Текст книги "Падение Сжигателя Книг (ЛП)"

Автор книги: Энтони Райан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Энтони Райан
Падение Сжигателя Книг

События повести происходят за сто двадцать пять лет до начала истории, описанной в романе «Песнь Крови», первой книге трилогии «Тень ворона».

Глава 1

На мгновение ей показалось, что убить барона Колбина, возможно, все-таки не удастся. Она прибыла в этот серый, залитый дождем мельничный городок на западе Ренфаэля с твердым намерением совершить хладнокровное убийство – ведь воспоминания о злодеяниях Колбина были еще свежи в ее памяти. Неделями она носила в памяти лица двух дюжин Вознесшихся, которых он и его слуги оставили в лесу – изрубленных, с пустыми глазами, с обнаженной плотью, посеревшей от гниения; среди убитых лежали несколько детей. В своем безумии отряд барона убил даже собак в той горстке потайных лачуг. Так что его смерть должна была стать делом простым, требующим лишь мгновения усилий, и все же…

Ее заставило задержаться именно его поведение. Когда барон Колбин в сопровождении своих сыновей и слуг ехал по грязной дороге, составлявшей единственную улицу города, она увидела в его лице нечто большее, чем бездумные предрассудки и жестокость, присущие гонителям во всем мире. Каждый унылый, голодный, обвиняющий взгляд в этом ободранном городке он встречал со стойким мужеством и, что удивляло сильнее, с состраданием. Перед ней был не просто землевладелец, заботящийся лишь о сборе ренты и должном почтении. Этот человек чувствовал груз ответственности за бедственное положение своего народа, пусть даже истинный виновник их нищеты и восседал во дворце за много миль к югу.

Она попыталась заставить себя взяться за дело, вновь вызвав в памяти лица убитых Вознесшихся и подкрепляя решимость воспоминаниями о бесчисленных ужасах, свидетельницей которых становилась прежде. Столько преступлений, столько резни. Не все они, конечно, были делом рук барона, но уж точно совершались ему подобными. Какое ей дело до того, что он пекся о своих крестьянах? Сегодня она должна была отомстить за бойню и собиралась довести задуманное до конца.

И вновь барон Колбин ухитрился расстроить ее планы, натянув поводья холеного скакуна под замершими крыльями главной городской мельницы. Люди уже начали выстраиваться в очередь, сжимая в руках кошельки и мешки с теми скудными дарами, которые надеялись предложить вместо ренты. Некоторые, как и следовало ожидать, не имели ничего, что можно было бы предложить, но все равно шли вперед, ожидая приговора своего лорда, понурив головы и ссутулив плечи перед тем, как начать лепетать постыдные оправдания. Однако в этот день их барону не нужны были ни рента, ни товары, ни оправдания.

Подняв руку, он обратился к собравшимся с приветствием; его голос звучал сильно и звонко в промозглом воздухе поздней осени. «Слушайте меня, добрые жители Хулсберта! Я знаю, что лорд-сборщик податей уже побывал в этом городке, а за месяц до того приезжал королевский сборщик налогов. Поверьте, меня они тоже навестили, и компания это была пренеприятная».

О том, каким уважением пользовался здесь Колбин, говорило то, что кое-кто из горожан позволил себе рассмеяться, хотя большинство просто глазели на него – кто со страхом, кто в полном недоумении.

«А потому, – продолжил барон, – сегодня не день сбора ренты. И следующего не будет до летнего урожая. Вместо этого я приглашаю вас, добрые жители Хулсберта, присоединиться ко мне на пиру!»

Колбин поднял руку в сторону дальнего конца города, где по разбитой дороге медленно двигались три телеги, запряженные волами. Когда они приблизились, собравшиеся горожане хором ахнули от удивления, увидев набитые доверху мешки с зерном и бочки с элем. Некоторые даже разрыдались от благодарности и низко поклонились барону. Его недостойность в роли жертвы убийства стала еще более очевидной, когда он поспешил спешиться, чтобы поднять простолюдинов с земли, а затем велел сыновьям расставлять столы и доставать припасы для пира.

Раздираемая сомнениями, она спряталась в толпе людей, теснившихся вокруг повозок. Невысокая и хрупкая, она отличалась чертами лица, которые, как многие ей говорили, обладали удивительной кошачьей красотой. В такие моменты она скрывала свое лицо под слоем грязи и непослушным каскадом каштановых волос. Поэтому мало кто обращал внимание на незнакомку в их среде; большинство принимало ее за бродячую нищенку. Еще одним полезным аспектом ее внешности было то, что она выглядела гораздо моложе своих тридцати двух лет. К счастью, никто из горожан не был настолько жесток, чтобы отказать несчастной бродяжке в доле от баронской щедрости. Так что ей было несложно перемещаться среди них, проскальзывая между повозками с тщательно изображаемым видом глуповатого восторга перед лицом такого изобилия. Все были так поглощены редкой перспективой набить брюхо, что ей удалось подобраться к барону ярдов на шесть, не вызвав ни единого подозрения.

Ее нерешительность все еще ворочалась внутри беспокойным зверем, пока она наблюдала, как Колбин обменивается приветствиями с городским управляющим, выказывая искреннее сочувствие к его заботам. Барон вполне мог бы прожить этот день, да и многие другие, если бы ее взгляд не упал на кучу одежды, которую выгружали рядом. Вещи были простыми, домоткаными, но тем не менее добротными. К тому же недавно выстиранными и аккуратно сложенными. Она могла бы и не понять их значения, если бы случайно не услышала брошенное мимоходом замечание барона, обращенное к управляющему.

«Это должно помочь согреться, а?» – спросил он, положив руку на плечо худощавого мужчины. «Сняли с той оравы отрицателей, которых выследили пару недель назад в Зеленом Лесу. Не беспокойся, кровь отстирали». Затем он рассмеялся – грубым, добродушным смехом, который и стал его приговором.

Зверь внутри нее пробудился вновь, но теперь не в замешательстве, а в хищном предвкушении. Это было голодное создание, любившее, когда его кормят, и часто становившееся агрессивным из-за долгих периодов, когда она морила его голодом. Но сейчас оно почуяло добычу и зашипело от благодарности точно так же, как эти люди плакали, благодаря своего лорда за его милость.

Она подобралась ближе к Колбину, позволяя зверю полностью развернуться и заполнить ее своей темной силой. В подобные мгновения ее всегда охватывал жуткий восторг – чувство, которое она презирала, но так и не сумела подавить. Оно было частью ее дара, а значит – частью ее самой. Восторг расцвел дрожащим трепетом, когда на кратчайшую долю секунды взгляд барона скользнул в ее сторону. Она раздвинула свалявшиеся пряди волос, скрывавшие лицо, поймала его взгляд, заарканив крепче любой ловушки. Внутри нее шипение зверя переросло в полногрудый рык, и она снова вздрогнула – на сей раз от боли, а не от удовольствия, ведь это деяние требовало от тела немалой дани.

Хотя для очевидцев смерть барона Колбина показалась мгновенной, она знала, что ему было очень больно, потому что чувствовала эту боль сама. В миг, когда их глаза встретились, между ними возник невидимый мост, по которому зверь мог нанести удар. И когда тот ринулся вперед, вонзаясь своей ненасытной сутью глубоко в существо жертвы, она ощутила каждую муку. Сперва воцарилась паника, когда его легкие опали, лишая способности дышать. Следом – вспышка мучительного замешательства, когда лопнуло сердце. Годы подобных разделенных ужасов подарили ей доскональное знание того, как работает тело в миг кончины, поэтому, хотя кровь больше не текла по венам барона, она еще оставалась в его мозгу. Как следствие, он полностью осознавал неотвратимую реальность своего конца, беспомощный ужас от того, как угасают самые последние капли жизни. Слишком малая плата за его преступления, но хоть что-то.

Зверь отступил в тот самый миг, когда жизнь Колбина угасла, и снова свернулся в тугой, сытый клубок, пока она прятала лицо за волосами, притворяясь такой же потрясенной и застывшей, как и все вокруг. Барон Колбин напрягся, его некоторое время била дрожь; рот распахнулся, исторгнув короткий кровавый фонтан, после чего он рухнул на землю совершенно неблагородной кучей.

«Отец?» – спросил старший из его двух сыновей, голос которого, как ни странно, звучал тихо и по-детски для человека столь крепкого телосложения. Он повторил это слово несколько раз, опустившись на колени рядом с неподвижным телом барона, его слова прервались рыданиями. Толпа вокруг места происшествия начала сгущаться, люди замерли в молчании, ошеломленные абсолютной внезапностью происходящего. Вскоре слуги барона проложили себе путь сквозь толпу и бросились на помощь безутешному сыну в его тщетных попытках вернуть к жизни человека, который очевидно был уже мертв.

Как она не раз замечала, людей всегда притягивали сцены внезапной смерти, а не отталкивали, – полезная, пусть и мрачная черта человеческой натуры, ведь обычно это позволяло ей незаметно ускользнуть с места преступления. Но не сегодня.

«Это она сделала!»

Голос прозвучал пронзительным обвинением как раз в тот момент, когда она начала отходить от места происшествия, позволяя себе быть поглощенной нарастающей толпой зевак. Еще одной, менее полезной чертой толпы было инстинктивное стремление отодвинуться от того, кого пометили как чужака, что и подтвердилось сейчас. В мгновение ока она оказалась в одиночестве на голом пятачке грязи, когда горожане образовали вокруг нее круг, в то время как женщина с редкими, торчащими волосами на почти лысой голове вытащила вперед маленького, истощенного ребенка. Женщина продолжала указывать пальцем на хрупкую, теперь одинокую незнакомку, а другой рукой крепко сжимала запястье ребенка. Это был мальчик не старше восьми лет, который извивался в хватке женщины, бросая на незнакомку настороженные, почти виноватые взгляды.

«Мой племянник признал в ней ведьму!» – выкрикнула редковолосая бабища, тыкая пальцем в незнакомку с ножеподобной настойчивостью. «Он никогда не ошибается. Вы все это знаете».

Слово «ведьма» пронеслось по толпе шепотом, в котором смешивались страх, гнев и немалая доля предвкушения. Внезапная кончина барона, возможно, и лишила их пира, но ведьма, требующая расправы, сулила хоть какое-то развлечение.

Будь она здесь местной, возможно, ей удалось бы оправдаться, пусть даже ее умение владеть словом едва ли годилось для такой задачи. Однако ни одна душа в этом городе до сегодняшнего дня в глаза ее не видела. Более того, было очевидно, что этот мальчик, теперь уже готовый расплакаться, с глубоким сожалением в слезящихся глазах, имел опыт распознавания тех, в чьих жилах текла кровь Одаренных. Причина была ясна ей, пусть и не его тетке. Его дар, какова бы ни была его природа, пылал достаточно ярко, чтобы она могла его почуять, равно как и он чуял его в других.

«Ведьма!» – завопила тетка Одаренного мальчика, подступая ближе и тыча пальцем с возрастающей яростью, ее голос перешел в шипение, неуловимо напоминающее шипение зверя. «Убийца!»

Эти слова, естественно, тут же подхватила толпа. «Убийца! Ведьма! Убийца!» Диссонансное эхо переросло в скандирование, по мере того как расстояние между незнакомкой и горожанами сокращалось. Она подумывала о том, чтобы убежать, но прохода не было. При ней были ножи, искусно спрятанные под одеждой, и она была более чем способна оставить на земле еще несколько тел, прежде чем они сомкнут ряды. Но она пришла сюда не за ними, она пришла за бароном, и он был мертв. Поэтому она ничего не делала, просто стояла в эпицентре разрастающейся бури и чувствовала себя странно отстраненной от разворачивающейся сцены. Когда первая рука взмахнула, чтобы нанести удар в висок, она задалась вопросом: повесят ее или сожгут? Когда посыпались новые удары, повалив ее в грязь и заставив свернуться клубком, а тумаки сменились пинками, ей показалось куда более вероятным, что ее забьют до смерти.

На какое-то время мир превратился в туманный хаос боли и коротких проблесков опускающихся ног или злорадных, полных ненависти лиц. Ее и раньше избивали, но никогда с такой сокрушительной силой. Ей показалось любопытным, что боль от отдельных ударов слилась в одну сплошную пульсирующую муку, заполнившую все чувства и затопившую зрение темно-красным туманом, который вскоре сменился серым. Пройдет совсем немного времени, прежде чем он станет черным, и тогда, по крайней мере, боли не будет.

«Назад!» Поначалу крик был глухим, далеким эхом, едва пробивавшимся сквозь ее затуманенное сознание. Следом донеслись новые крики, перемежающиеся характерным глухим стуком тяжелых предметов, бьющих по плоти. Из серого тумана ее вернул скрежет меча, извлекаемого из ножен. Она стояла на четвереньках, по запястья увязнув в грязи. Прямо под лицом расплывалась лужа ее собственной крови. Прежде чем чьи-то руки потянулись вниз, чтобы схватить ее за плечи и оттащить прочь, она успела поймать свое отражение в красной луже, заметив на лице куда больше испуга, чем ожидала. Возможно, она была не так готова к смерти, как думала.

«Прочь!» – голос был исполнен привычной властности, гласные сглажены привилегиями. Голос аристократа. Смахивая кровь с глаз, она увидела старшего сына барона, который стоял между ней и толпой с обнаженным длинным мечом.

«Она ведьма, лорд Алкер!» – завопила тетка с клочковатыми волосами, все еще тыча пальцем в окровавленную женщину, обмякшую в руках дружинников барона. «Это она! Мы все это знаем! За вашего отца должна свершиться справедливость!»

Толпа в очередной раз продемонстрировала свою способность мгновенно слагать речевки, ибо выкрик поднялся почти сразу же: «Справедливость! Справедливость! Справедливость!»

«МОЛЧАТЬ!» – взревел сын барона, и в этом приказе сквозили одновременно ярость и скорбь. Силы и боли в его голосе хватило, чтобы заглушить скандирование и даже заставить толпу отступить на шаг.

«Вы хотите справедливости», – произнес молодой дворянин, оглянувшись через плечо на пленную незнакомку. Его взгляд таил в себе обещание, говорившее о том, что разбирательство еще далеко от завершения. «Вы ее получите, в соответствии с законом. Так как постановил бы мой отец». Он запнулся, на мгновение скорбно опустив лицо, прежде чем снова повернуться к толпе и продолжить. «Как постановляю и я, ибо теперь я – барон этих владений, и вы обязаны подчиняться моему слову, так же как я обязан подчиняться законам короны. Эта женщина, – он направил меч на незнакомку, – будет взята под стражу, и мы призовем королевского судью, чтобы он выслушал все обвинения против нее. Таков закон. Те же, кто вздумает его оспаривать, изведают моей стали, клянусь Верой!»

Его голос сорвался на хрип, когда он процедил эту последнюю угрозу, однако непоколебимая хватка, с которой он сжимал меч, и шеренга дружинников по обе стороны от него, убедили горожан, что в этот день им не суждено насладиться зрелищем.

«Припасы в этих телегах – ваши, по воле моего отца», – произнес лорд Алкер, пока толпа отступала. На лицах большинства читалось мрачное неодобрение, но головы они склонили в покорном послушании. Была ли их покорность связана скорее с тем, что большинство слишком изголодались, чтобы поднимать серьезный бунт? Алкер сверлил их твердым взглядом, пока они не разошлись, причем большинство вернулись к наполовину разгруженным телегам. «Забирайте это с его благословения», – натужно пробормотал новый барон, убирая меч обратно в ножны, после чего повернулся к своей пленнице.

Ей следовало бы отвести взгляд, когда он подошел ближе, притвориться глупой дурочкой или разыграть слабоумную. Но она этого не сделала. Ее жизнь была полна обмана, и, хотя она еще не исчерпала свою способность убивать, к своему удивлению обнаружила, что больше не в силах лгать.

«А ведь они не ошибаются, верно?» – спросил лорд Алкер, наклоняясь ближе, чтобы встретить ее непокоренный взгляд сквозь слипшиеся от грязи волосы. Черты лица молодого дворянина теперь были бледны, а жгучая боль утраты ярко сияла в немигающих глазах, когда он говорил сквозь зубы, стиснутые в сдерживаемой ярости. «Я видел тебя. Видел, как ты на него посмотрела».

Она моргнула от летящих брызг слюны, сопровождавших его слова, и ответила ровным голосом с бесстрастным лицом:

«А вы знаете почему, милорд?»

Едва заметная судорога, исказившая его черты, дала ей ясный ответ, равно как и отсутствие недоумения в его глазах.

«Вы были там?» – спросила она, чувствуя вспышку гнева и внутреннего жара, которые говорили о пробуждении зверя. Новое его призвание так скоро потребовало бы высокой, возможно, даже смертельной цены, но, учитывая нынешние обстоятельства, эта перспектива не казалась ей пугающей. «Вы срывали одежду с убитых детей? Или просто довольствовались тем, что забивали собак?»

Его лицо побледнело еще сильнее, и он отпрянул от нее с таким же видом, как у тех простолюдинов, которых он только что усмирил. Кашлянув, он отвернулся и, бросив на прощание слова через плечо, тяжело зашагал к телу своего отца. «Тебя ждет суд, ведьма. Но не надейся, что он будет долгим».

Глава 2

«Кестра Саэро?»

Мужчина, стоявший в открытых дверях ее камеры, задал вопрос легким, вопросительным тоном, в котором лишь отчасти сквозило сомнение. Она догадалась, что, руководствуясь каким-то врожденным чувством вежливости, он пытался скрыть свою неспособность сопоставить маленькую, одетую в лохмотья и немытую фигурку, сидевшую на покрытом соломой полу, с именем, которое только что произнес. Это имя знали немногие, и сам факт того, что он его назвал, говорил ей о многом. Еще более значимым было одеяние этого человека. Неделями ее единственными спутниками, помимо крыс, были стражники, нанятые недавно вступившим в должность бароном Алкером для охраны этой мрачной, приземистой башни. Все они носили ливреи его дома – черно-серые туники, несколько запачканные, поскольку эти тюремщики явно не принадлежали к числу его лучших людей. Этот новоприбывший являл собой разительный контраст: темно-синий плащ, добротная одежда и за спиной – меч асраэльского образца.

Свет был тусклым, несмотря на то что было уже почти полдень, ведь в ее камере не было окон, а пленители вполне довольствовались тем, что держали ее в тени. Поэтому рассмотреть лицо мужчины толком не удавалось. Тюремный фонарь очерчивал лишь коротко остриженные волосы и темную кожу, что никак не вязалось с его говором, в котором слышались широкие гласные южного Асраэля. Любопытная фигура, но разговаривать с ним она не собиралась, по крайней мере до тех пор, пока дверь оставалась открытой для любопытных ушей.

Человек в синем плаще издал короткий, довольный смешок в ответ на ее молчание, а затем повернулся к тюремщику. «Благодарю вас, добрый сержант», – произнес он, забирая фонарь из рук тупомордого громилы. Она успела заметить обиженную гримасу стражника до того, как тот зашагал прочь по коридору, хотя парню хватило ума прикусить язык. Всякий, у кого имелись мозги, не стал бы спорить с братом Шестого ордена.

«Простите мою оплошность», – сказал брат, переступив порог ее камеры с фонарем в руке. «Я не назвался первым. Пожалуйста, простите меня. Брат Лесандер Дорен, к вашим услугам». Он помедлил, отвесив ей короткий поклон, после чего добавил гораздо тише: «Сестра».

Кестра пошевелилась на холодном полу и прислонилась головой к стене, закрыв глаза.

«Я не понимаю, о чем вы говорите», – отозвалась она усталым, ровным голосом. «Уходите».

Наступила короткая пауза, а затем послышался звук мягко закрываемой двери – настолько мягко, насколько вообще можно закрыть десятидюймовую плиту из дуба и железа. Она уловила его запах, когда он вернулся и присел рядом с ней – тот кожаный, с ноткой пота аромат, который сопровождал всех воинов, но все же был предпочтительнее запаха сырой соломы и крысиного дерьма, к которому она уже успела привыкнуть.

«Должен сказать, найти вас стоило немалых трудов», – поведал ей брат. «Я в пути уже два месяца. Уже начал подозревать, что мне никогда не напасть на ваш след, но Аспект заверил меня, что рано или поздно вы оставите зацепку. Кестра просто не может иначе, – сказал он. Она ведь как одержимая, понимаешь, только ее наркотик – это убийство».

Она резко открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее, приподняв брови, с выражением спокойного любопытства на лице. «А вы, стало быть, не убиваете тех, кто этого заслуживает, брат?» – спросила она его. «Или этот клинок у вас за спиной висит просто для красоты?»

Его губы тронула легкая улыбка.

«Война – это удел моего Ордена. Но я предпочитаю по возможности избегать смертельного удара».

«Я восхищаюсь вашим состраданием», – она наклонила голову, чеканя слова с холодной точностью. «Я никогда не слышала имени, которое вы назвали, и понятия не имею, почему вы вообразили, будто мне нужно держать ответ перед Аспектом, поскольку я знать не желаю вашу бессмысленную Веру».

«Мне искренне жаль это слышать. Видите ли, я проделал долгий путь, чтобы вернуть кое-что женщине, которая носит это имя. Кое-что очень ценное». Зашуршала ткань, а затем раздалось тихое металлическое звяканье тонкой цепочки. «Неужели вы даже не взглянете на то, что я принес?»

Она знала, что увидит, еще до того, как открыла глаза, и все же этот соблазн был непреодолим. Медальон оказался вещицей скромной, сработанной из простого железа. Он представлял собой круглую оправу, внутри которой переплетались очертания кубка и змеи. Безделушка тускло блестела, свисая с цепочки, которую он держал, достаточно близко, чтобы разглядеть крошечную зазубрину на ободке – след от того раза, когда она когда-то уронила его. Это был, без сомнения, ее собственный медальон – некогда дорогая сердцу вещь, выброшенная в порыве гнева. Вызванная этой вещью тоска одновременно раздосадовала и удивила ее, и ей пришлось подавить в себе желание протянуть к нему руку.

«Любопытный предмет», – произнесла она, сглотнув, чтобы прогнать подступивший к горлу комок. «Но я не понимаю, зачем вы проделали такой путь, чтобы показать его мне».

«Потому что этого потребовали Аспекты нашей Веры». Он сохранял все ту же приветливую полуулыбку, но в его голосе проступили нотки нетерпения. Брат переменил позу, присев на корточки и наклонив голову к двери, давая понять, что проверяет, нет ли подслушивающих. Оставшись, по-видимому, довольным, он снова повернулся к ней, понизив голос до шепота: «Был созван Конклав, втайне. Все решено. Сжигатель Книг должен пасть».

Кестра сдержала дрожь, вызванную внезапным сжатием в груди. Пробужденная вновь, давно таившаяся жажда заставила зверя свернуться в клубок и зашипеть. Она сомкнула губы, чтобы сдержать лавину вопросов, сохраняя бесстрастное выражение лица и стараясь придать голосу спокойствие. «Похоже, вы посвящены в опасную тайну, брат».

Его улыбка стала еще шире.

«Думаю, мы оба в нее посвящены, сестра».

«Почему сейчас?» – спросила она. «После стольких лет тирании, лишений и убийств – почему они наконец-то сподобились действовать?»

«Я не был посвящен в обсуждения Аспектов. Все, что я знаю, – это то, что планы уже разработаны, а от нас с вами требуется обеспечить их успех, если только, – он откинулся назад, указывая на черные, покрытые сырыми потеками стены ее темницы, – вы не предпочитаете и дальше прозябать здесь, в своем добровольном несчастье. На дороге я разминулся со свитой судьи, по моим подсчетам до них не более двух дней пути, так что ждать вам в любом случае осталось недолго».

Кестра кивнула на медальон, покачивающийся в его руке. «Они рассказали вам, какова была моя роль, когда я носила эту вещь? Вы знаете, кто я такая?»

Его веселость улетучилась, а взгляд сузился, превратившись в холодную оценку расчетливого и опасного человека.

«Самая смертоносная живая душа на этой земле», – произнес он. «По словам вашего Аспекта».

«Он мне больше не Аспект, и я не собираюсь снова надевать эту побрякушку. И все же…» Она поморщилась и со стоном уперлась руками в пол, пытаясь подняться. «У меня есть сильное желание повидаться с нашим любимым королем».

Встать на ноги оказалось непросто из-за ослабевших мышц. Томясь здесь, она не видела особого смысла в упражнениях, находя определенное забавное удовлетворение в мысли о том, что палачам придется тащить ее к месту казни на руках. Лесандер двинулся было вперед, чтобы помочь, но она раздраженно замахала на него руками.

«Мне нужно ваше слово», – заявила она, прислонившись к стене. «Поклянитесь мне как брат Шестого ордена, что сведете меня лицом к лицу с Сжигателем Книг, и я пойду с вами».

Она просила кое о чем чрезвычайно важном, ведь слово брата дается нелегко. Лесандер ответил без промедления, произнеся слова с серьезной, твердой уверенностью.

«Вы не единственная, кто горит желанием встретиться с королем Лакрилом», – сказал он. «Так что да, сестра, даю вам торжественное обещание: я поставлю вас перед ним или умру в попытке сделать это».

Кестра кивнула в знак согласия и направилась к двери на ногах, которые каким-то образом казались одновременно затекшими и ватными. «Надеюсь, вы привели мне лошадь. Я не собираюсь идти пешком до самого Варинсхолда».