными вопросами. Хочу, чтобы вы повторили ему все, что касается собаки. О завещании можно не упоминать. Если он решит, что сказанного вами достаточно для получения ордера на арест, то ордер будет выписан.

Картрайт облегченно вздохнул.

– Где нам найти этого помощника прокурора?

– Сначала я позвоню ему и договорюсь о встрече, – ответил Мейсон. – Прошу меня извинить, я должен на минуту вас покинуть. Чувствуйте себя как дома

– Постарайтесь договориться с ним на сегодня. Я не вынесу еще одной ночи с воющей собакой.

Выходя из кабинета, Мейсон обратился к своей секретарше Делле Стрит.

– Делла, соедините меня с Питом Доркасом. Я собираюсь передать ему это дело, – сказал адвокат.

Пока Делла набирала номер, Мейсон стоял у окна, глядя в бетонный колодец, откуда доносился далекий шум транспорта.

– Доркас на проводе.

– Привет, Пит. Это Перри Мейсон. Я приведу к тебе моего клиента, но хочу, чтобы ты знал заранее, о чем пойдет речь. Он хочет подать жалобу.

– По какому поводу?

– Насчет воющей собаки.

– На…

– Да, да, воющей собаки. Мне кажется, в нашем графстве действует постановление, запрещающее держать воющую собаку в населенной зоне.

– Но на это постановление до сих пор никто не обращал внимания. Мне, во всяком случае, не приходилось сталкиваться с подобными жалобами.

– Тут особый случай. Мой клиент сходит с ума от этого воя или уже сошел. Вы же понимаете, у одного вой собаки вызывает лишь легкое раздражение, а другого действительно может свести с ума.

– Это точно, – согласился Доркас. – Вы привезете его ко мне?

– Да. И я хочу, чтобы наша беседа происходила в присутствии психиатра. Не надо говорить, что он врач. Представьте его как своего ассистента, и пусть он задаст несколько вопросов. Тогда, вероятно, мы поймем психическое состояние моего клиента.

– Я вас жду, – после короткой паузы сказал Доркас.

– Познакомьтесь с мистером Купером, – сказал Доркас, поздоровавшись с Мейсоном и Картрайтом. – Это мой ассистент.

Толстяк, сидевший у стола, встал и, широко улыбаясь, пожал руку Картрайту.

– Прошу садиться. – Доркас, высокий лысеющий мужчина, опустился в кресло. – Мистер Мейсон, объясните, в чем суть дела.

– У Клинтона Фоули, соседа мистера Картрайта, есть большая овчарка, которая воет.

– Ну, – улыбнулся Доркас, – любая собака может завыть.

– Этого человека необходимо арестовать! – заявил Картрайт. – Пора кончать с собачьим воем!

– Ну, разумеется, – согласился Мейсон. – Расскажите, пожалуйста, всю историю.

– Нет тут никакой истории. Собака воет, и все.

– Непрерывно? – спросил Купер.

– Да! То есть не совсем непрерывно, а через какие-то интервалы. Как будто вы не знаете, как воет собака. Черт побери. Она воет, потом замолкает и начинает выть снова.

– Что же заставляет ее выть? – поинтересовался Купер.

– Не что, а кто. Фоули, – уверенно ответил Картрайт.

– А почему? – не унимался Купер.

– Потому что Фоули знает, что этим действует мне на нервы. Вой означает чью-то смерть, а его жена тяжело больна. С этой собакой надо покончить.

Доркас коснулся толстой книги в черном кожаном переплете.

– В нашем штате действует постановление, согласно которому нарушение тишины собаками, кошками, коровами, лошадьми и прочей живностью рассматривается как судебно наказуемый проступок.

– Так чего же вам еще надо?! – воскликнул Картрайт.

Доркас рассмеялся.

– Мне ничего не надо. Лично я тоже не люблю воющих собак. Указанное постановление и принималось для того, чтобы вынести псарни и конюшни подальше от жилой зоны. Однако Милпас Драйв – очень тихий район. Дома там довольно дорогие.

– Совершенно верно.

– У Фоули большой участок?

– Да.

– А у вас?

– Средних размеров.

– Фоули богат?

– Разве это имеет значение? – рассердился Картрайт. – Разумеется, богат. Иначе он бы там не жил.

– Я полагаю, – продолжал Доркас, – главное для нас не наказание, а профилактика правонарушений. Мы напишем мистеру Фоули письмо, в котором сообщим, что к нам поступила жалоба, и напомним ему, что согласно действующему постановлению из-за собачьего воя его могут привлечь к судебной ответственности. И добавим, что собаку необходимо отправить на псарню, если она больна, или вызвать к ней ветеринара. – Он взглянул на Картрайта. – Давно эта собака появилась у мистера Фоули?

– Она живет у него с тех пор, как я поселился на Милпас Драйв.

– И раньше она не выла?

– Нет.

– Когда это началось?

– Две ночи назад.

– Как я понимаю, вы в натянутых отношениях с мистером Фоули? Во всяком случае, вы не пойдете к нему домой и не попросите успокоить бедное животное?

– Нет, я этого не сделаю.

– А если я напишу ему письмо?

– Вы не знаете Фоули. Он порвет письмо и заставит собаку выть еще громче. Он лишь посмеется, радуясь, что сумел мне насолить. Он покажет письмо своей жене и… – Картрайт замолчал на полуслове.

– Продолжайте, – Доркас улыбнулся. – Что еще он может сделать?

– Ничего, – пробурчал Картрайт.

– Мне кажется, – заметил Мейсон, – нас вполне устроит, если вы, мистер Доркас, напишете письмо и укажете в нем, что вам придется выписать ордер на арест, если собака не прекратит выть.

– Разумеется, я упомяну об этом, – кивнул помощник окружного прокурора.

– Однако по почте письмо не дойдет до завтрашнего дня, даже если вы отправите его сразу после нашего ухода. И я предлагаю послать его с судебным исполнителем. Пусть он вручит письмо лично Фоули или – в его отсутствие – кому-то из домочадцев. Тогда мистер Фоули поймет, что закон поддерживает жалобу мистера Картрайта.

Картрайт задумался, а потом кивнул.

– Хорошо, я согласен. – Он встал. – Благодарю вас, джентльмены. Прошу извинить меня за некоторую нервозность. В последнее время я почти не спал. – И он вышел из кабинета.

– Ну? – Доркас повернулся к доктору Куперу.

– Я не хотел бы ставить диагноз на основании столь ограниченной информации, – начал тот, – но, как мне кажется, мы имеем дело со случаем маниакально-депрессивного психоза.

– Человек, страдающий маниакально-депрессивным психозом, не является сумасшедшим? – спросил Мейсон.

– Он не совсем нормален.

– Но и не сумасшедший?

– Вопрос в том, что вы подразумеваете под этим словом. Юридически – нет, если вас интересует, будет ли он нести ответственность за совершенное преступление.

– Я говорю о другом. Это душевное заболевание, не так ли?

– Совершенно верно.

– И излечимое?

– Да.

– Он говорил о чем-нибудь еще? – спросил Доркас. – Или пришел к вам исключительно из-за воющей собаки?

– Я могу сказать лишь о том, что он оставил мне задаток, – улыбнулся Мейсон.

– Наличными?

– Да.

– Все ясно, – засмеялся Купер. – Это, несомненно, отклонение от нормы.

Когда Перри Мейсон появился в приемной, его секретарша Делла Стрит заканчивала разбор почты.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Что новенького, Делла?

– Все как обычно. Кроме одного письма. От мужчины, который вчера приходил сюда.

– Какого мужчины?

– Он жаловался на собачий вой.

– А, – улыбнулся Мейсон, – Картрайт. Интересно, спал ли он этой ночью?

– Письмо доставлено специальным посыльным. Должно быть, его отправили около полуночи.

– Что-нибудь еще насчет собаки?

– Он прислал завещание и… – Делла оглядела приемную, будто опасаясь, что кто-то услышит ее слова, – десять тысячедолларовых банкнотов.

– Десять тысяч наличными? – удивленно переспросил Мейсон.

Делла Стрит, встав из-за стола, подошла к сейфу, достала пухлый конверт и передала его Мейсону.

Мейсон вытащил из него банкноты, внимательно осмотрел их и сунул в карман.

Затем он прочел вслух записку Картрайта.

«Уважаемый мистер Мейсон!

Я видел вас во время последнего процесса и убедился, что вы честный человек и настоящий боец. Я прошу вас заняться этим делом. В конверт я кладу десять тысяч долларов и завещание. Десять тысяч долларов – задаток. Я хочу, чтобы вы представляли лицо, указанное в завещании, в пользу которого оставлена моя собственность, и защищали его интересы. Теперь я знаю, почему выла собака.

Я написал завещание согласно вашему совету. Возможно, вам не придется утверждать завещание в суде или защищать интересы моего наследника. В противном случае вы получите десять тысяч плюс триста долларов, переданные вам вчера.

Благодарю за оказанную мне помощь.

Искренне ваш

Артур Картрайт».

Мейсон вздохнул и положил банкноты на стол.