Текст книги "Сталинград"

Автор книги: Энтони Бивор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 11
Предатели и союзники

«Мы, русские, были идеологически готовы к Сталинградской битве, – сказал один ветеран Великой Отечественной войны в личной беседе. – В первую очередь мы не обманывались относительно цены победы и были готовы ее заплатить».[360]360
  Смирнов, беседа, 22 ноября 1995 года.


[Закрыть] Справедливо будет отметить, что иллюзий не питали ни большинство простых солдат и их командиров, ни советское руководство. И все же мы не оскорбим мужество защитников Сталинграда – скорее, даже наоборот, оно получит дополнительное подтверждение, – если вспомним о тех немногих, кто не захотел или не смог вынести страшные лишения того времени.

Советские военачальники сразу заняли очень жесткую позицию. Они не ведали жалости. «В горящем городе мы не можем позволить себе гауптвахту для трусов», – писал Чуйков.[361]361
  Приводится у Чуйкова.


[Закрыть] Партийное руководство сочло необходимым еще раз напомнить солдатам и мирным жителям слова Ленина, не раз цитировавшиеся Сталиным: «Те, кто не помогает всеми силами Красной армии и не поддерживает порядок и дисциплину, являются предателями и должны быть безжалостно уничтожены».[362]362
  Сталинское знамя. 1942. 4 сентября.


[Закрыть] Всякие сантименты категорически отвергались. В тотальной войне ошибки военной судебной системы неизбежны, но почему войска на передовой иногда попадали под огонь своей артиллерии?

Установить жестокую дисциплину сначала было очень непросто. Только 8 октября политуправление Сталинградского фронта смогло доложить в Москву, что «пораженческие настроения практически полностью устранены, и число случаев предательства снижается».[363]363
  8 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 74.


[Закрыть] То, что советский режим был таким же беспощадным к своим собственным солдатам, как и к врагу, подтверждают факты. В ходе Сталинградской битвы, как по суду военного трибунала, так и без судебных разбирательств, были расстреляны 13 500 человек. Так карались все проступки, которые, по мнению политработников, являлись «чрезвычайными происшествиями», – отступление без приказа, самострелы, дезертирство, переход к врагу, подрывная и антисоветская деятельность. Красноармеец также считался виновным, если он не пристрелил на месте своего сослуживца, решившего дезертировать или перебежать к врагу. Доходило до абсурда: однажды в конце сентября, когда группа советских бойцов сдалась в плен, немецкие танки быстро выдвинулись вперед, чтобы прикрыть их броней от огня своих товарищей.[364]364
  См.: ЦАМО, 48/486/24. Л. 20.


[Закрыть]

Наименее боеспособными частями в армии Чуйкова были бригады народного ополчения, состоявшие преимущественно из рабочих с заводов в северной части Сталинграда. Чтобы предотвратить их отступление с позиций, за ними ставились заградительные отряды из хорошо вооруженных добровольцев из числа комсомольского актива или сотрудников войск НКВД. Их комиссары в черных кожаных куртках с пистолетами в руках напомнили Константину Симонову красногвардейцев 1918 года. Заградительные отряды не раз предотвращали переход советских бойцов к противнику, но в случае со 124-й особой бригадой, противостоявшей 16-й танковой дивизии под поселком Рынок, они не сразу успели это сделать.[365]365
  3 октября 1942 года, донесение Добронина Военному совету Сталинградского фронта. ЦАМО, 48/486/24. Л. 8.


[Закрыть] 25 сентября Хрущев получил донесение, что группа из десяти человек, среди которых были два сержанта, перебежала к немцам. На следующую ночь еще пять человек перешли к врагу. Согласно немецким протоколам допросов перебежчиков из первой группы, в их батальоне осталось всего 55 человек. «После последней атаки 18 сентября, в ходе которой они понесли тяжелые потери, им больше не ставили никаких задач. Отступить батальон не мог, потому что за его позициями стоял заградительный отряд из комсомольцев и коммунистов, вооруженных пулеметами и автоматами».[366]366
  BA-MA, RH 27–16/43.


[Закрыть]

Показательна судьба одного советского офицера, дезертировавшего под Сталинградом. Старший лейтенант Красной армии попал в плен в августе, в ходе боев в большой излучине Дона, однако вскоре ему удалось бежать. Он вернулся в свою часть и тут же был арестован по обвинению в измене Родине.[367]367
  См. там же.


[Закрыть] Офицера разжаловали и отправили в штрафную роту, приданную 149-й особой бригаде. После этого он уже по собственной воле перешел на сторону немцев.

Многочисленность таких случаев вселяла в военнослужащих вермахта неоправданный оптимизм. «Боевой дух русских хуже некуда, – писал домой фельдфебель 79-й пехотной дивизии. – Нередко дезертиров гонит к нам недоедание. Даже если нам не удастся подавить сопротивление врага этой зимой, русские все равно умрут от голода».[368]368
  Uffz. J. Sch., 79-я пд, 22 сентября 1942 года. BZG-S.


[Закрыть]

Из советских документов можно узнать многое о настроениях, царивших в то время. Когда из 178-го резервного стрелкового полка дезертировали трое солдат, командир подразделения получил приказ восполнить убыль личного состава любым способом, пусть даже за счет гражданских лиц.[369]369
  См. донесение Добронина Щербакову, 21 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 239.


[Закрыть] Многие, если не все дезертиры были из числа невоеннообязанных, в спешном порядке мобилизованных в армию. Например, из 93 бойцов, дезертировавших из 15-й гвардейской дивизии, почти все являлись жителями Сталинграда, эвакуированными в Красноармейск.[370]370
  13 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 77.


[Закрыть] «Эти люди были совершенно не обучены, у некоторых не было и военного обмундирования. В спешке мобилизации у многих даже не отобрали паспорта». Это, признавалось в донесении в Москву, очень серьезная ошибка: «…поскольку они были в штатском и имели при себе паспорта, им удалось переправиться через Волгу. Настоятельно необходимо отбирать паспорта у всех военнослужащих».[371]371
  Там же.


[Закрыть]

Политработников приводили в ярость слухи о том, будто немцы позволяют дезертирам из числа русских и украинцев, проживавших на оккупированных территориях, возвращаться домой. «Недостаток политической подготовки используется немецкими агентами, которые ведут подрывную деятельность, пытаясь уговорить дезертировать колеблющихся солдат, особенно тех, чьи семьи остались на территории, временно оккупированной немцами».[372]372
  8 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 77.


[Закрыть]

Иногда дезертиров расстреливали перед строем боевых товарищей, но чаще это делали бойцы особого отдела НКВД в каком-нибудь специально отведенном для этого месте за линией фронта. Там осужденным приказывали раздеться и разуться – обмундирование и сапоги еще можно было использовать. Впрочем, хорошо отработанная процедура не всегда проходила по плану. После расстрела дезертира из 45-й стрелковой дивизии бдительный фельдшер заподозрил, что не все в порядке. Действительно, у «расстрелянного» прослушивается пульс. Добить несчастного не удалось – начался артобстрел. Солдат сел, затем поднялся на ноги и, шатаясь, направился к немецким позициям. «Сказать, выжил он или нет, невозможно»,[373]373
  26 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 317, 318.


[Закрыть] – говорилось в донесении в Москву.

Судя по всему, сотрудники особого отдела 45-й стрелковой дивизии стреляли настолько плохо, что возникает вопрос, не получали ли они к «наркомовским» 100 граммам добавку. В другой раз им было приказано расстрелять солдата, обвиненного в самостреле. Осужденного, как обычно, раздели, расстреляли и бросили в воронку. Труп присыпали землей, после чего расстрельная команда вернулась на командный пункт дивизии. Два часа спустя якобы расстрелянный солдат, в одном нижнем белье, перепачканный грязью и кровью, добрел в расположение своего батальона. Пришлось снова вызывать ту же самую команду, чтобы привести приговор в исполнение второй раз.

Как правило, о дезертире сообщали властям того района, откуда он был родом. Семья «предателя Родины» в соответствии с приказом № 270 подвергалась преследованиям. Политруки и офицеры особых отделов Сталинградского фронта считали репрессии в отношении близких родственников дезертиров абсолютно необходимыми для того, чтобы остановить других бойцов, подумывающих о том, чтобы перейти к врагу.

Сотрудники НКВД, расследуя случаи дезертирства, оказывали на подозреваемых сильное давление, добиваясь того, чтобы те оговорили товарищей. Один солдат-новобранец 302-й дивизии (51-я армия) был обвинен сослуживцем в том, что якобы сказал: «Если нас пошлют на передовую, я первым перейду к немцам».[374]374
  16 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 209.


[Закрыть] На допросе этот боец «признался» в том, что уговаривал бежать вместе с ним еще пятерых, и назвал их имена. Так особисты раскрывали «заговоры», которых в действительности не существовало.

Политруки считали, что одна из причин массового дезертирства – снисходительность и попустительство офицеров.[375]375
  13 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 165.


[Закрыть] Это не совсем так. Известно много случаев, когда полевые командиры пользовались данным им правом расстреливать на месте, хотя это была крайняя мера, применимая только в боевой обстановке, когда красноармеец отказывался выполнить боевой приказ или отступал с поля боя.[376]376
  15 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 201.


[Закрыть] Однако бывало, что и сами офицеры становились жертвами строгой дисциплины. «В ночь с 17 на 18 октября двое солдат исчезли [из 204-й дивизии 64-й армии]. Командир полка и начальник политотдела приказали командиру роты расстрелять командира взвода, в котором служили дезертиры».[377]377
  13 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 165.


[Закрыть] 19-летний младший лейтенант попал в часть всего за пять дней до этого и едва знал виновных. Командир роты выполнил приказ. Он пошел в окоп и в присутствии начальника политотдела застрелил лейтенанта.

В политотделах любили говорить о многонациональности Красной армии. И действительно, почти половину 62-й армии, например, составляли бойцы нерусской национальности. Однако призывники из Средней Азии доставляли командирам очень много хлопот. «Они не понимают то, что я говорю, – докладывал лейтенант, назначенный командовать пулеметным взводом. – С ними вообще очень трудно иметь дело».[378]378
  11 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 138, 139.


[Закрыть] Эти красноармейцы действительно ничего не знали о современной технике. Это приводило к тому, что во время воздушных налетов солдат из Средней Азии охватывала паника, но хуже всего было то, что они совсем не знали русского языка или владели им очень плохо, а значит, не могли правильно понять приказы и распоряжения. Не в последнюю очередь из-за этого 196-я стрелковая дивизия, состоявшая в основном из казахов, узбеков и татар, «понесла такие тяжелые потери, что пришлось отводить ее в тыл для переформирования».[379]379
  14 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 183.


[Закрыть]

Политруки понимали, что дела в таких частях обстоят из рук вон плохо, но давали лишь одно предписание: «Знакомить солдат и офицеров нерусских национальностей с высочайшей благородной задачей народов СССР, разъяснять им воинский долг и закон, карающий за измену Родине».[380]380
  Там же. Л. 185.


[Закрыть] Эта работа не могла быть успешной, поскольку многие солдаты смутно представляли себе, за что они воюют. Один татарин из 284-й стрелковой дивизии, не в силах выносить напряжение боев, решил перебежать к немцам. Под покровом ночи он незаметно прополз на «ничью» территорию, но там потерял ориентацию и, сам того не ведая, пошел к позициям соседей – 685-го стрелкового полка. Уверенный в том, что он достиг намеченной цели, солдат, войдя в блиндаж командира, предположил, что перед ним немецкий офицер, переодетый в советскую форму. «Он заявил, что пришел сдаться в плен, – говорилось в донесении. – Предатель расстрелян».[381]381
  15 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 176.


[Закрыть]

Сталкивались политработники и с бюрократическими трудностями. «Очень трудно классифицировать чрезвычайные происшествия, – докладывали из политотдела фронта Щербакову, – потому что во многих случаях невозможно определить, дезертировал солдат или перебежал к врагу».[382]382
  13 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 163.


[Закрыть] «В боевой обстановке, – писали сотрудники политотдела в другом донесении, – не всегда возможно установить наверняка, что произошло с каким-то солдатом или группой солдат. В 38-й стрелковой дивизии бесследно исчезли сержант и офицер, которые отправились за довольствием для своей роты. Никто не знает, что с ними случилось. Возможно, они были убиты, а возможно, дезертировали. Если свидетелей нет, нам остается только гадать».[383]383
  ЦАМО, 48/486/24. Л. 79.


[Закрыть]

Потери были настолько велики, что многие офицеры просто не знали, сколько у них осталось подчиненных. Бывали случаи, что отсутствующих записывали в дезертиры, а впоследствии выяснялось, что они тяжело ранены и находятся в медсанбате. Выписавшийся из госпиталя солдат возвращался в свою часть и узнавал, что числится дезертиром. Иногда небрежность офицеров была умышленной. О гибели солдат не сообщалось, чтобы можно было продолжать получать на них довольствие. Эта практика такая же древняя, как и сама армейская служба, однако в РККА сие называлось преступным искажением списка личного состава.[384]384
  23 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 292.


[Закрыть]

В политотделах было много сложностей со сбором статистических данных. В сентябре, например, дезертировали 446 человек.[385]385
  См.: ЦАМО, 48/486/29. Л. 49.


[Закрыть] Об этом пришлось сообщить в ставку, но никаких ссылок на другую категорию – перешедших к врагу – нет. Однако даже внутренние донесения Сталинградского фронта о групповых дезертирствах указывают на серьезную проблему, и после того, как за три ночи в одном батальоне «пропали» 23 солдата, «впереди передовых позиций» была устроена заградительная зона»,[386]386
  15 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 187.


[Закрыть] которая патрулировалась круглосуточно.

Самострелы, как и дезертирство, считались преступлением. Показателен такой случай. Солдата из 13-й гвардейской дивизии Родимцева, заподозренного в том, что он прострелил себе руку, доставили на перевязочный пункт. Ночью, когда начался артобстрел, боец попытался бежать, но его задержали. Рану осмотрела группа врачей. Заключение консилиума было однозначным – самострел. Солдата расстреляли перед строем. Даже офицеров подчас обвиняли в самостреле. 19-летний лейтенант из 196-й стрелковой дивизии, признанный виновным в том, что прострелил себе кисть левой руки, был расстрелян в присутствии офицеров полка. В донесении политотдела говорится, что вина лейтенанта очевидна, поскольку он «попытался скрыть свое преступление, самостоятельно перебинтовав рану».[387]387
  8 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 82.


[Закрыть]

Солдат, симулирующих болезнь, также приравнивали к дезертирам. Сотрудник политотдела Добронин докладывал: «Одиннадцать человек в полевом госпитале притворились глухими и немыми, но, как только медицинская комиссия заключила, что они годны к военной службе, и документы на них отправили в военный трибунал, все заговорили».[388]388
  25 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 259.


[Закрыть]

Даже самоубийство рассматривалось как дезертирство. Кстати, его расценивали как «признак трусости»[389]389
  7 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 106.


[Закрыть] и вермахт, и советское командование. И сама трусость проявлялась по-разному. Один летчик, выпрыгнувший с парашютом из горящего самолета, сразу после приземления сжег свой билет кандидата в члены партии, поскольку считал, что находится на территории, занятой врагом. Когда пилот вернулся в свою часть, политрук обвинил его в трусости, даже несмотря на то, что советская пропаганда особо подчеркивала – коммунистов немцы расстреливают на месте.

Органы НКВД и политотделы соединений Сталинградского фронта тщательно расследовали каждый случай «антисоветской деятельности». Тех, у кого находили немецкие листовки, тут же арестовывали.[390]390
  18 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 240.


[Закрыть] При этом солдаты часто подбирали листовки для того, чтобы свернуть из них самокрутку. Боец, потерявший выдержку и сказавший своему командиру все, что он думает о нем и о Красной армии, мог быть обвинен в контрреволюционной пропаганде или неверии в победу. Одного старшину из 204-й дивизии расстреляли за то, что «порочил командование РККА и высказывал угрозы в адрес своего командира».[391]391
  8 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 82–83.


[Закрыть] Те, кто осмеливался критиковать политику партии, тоже очень быстро оказывались в НКВД. Так, например, произошло с двумя солдатами из 51-й армии. Один из них якобы распространял фашистские заявления о том, что колхозники подобны рабам, а другой сказал, что советская пропаганда постоянно лжет, стремясь поднять боевой дух в армии.

Случаи «антисоветской деятельности», которые приравнивались к измене Родине, на передовой «выявляли» относительно редко. Командиры Красной армии предпочитали следовать девизу русской армии 1812 года: «Когда солдаты ворчат, офицерам лучше их не слушать».[392]392
  Филин Н. Как и почему я был агентом Смерша.


[Закрыть] Они понимали, что на войне, ежеминутно рискуя жизнью, человек имеет право сказать правду. В кругу своих товарищей на передовой солдаты открыто ругали партийных функционеров за некомпетентность, лживость и грубость. Красноармейцы в любой момент могли погибнуть, поэтому многие не испытывали страха перед политруками и особистами. Их окопы находились так близко к немецким позициям, что они не видели особой разницы между вражеской пулей и «последним пайком Советского государства»[393]393
  ЦАМО, 48/486/25. Л. 162.


[Закрыть] – девятью граммами свинца расстрельной команды НКВД.

В тылу тоже «раскрывалось» немало случаев «антисоветской пропаганды», и новобранцы часто доносили на своих же товарищей. Житель Сталинграда, попавший в 178-й учебный батальон, в сердцах сказал, что зимой все они замерзнут, если раньше не умрут от голода, и был тотчас арестован «благодаря политической сознательности призывников К. и У.».[394]394
  Донесение Добронина Щербакову, 8 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 76.


[Закрыть] Паранойя, свойственная НКВД, стала распространяться даже на транспортные и инженерные подразделения Сталинградского фронта, находившиеся на левом берегу Волги. В октябре в этих войсках за «антисоветскую пропаганду пораженческого толка» были арестованы 12 солдат и пять офицеров, в том числе двое из высшего комсостава. «Большинство арестованных родом с оккупированных территорий», – подчеркивалось в донесении, и далее ничтоже сумняшеся добавлялось, что они «собирались изменить Родине и перейти к врагу».[395]395
  18 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 236.


[Закрыть]

Статьи в газетах, в которых утверждалось, что бойцы обсуждают в землянках и блиндажах героическое руководство армией Верховного главнокомандующего и идут в атаку с криками «За Сталина!», – не более чем пропагандистская уловка. Юрий Белаш, поэт-фронтовик, однажды откровенно сказал: «Если быть честным до конца, в окопах мы меньше всего думали о Сталине».

В газетах постоянно писали о героических поступках представителей всех родов войск на всех фронтах, но и в официальной пропаганде находило открытое подтверждение полное пренебрежение человеческой жизнью со стороны командования. Корреспонденты растиражировали слова Чуйкова, сказанные им на заседании военного совета армии: «Каждый солдат должен стать одним из камней стен Сталинграда». А кто-то из офицеров его штаба при этом добавил: «62-я армия скрепила камни в городе Сталина живым цементом».[396]396
  Величко В. Шестьдесят вторая армия.


[Закрыть] Эта тема получила воплощение в гигантском мемориале, возведенном после войны на Мамаевом кургане, где фигуры солдат среди городских развалин выполнены в виде барельефов.

Отношение командования к простым солдатам как к чему-то второстепенному, чем можно легко пожертвовать, прослеживалось во всем. Обмундирование защитников Сталинграда было до крайности изношенным, но новое шло не им, а солдатам дивизий, которые формировались на востоке. Тем, кто сражался в городе, проще было снять все, что им нужно, с тел убитых товарищей, чем допроситься у интендантов. Иногда солдаты ночью ползали на «ничью» землю и снимали с трупов одежду и обувь. Вид павших товарищей, лежащих на открытом месте в одном исподнем, на многих действовал угнетающе, но что было делать? С наступлением зимы особую ценность приобрели белые маскхалаты. Раненые солдаты спешили снять их, чтобы те не испачкались кровью. Нередко тяжелораненые бойцы просили у своих товарищей прощения за пятна крови на маскхалате…

Гроссман, много разговаривавший с защитниками Сталинграда, не считал, что жестокость происходящего ввергла их в полное безразличие. «Русский человек очень тяжело трудится и нелегко живет, но в душе своей он не имеет ощущения неизбежности этого тяжелого труда и нелегкой жизни, – писал он. – На войне я наблюдал лишь два чувства по отношению к совершающемуся: либо необычайный оптимизм, либо полную, беспросветную мрачность… Никто не живет мыслью, что война надолго, что лишь тяжкий труд на войне, беспрерывный из месяца в месяц, приведет к победе, и даже те, кто говорит об этом таким образом, и те не верят этому».[397]397
  Записные книжки Гроссмана. РГАЛИ, 1710/1/100.


[Закрыть] Правда заключалась в том, что в такой ужасной битве только и можно было думать, как прожить сегодняшний день. Дожить бы до конца боя, а потом протянуть еще несколько часов…

Солдатам и офицерам помогало держаться понимание цели их действий, а также пусть скудное, но более или менее регулярное питание. У мирных жителей, оставшихся в городе, не было ничего. Как десятки тысяч сталинградцев, в том числе дети, жили в развалинах в течение пяти месяцев ожесточенных боев, остается самой поразительной загадкой всей великой битвы на Волге.

Советские источники утверждают, что в период с 24 августа – дня, когда начались массированные авианалеты на город и его жителям наконец разрешили перебираться за Волгу, – и до 10 сентября на левый берег были переправлены около 300 000 человек. Эта цифра не может соответствовать общему числу тех, кто был в городе, куда приехало множество беженцев. Более того, до недавнего времени никто ни слова не сказал о том, что свыше 50 000 мирных жителей застряли на правом берегу – сотрудники НКВД не подпускали их к переправам.

Последняя официальная эвакуация проходила беспорядочно и закончилась трагически. Собралась огромная толпа, состоявшая в основном из семей, которым до самого последнего момента не разрешалось покинуть город, часто без каких-либо причин. Перегруженный пароход осел в воду, и посадку пришлось прекратить. Оставшиеся на пристани с тоской провожали взглядами отчаливший пароход, но всего в 50 метрах от причала в него попала бомба.[398]398
  Гончаров, беседа, 24 ноября 1995 года.


[Закрыть] Пароход, объятый пламенем, затонул у них на глазах.

Многие мирные жители Сталинграда, оказавшись после стремительного наступления 6-й армии позади немецких позиций, не смогли даже добраться до берега реки. 2 сентября Гитлер приказал очистить город от гражданского населения, однако люди и сами спешили его покинуть. Уже через несколько дней большая колонна беженцев направилась на запад, в глубь оккупированной территории. Люди катили на тележках, несли в чемоданах и корзинах свои немногочисленные уцелевшие пожитки. Они попали под артиллерийский обстрел. Немецкий корреспондент видел, как за несколько минут колонна превратилась в кровавое месиво. Чья-то оторванная рука повисла высоко над землей на телеграфных проводах… Впрочем, у тех, кто покидал город, не было почти никаких надежд найти себе пропитание. Интендантская служба 6-й армии уже все реквизировала для собственных нужд. Скот, зерно и все съестные припасы отобрали даже у казаков, среди которых было много бывших участников Белого движения. Совсем недавно они встречали немцев хлебом-солью, как освободителей…

Вид обреченно бредущих из города людей вызывал странные и противоречивые мысли даже у самих немцев. Вот как писал об этом один из офицеров 293-й пехотной дивизии: «Сегодня я видел много беженцев, идущих из Сталинграда. На долю этих несчастных выпали ужасные страдания. Дети, женщины, старики – такие, как наш дедушка – лежат у дороги, в лохмотьях, не имея защиты от холода. Хотя они наши враги, это зрелище меня потрясло. Мы должны благодарить фюрера и Бога за то, что наша страна избавлена от подобных ужасов. На войне я видел много страданий, но то, что происходит в России, в первую очередь в Сталинграде, просто неописуемо. Вы меня не поймете – это нужно видеть своими глазами».[399]399
  Uffz. H. D., 295-я пд, 6 ноября 1942 года. BZG-S.


[Закрыть]

Тысячам женщин и детей, не сумевшим выбраться из города, оставалось одно – попытаться укрыться в подвалах разрушенных зданий, подземных коммуникациях и пещерах, вырытых на склонах берегов Волги. Есть данные, что были даже такие, кто прятался в воронках на Мамаевом кургане во время самых жестоких боев. Конечно, многие из них погибли. Приехав первый раз в Сталинград с группой военных корреспондентов, Константин Симонов был потрясен. «Мы ехали по мосту через один из оврагов, пересекающих город. Я никогда не забуду зрелища, которое предстало перед моими глазами: овраг, слева и справа от нас весь изрытый пещерами, кишел жизнью как муравейник. Входы в пещеры были закрыты обугленными досками и тряпьем. Женщины собирали и использовали все, что могло пригодиться».[400]400
  Приводится у Симонова в сборнике «Сталинград сражается».


[Закрыть]

Симонов много писал о страданиях всех, кто находился в Сталинграде, – военных и гражданских. Вот как он впоследствии говорил о том, что видел, не пытаясь ничего приукрасить – жалость не могла помочь борьбе, которая велась не на жизнь, а на смерть. «Вот труп утонувшей женщины, который прибило к волжскому берегу… Ее скрюченные пальцы судорожно сжимали обугленное бревно, лицо было искажено: женщине пришлось претерпеть невыносимые муки, прежде чем смерть принесла избавление. Это сделали немцы, сделали прямо у нас на глазах. И пусть они не просят пощады у тех, кто был свидетелем этого. После Сталинграда пощады мы им не дадим».[401]401
  Цит. по: Симонов К. Сталинград сражается.


[Закрыть]

Первоочередной, но не единственной заботой мирных жителей было найти безопасное убежище. Ее как-то решали, а вот добыть пищу и воду было очень трудно. Как только наступало затишье, женщины и дети выбирались из подвалов, пещер и ям в земле, спеша срезать куски мяса с убитых лошадей, прежде чем их до костей обглодают бродячие собаки и крысы. Главными добытчиками, как это ни странно звучит, стали дети. Немецким снайперам было труднее попасть в их маленькие проворные фигурки. По ночам дети крадучись шли к сильно обгоревшему элеватору около Царицы, которым наконец овладели немцы. Они наполняли мешки и сумки обугленным зерном и спешили уползти прочь, однако часовые, охранявшие элеватор, стреляли метко. Тех, кто пытался украсть что-то у немецких солдат, расстреливали на месте, как в самом Сталинграде, так и в тылу.

Солдаты вермахта научились использовать детей Сталинграда в своих целях. Сами немцы не любили ходить к Волге за водой – боялись сидящих в засаде снайперов противника. Пообещав русским мальчишкам и девчонкам кусок хлеба, немцы отправляли их на берег наполнить фляги и принести их обратно. Немецкие войска использовали мирных жителей в качестве живого щита не в первый раз. Такую беспощадность они проявили еще в 1941 году, в начале блокады Ленинграда. В Москве отреагировали мгновенно: солдаты Красной армии должны уничтожать всех пособников оккупантов, даже если их принудили сотрудничать силой. И вот теперь это указание действовало в Сталинграде. Из штаба 37-й гвардейской стрелковой дивизии докладывали: «Противник заставляет гражданское население выносить с поля боя убитых немецких солдат и офицеров. Нашим бойцам пришлось открывать огонь».[402]402
  5 ноября 1942 года, ЦАМО, 48/486/25. Л. 63.


[Закрыть]

Иногда сталинградским сиротам везло. Они прибивались к полкам Красной армии, чаще к штабам. Дети становились разведчиками или посыльными, а самые маленькие – 4–5-летние – просто воспитанниками, любимцами солдат.

Штаб 6-й армии учредил две комендатуры – одну для центральной и северной части Сталинграда и другую для районов, расположенных южнее Царицы. В каждой комендатуре была своя рота полевой жандармерии, в обязанности которой входили борьба с саботажем, регистрация мирного населения и многое другое. Первым делом немцы издали приказ, предписывающий всем гражданским лицам зарегистрироваться в комендатуре. Тем, кто этого не сделал, грозил расстрел. Евреи отныне должны были носить на рукаве желтую шестиконечную звезду. Полевая жандармерия работала в тесном контакте с тайной полицией, которой руководил Вильгельм Мориц. Один из офицеров комендатуры, взятых в плен после окончания Сталинградской битвы, на допросе показал, что в число их задач входил отбор «подходящих»[403]403
  ЦДНИВО, 113/14/306-Л. Приводится в: Epifanov. Р. 136.


[Закрыть] гражданских лиц для отправки на принудительные работы в Германию, а также передача партийных активистов и евреев войскам СС. В советских источниках утверждается, что немцы за время сражения на Волге казнили свыше 3000 мирных жителей, а более 60 000 человек по приказу Гитлера были угнаны в рейх на принудительные работы. Число коммунистов и евреев, арестованных полевой жандармерией 6-й армии и переданных для «дальнейших действий» войскам СС, не указывается. Зондеркоманда 4а, следовавшая за наступавшей 6-й армией, 25 августа, войдя в станицу Нижнечирская вслед за 24-м танковым корпусом, зверски расправилась с группой детей, в основном в возрасте от шести до двенадцати лет.[404]404
  По материалам допроса Михаила Буланова, 3 декабря 1943 года. Приводится в: Klee and Dressen (eds.). Р. 95.


[Закрыть] К месту расстрела их привезли на двух грузовиках. Эта же команда расстреляла нескольких партийных работников и людей, сотрудничавших с органами НКВД, которых выдали казаки, чьи семьи пострадали во время раскулачивания. Зондеркоманда 4а оставалась в районе Сталинграда до конца сентября.

Самая крупная «эвакуация» мирных жителей произошла 5 октября, а последний раз людей угоняли на принудительные работы в начале ноября. Отобранных подростков и женщин грузили в вагоны для перевозки скота. Каждый старался захватить с собой что-то из имущества, чтобы впоследствии выменять на еду. Представить себе страдания, которые ждали этих несчастных, невозможно… Сначала их отвезли в устроенный наспех лагерь под селом Воропоново (в настоящее время поселок Горьковский), затем в другие лагеря в Мариновке, Калаче-на-Дону и Нижнечирской.

И все же их доля была не такой страшной, как судьба пленных красноармейцев. В лагере под Гумраком к 11 сентября содержалось свыше 2000 военнопленных, в основном бойцов батальонов народного ополчения. Еду им бросали через ограду из колючей проволоки. Пленные советские офицеры пытались поддерживать хоть какой-то порядок, подчас применяя силу. Медицинскую помощь раненым не оказывали. Из числа пленных в лагере был всего один врач. Он помогал раненым, как мог, однако часто ему только оставалось закрыть им глаза.[405]405
  См.: Podewils. Р. 131.


[Закрыть]

Попавшим в плен позже, а также тем, кого в очередной раз «эвакуировали» из Сталинграда, пришлось еще хуже. Условия в лагерях были ужасные. Никаких бараков, даже элементарной крыши над головой. Чтобы укрыться от пронизывающего ветра, узники голыми руками рыли ямы в земле и сбивались в них, стараясь согреться. Вечером 7 ноября русские пленные праздновали годовщину Октябрьской революции, пели вполголоса песни… Ночью начался сильный дождь. К утру температура понизилась, и несчастные дрожали в промокшей насквозь одежде. Многие в тот день умерли от переохлаждения. В одной из ям рядом с Валентиной Нефедовой сидела молодая женщина, прижимая к груди маленьких сына и дочь. Девочка выжила, но мальчик умер у матери на руках. Умерла и двоюродная сестра Нефедовой.

Охраняли лагеря в основном украинцы, одетые в немецкую форму.[406]406
  К 31 января 1942 года немцам служили около 270 000 украинцев, освобожденных ими из тюрем и лагерей (BA-MA, Wi ID/33, приводится в: Kudryashov S. The Hidden Dimension. In: Erickson and Dilks. Р. 242). Кроме того, были и добровольцы из числа гражданского населения. Согласно докладу НКВД, в городской комендатуре Сталинграда служили 800 молодых украинцев. Они, в военной форме с оружием в руках, выполняли задачи по охране и конвоированию пленных (ЦДНИВО, 113/14/306. Л. 75–90; Epifanov. Р. 153.).


[Закрыть] Среди них было много «бульбовцев», крайне правых националистов, называвших себя так в честь героя повести Гоголя Тараса Бульбы, который являлся для них одним из символов Украины. Особенно жестоко «бульбовцы» обращались с пленными. Впрочем, бывали и исключения. Иногда охранники даже давали кое-кому из узников возможность бежать. Тем, кто мог что-то предложить в обмен за свою жизнь. Правда, в открытой степи солдаты полевой жандармерии быстро ловили беглецов. Тем не менее в морозовском лагере сочувствие немецкого врача спасло семью Гончаровых: мать, бабушку и двоих детей. Доктор сказал, что их нужно отправить на соседний хутор, поскольку 11-летний Николай сильно обморожен и очень мучается.

Те, кому в захваченных районах Сталинграда удалось избежать облав, вели жалкое существование среди развалин – никто не знает, как они выживали.[407]407
  Гончаров, беседа, 24 ноября 1995 года.


[Закрыть] Практически все страдали от отравлений загрязненной водой. На окраинах города дети, подобно диким зверям, выползали в поля в поисках съедобных кореньев. Многие три-четыре дня кряду жили на куске черствого хлеба, полученного от красноармейца или служащего вермахта, в зависимости от того, на чьей «территории» они находились. Женщины были вынуждены предлагать солдатам свои высохшие тела, чтобы накормить детей и хоть что-то съесть самим. Бывали случаи, что в такой страшной обстановке, в которой мало что осталось от человеческого, между русскими женщинами и немецкими солдатами возникала настоящая любовь. Заканчивалась она всегда трагически. Так, одну жительницу Сталинграда обвинили в том, что она подавала врагу сигналы белым платком.[408]408
  См. донесение Добронина Военному совету Сталинградского фронта, 3 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 9, 32.


[Закрыть] Оказалось, что в подвале дома, где она нашла себе убежище, действительно укрывались трое немцев. Женщину передали в НКВД, а немецких солдат расстреляли на месте.