Текст книги "Мистер Эндерби изнутри"

Автор книги: Энтони Берджесс

Эндерби среди ночи проснулся, с сержантской резкостью выскочив из непонятного сна про кочергу. Боль была жуткая, хоть опасности не ощущалось. Выскакивал с вполне ясной головой; даже помнил имя проклятой женщины. Джиллиан Фробишер. В одном из Кулинарных Приложений была ее фотография: энергичная симпатичная девушка-еврейка с невозможно чистой сковородкой. Если он когда-нибудь до нее доберется, поклялся Эндерби, то запачкает эту самую сковородку, точно. Воспользуется случаем.

Сода разрушила боль, бросив ее осколки на ветры. Эндерби сел в гостиной, включил электрокамин. Три часа десять минут, говорили часы. Жуткое время. Наверху шумели, женский голос кричал, как бы сквозь муслиновый фильтр:

– Катись, слышишь? Выметайся, свинья.

Потом ропот мужского голоса, ниточные стежки тяжелых ботинок. Видно, Джек вернулся. Вскоре женская ругань ослабла, зазвучала с занимательной артикуляцией, как бы углом рта, короткими взрывами. Потом загромыхали пружины. Эндерби взял с дивана контракт, размышляя, подписывать или нет. Еженедельное изготовленье пакета рифмованных клише, пустая сентенциозная болтовня о далеких-предалеких звездах, о пухлых младенческих ручках, обнявших мамулю за шею; делай добро бедным, – не проституция ли? Стихи, написанные им Тельме от имени Арри, каковы б они ни были, – нет. Если не откровенно чувственные, то мягко ироничные: нечего стыдиться. Но разве предложение миссис Бейнбридж не демон, увлекающий прочь от истинного искусства звоном гиней, которые в любом случае целиком уйдут к миссис Мелдрам? Эндерби пошел в ванную посмотреть на сваленные в ванну многолетние труды. На протяжении последних полутора десятилетий приходилось перебираться из города в город, с квартиры на квартиру, но здесь он думал осесть. Нехорошо менять мастерскую посреди главного произведения. Под незаметным влиянием нового места меняется настроение, прерывается непрерывность. И только подумать об упаковке вот этой вот ванны в чемоданы, – с мышами, и с хлебными крошками, и со всем прочим. Вещи теряются, испытываешь искушение их выбросить. Но Эндерби, стоя босыми ногами, старательно размышлял, раздумывал, может быть, надо пойти на жертву. Съехать вверх-вниз по побережью подальше от миссис Мелдрам и – от гораздо более опасной личности, от вдовы, возлегающей средь луговой травы, – миссис Бейнбридж, хладнокровно элегантной, самоуверенной обожательницы его стихов.

В определенной мере он видел, что рационализирует свою боязнь связи с женщиной, вероятность начала внизу завершавшегося сейчас наверху. А еще опасенье – нередко ему досаждавшее, – что желание уклониться от всяческих связей отрицательно скажется на работе. Любовь к женщине всегда, по традиции, играла большую роль в жизни поэтов. Посмотрим, к примеру, на Гете, которому перед новым лирическим произведением обязательно требовалось новое любовное приключение. Эндерби, если германской культуре предстояло хоть как-нибудь повлиять на его эволюцию, выбрал влияние гораздо более строгой личности – Шопенгауэра. И Шпенглер, с его обещанием пройтись по вечерним полям, мог кое-что ему сказать. Перед сочинением стихов о сексе, о других людях он всегда обращался к обоим философам. Вспомнился типичный вечер военного времени, затемнение в гарнизонном городке, мозолистые руки, хватавшие в темноте хихикавшие тела.

 
Сатиры, нимфы вскачь летят,
Фавны в клубах пыли,
Срывает покрывало дня
С брюха грязный Вилли.
 
 
Вот прожектор рылом вертит,
Словно скальпель в ране,
Ждет, когда Wille начертит
Vorstellungen [43]43
  Wille – желание, воля; Vorstellungen – представление (нем.); так Эндерби обыгрывает название главного труда Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление».


[Закрыть]на экране.
 
 
Шлюх залило серебром,
Все их прибамбаски
Обретают в свете том
Строгость, прелесть, краски.
 
 
Глянь! Взметаются ракеты!
Туго был экран натянут.
Но трагической параболой
Палки снова вянут.
 

Неромантическое отношение к сексу. Любовь, сказал, кажется, Шопенгауэр, один из бесконечных киносеансов – Vorstellungen, – устроенных грязным Вилли, желанием, – киномехаником и одновременно менеджером, когда вялые тела жвачных смехунчиков проецируются на тугие сияющие экраны, представляясь некой реальностью, ценностью. Но дефляция, тяготенье к земле после соития, устрашают; видишь обесценившиеся слова желания – так скоро после произнесения, – такими, каковы они есть. Случайные образы онанизма не доставляют страданий, не лгут.

Эндерби вернулся в гостиную. Снова началась изжога, подобно предродовым схваткам. В стакане еще оставалось полно растворенной соды, поэтому не прошло полминуты, как ему удалось гулко буркнуть:

Грерррбругаррргаууууупфффф.

Последовал немедленный ответ сверху: трижды стукнул предостерегавший башмак. Эндерби кротко глянул в потолок, как бы на ворчавшего Бога. Пора переезжать. Услыхал что-то вроде:

– Заткнись, Эндерби.

Потом женский голос сказал:

– Оставь его в покое. Он тут ничего поделать не может. – Дальше началась очередь неразборчивых слов, закончившись криком Джека:

– Ах, вот как, да? А чья была идея? Ах ты, лживая сучка, скажешь, нет?

Ясно, уныние после соития. Эндерби уныло качнул головой и опять лег в постель. Он за неделю предупредит миссис Мелдрам и не подпишет контракт с миссис Бейнбридж. Пускай миссис Мелдрам покроет убытки за счет бесцветного улыбчивого молодого мужчины, который моется в ванне; если в «Феме» не появится еженедельное стихотворение Эндерби, вряд ли его читатели с крепким желудком расстроятся.

Все решилось. Утро принесло письмо от Весты Бейнбридж:

«Дорогой мистер Эндерби!

Ну, похоже, хороших вы дров наломали во время визита в Лондон. Мне сейчас только в руки попалась вечерняя газета за тот достопамятный день, которая, хоть и кратко, довольно ясно сообщает, что вы решили соригинальничать и поссориться с неким рыцарственным покровителем вашего искусства. Признаюсь, в определенном смысле я восхищена вашим независимым поведением, хотя, бог знает, может ли хоть один современный поэт позволить себе подобную байроническую роскошь. Сэр Джордж, как я слышала, сильно уязвлен и рассержен. Что это на вас нашло? Просто не пойму, впрочем, я ведь самая обыкновенная личность без особых претензий на интеллект, никогда самонадеянно не сочту себя способной проникнуть в мысли поэта. Факт остается фактом, и, смею сказать, о нем вы очень скоро услышите от своего собственного издателя: ваше имя отныне весьма дурно пахнет для „Хороших Книг Гудбая“, поэтому ходите теперь, да оглядывайтесь.

Полагаю, в таких обстоятельствах было бы лучше печатать ваши еженедельные излияния под псевдонимом. При этом мы также получим возможность украсить публикацию снимком какого-нибудь длинноволосого натурщика с пером в руке, с воздетым к небесам мечтательным взором; вы понимаете, что я имею в виду: Поэта, каким его видит каждая домохозяйка. Можете предложить псевдоним? Подпишите контракт и пришлите. Я действительнос удовольствием пила с вами чай.

Ваша Веста Бейнбридж».

Эндерби в ярости трясся, комкая писчую бумагу хорошего качества. Швырнул письмо в унитаз, дернул цепочку, но бумага была слишком плотной, чтоб смыться. Пришлось ее вытаскивать, мокрую, нести на кухню, бросать в старый картонный мусорный ящик с банками из-под сгущенного молока, рыбьими костями, картофельными очистками, чайными листьями. Через час мрачных раздумий, попыток продолжить работу он почувствовал побуждение перечитать письмо, что и сделал, сплошь облепленное чайными листьями. Хороших дров наломал в Лондоне в достопамятный день хоть и кратко байроническая роскошь независимое поведение каким его видит каждая домохозяйка Веста Бейнбридж. Эндерби стоял, хмурился, читал в крошечной прихожей, щурился на слова, потому что там было темно. Вдруг раздался двойной стук в дверь, точно горилла в грудь себя била, и он с удивлением поднял глаза.

– Выходи, Эндерби, – прокричал голос Джека. – Хочу словом с тобой перемолвиться, Эндерби, поэт хренов.

– Вали отсюда, – рявкнул Эндерби, вполне в духе своей мачехи и с ее интонациями.

– Выходи оттуда, Эндерби. Выходи и дерись, будь мужчиной. Открывай дверь, я тебя отлуплю, сволочь.

– Нет, – отказал Эндерби, – не открою. А если открою, то пожалею об этом. Знаю наверняка. Не хочу пачкать в твоей крови руки.

– Эндерби, – заорал Джек, – честно предупреждаю. Ну-ка, открывай, и я тебя отделаю, поэт-блудодей. Я тебе дам, с моей женой спать, а еще педрилой прикидывался.

– Она тебе не жена, – заметил Эндерби. – И я спал на диване. Меня кто-то оклеветал. А теперь убирайся, пока я не рассердился.

– Пожалуйста, открой дверь, Эндерби, – умолял голос Джека. – Я тебя отделать хочу, только правильно и справедливо, ты, сволочь, а я уже на работу опаздываю. Открой, и покончим на этом. – И грохнул в дверь обеими руками. Сверху послышался женский голос, и было в нем нечто, четко рисующее образ женщины в ночной рубашке с накрученными на бигуди волосами.

– Прекрати, Джек, – кричала она. – Только сам себя дураком выставляешь.

– Дураком, да? Скоро увидим. А теперь заткнись. Ты свое получила, теперь черед Эндерби. – И Джек снова заколотил.

Эндерби пошел на кухню, вернулся с ножом для потрошения зайца.

– Открой, Эндерби. Пришло твое время, сволочь.

И Эндерби открыл.

Джек был крепким моложавым мужчиной с морщинистыми щеками и с глазами цвета мочи. Если бывают проволочные волосы, на голове у него росла черная проволока. Оба кулака наготове, большие пальцы из предосторожности сунуты внутрь. Эндерби получил удар в живот в Лондоне; здесь получать удары он не собирался. И замахнулся ножом. И сказал:

– Только пикни.

– Игра нечестная, – заявил Джек. – Я имел в виду чистую драку. Нехорошо с твоей стороны выходить с этой колющей птичкой. Я только хотел сказать, оставь ее в покое там наверху, да разок в зубы как следует дать, черт возьми, да и дело с концом. Тебя не просили ходить пакостничать с моей собственностью, ты сам первый должен признать. Теперь будь мужчиной, положи нож, прими, что тебе полагается.

– Только пикни, – предупредил Эндерби в позе убийцы. – У меня ключа не было, вот и все, и она разрешила мне спать на диване. Если не веришь, то можешь никогда ничему не верить.

– Я верю тому, чему верю, – с колоссальной искренностью объявил Джек. – Мы с тобой еще встретимся. Не думай, будто вот так вот отделаешься, потому что так, Эндерби, ты не отделаешься, поэт или не поэт. Я сейчас на работу иду, и к тому же опаздываю, причем по твоей вине, что ухудшает дело. – И неожиданным резким рывком с завершающим стильным броском вывернул нож из руки Эндерби. Потом с гордостью посулил: – Ну вот. Сейчас получишь. – Эндерби быстро захлопнул дверь. – Я вернусь, Эндерби, – крикнул Джек. – Можешь не сомневаться. Тебе конец, двух мнений быть не может, увидишь. – Пнул дверь Эндерби, с грохотом понесся из дома, накрепко хлопнув дверью в подъезде.

Дрожавший Эндерби закрылся в уборной. Canaille, canaglia [44]44
  Сволочь (фр., ит.).


[Закрыть], вместе с их чертовым сексом и с ревностью, чтоб ее разразило. Что ж, настала пора, все на это указывает: вон, вон, вон. Куда теперь? Он сел и нацарапал: (а) взять в банке наличные; (б) раздобыть карту южного побережья; (в) послать миссис М. чек и предупреждение за неделю; (г) написать миссис Б.; (д) повидать Арри. В связи с необходимостью составлять планы, с мыслью о предстоящей кошмарной упаковке вещей он все больше волновался. Попробовал успокоиться, написав финальный заключительный стих для Арри, завершающий цикл. От стихотворения несло горячими руками, белой плотью, хриплым желанием, любовью, любовью, любовью. Стих произвел на Эндерби определенный катаррический эффект, вроде громкой богохульной непристойности.

 
…И в последнем безумии страсти
Твой образ пылает. Любовь – ослепительный град,
От любви голосят петухи, любовь пылью забивает пасти,
Что вопят, разрываются, жаждут боли и прочих наград…
 

Он выписал чек для миссис Мелдрам, составил кратчайшее прощание: «Благодарю за непрошеную заботу. Примите предупреждение за неделю. Ваш и пр.» Написал миссис Бейнбридж, куртуазно выразив признательность за весточку и сожаление, что по зрелом размышлении счел для себя невозможным удовлетворение скудной потребности читателей «Фема» в поэзии, ежели таковая вообще существует. Не окажет ли миссис Бейнбридж любезность передать от него мисс или миссис Фробишер привет и поздравления с крепким желудком последователей ее кулинарной колонки. Он, Эндерби, если это кого-либо интересует, чрезвычайно пострадал от Сюрприза из Спагетти с Сыром. Он намерен разорвать контракт и раздать номера «Фема» бедным. Искренне ваш. Постскриптум. Он с данной квартиры съезжает, пока неизвестно куда. Отвечать нет смысла. Теперь, несколько успокоившись, Эндерби побрился и приготовился выйти. Он в безопасности, пока крикун Джек на работе.

Арри в грязном поварском белом с белой шейной повязкой, в белой шляпе грибом, стоял у стойки бара в «Гербе масонов», отдыхая от кухни. Он приветствовал Эндерби без всякого энтузиазма, но, не спрашивая, не дожидаясь просьбы, заказал ему двойной виски.

– Костюм, – сказал он, – одна грязь, черт возьми. Пришлось в чиску сдать. – И выпил добрые три четверти пинты темного эля, смешанного с горьким.

– Виноват, – признал Эндерби. – Больше не повторится. Больше не буду одалживать. Переезжаю.

– Переежаешь? Сваливаешь? Больше тебя тут не бует?

– Правильно.

Арри помрачнел, однако под застывшей, как корка, миной, кажется, пряталось крошечное ощущение облегчения; дуновение облегчения как бы вырывалось через паровой клапан в корке.

– Куда? – полюбопытствовал он.

– Не знаю, – сказал Эндерби. – Куда-нибудь еще на побережье. Собственно, куда – не имеет значения.

– Убирайся подаааальше, – посоветовал Арри, удлинив гласные, как в каком-нибудь примитивном языке, – подаааальше, – подчеркивая расстояние, – подаааальше, – высказывая ономапоэтическое предложение, – как токо моно, будь я проклят. Ничего тут хорошего нету ни для кого. Суда, – сказал он, – никода больше не возвращайся. – Мрачно глянул на лесбиянок в углу – Глэдис в очках, косоглазая Пруденс в леопардовых лосинах, тесно обнявшиеся, – потом с состраданьем на Эндерби.

– Фактически попрощаться пришел, – сказал Эндерби, – надеюсь, с комплектом все будет в порядке.

– Бует в полном порядке, как токо из чиски вернется.

– Я другой комплект имею в виду, – пояснил Эндерби, – Арри к Тельме. Я еще один стих принес, самый последний в цикле. Если не подействует, то уж ничего не подействует. – И вытащил свернутый лист из кармана.

Арри покачал головой.

– Не дейсвует, – сказал он, – нискоко не дейсвует. Токо чертовская трата времени с моей стороны.

– С моей тоже, – заметил Эндерби.

– Руки-крюки, да зубы меж ногами, – сказал Арри. – Ничего хорошего для мущины в этой зверюге Тельме. Кто никакого внимания не обратила, и дале не обратит.

– Ну, – вздохнул Эндерби, – значит, так. Никому нынче поэзия не нужна. Все зря. – И приготовился разорвать последнее пламенное приношение.

– Не зря, – возразил Арри. – Парочка жареных. Мнепонравилось. Да у нее ума никакого, черт побери, – сказал он. Протянул чистую поварскую руку, спас стих Эндерби. Забрал сложенный лист, с праздным интересом развернул. Прикинулся, будто читает, потом сунул в брючный карман.

Эндерби угостил его пинтой темного эля с горьким. И сказал:

– Пока я здесь жил, ты был моим единственным хоть каким-нибудь другом. Поэтому хочу пожать тебе руку перед уходом.

– Скоко хочешь, – сказал Арри и протянул ему руку. – Кода сваливаешь?

– Еще вещи надо собрать, – сказал Эндерби. – А потом решить, куда ехать. Завтра, наверно. Когда Джек на работу уйдет.

– Какой еще Жек?

– Ах да, прошу прощения. Тип сверху. Думает, будто я спутался с женщиной, с которой он живет.

– А, – сказал Арри, качнул головой, потом взглянул на Эндерби с возобновившимся состраданием. – Как моно скорей линяй, – посоветовал он. – Вещи кинь в сумку и вали на станцию Виктория. На станции Виктория указатели всяких разных мест. Там и выберешь. Полным-полно. Выбери самое лучшее и прямиком двигай. Нынче везде одинаково, – заключил он. – Без остановки переежать – хорошее дело. А, – полюбопытствовал он, – чего будешь делать, кода приедешь туда, куда едешь? В те же самые игры играть?

– Больше я ничего не умею, – признал Эндерби. – Создан только стихи писать.

Арри кивнул, прикончил пинту, четвертую с появления Эндерби.

– Токо лишнего не пиши про спагетти, – посоветовал он, содрогнувшись. – Оставь спагетти тому, кто чего-нибудь про них знает. – И еще раз пожал руку Эндерби. – Надо идти теперь, – сказал он, – на чертову работу. Специальный ленч для Дочерей Терпимости. – Слова расставил, как на плакате. – Поглядывай за собой, – сказал Арри. Помахал из дверей белой поварской рукой и ушел. Спагетти извивались, складывались в шарады в голове Эндерби. И тут его пронзила ужасная мысль. Он, трепеща, допил виски, потом успокоился. Должно быть, он отправил его миссис Мелдрам. Нет, отчетливо помнится чек, приколотый к четвертке писчей бумаги. Только это дела не меняет, правда? Все равно, могло не в тот конверт попасть. Надо убираться отсюда, очень-очень быстро.

Пока Эндерби пыхтел по эспланаде, спеша упаковываться, чайки колесили, кричали, карабкались по синей стене зимнего приморского дня. Он уже два дня их не кормит. Они жаловались, планировали. Жадные глазки-бусинки. Неблагодарные птицы. Не промяукали «до свидания»; будут ждать от него кусков хлеба там, дальше, вверх-вниз по побережью.

Глава 5

Из так называемых мирских ценностей Эндерби мало чего было укладывать. Проблема заключалась в полной ванне стихов. Опустившись пред ней на колени, как бы – тут он сардонически рассмеялся – поклоняясь собственным произведениям, принялся их запихивать в самый большой из двух чемоданов, отделяя – с разумной старательностью – рукописи от крошек сандвичей, сигаретных пачек, картонных цилиндриков из-под давно использованных рулонов туалетной бумаги. Но нашел столько старых, почти позабытых стихов, что не мог удержаться от чтенья с разинутым ртом, пока день тикал к сумеркам. Пришлось кардинально перерабатывать оригинальный план отъезда, задавшись теперь целью сесть на какой-нибудь вечерний поезд (с позволения Джека) до Виктории, провести ночь в отеле, потом, где-нибудь в середине дня, проследовать к какой-нибудь новой ступени на южном побережье. Он чувствовал, что должен жить у моря, гигантской сырой слюнявой мачехи или зеленой догматической Церкви, к которой можно было б присматриваться; тут хоть нечего ждать никакого коварства.

Поразительно, какие написаны вещи, особенно в юности: стилизация под Уитмена и Чарльза Даути, попытка перевода Duino Elegies, лимерики, даже начало пьесы в стихах про Коперника. Обнаружился один сонет с рваным ритмом, написанный александрийским стихом, датированный временами любви и зависти Эндерби к пролетариату. Он с ужасом и восторгом перечитал секстет:

 
Лишь когда воздух расцветет вокруг фиалками, он сможет
Стряхнуть с рук дрязь, на несколько часов хозяин собственной судьбе;
Наевшись от души, набивши трубку, ногу на ногу положит,
Согреется у кухонной печи. Осведомится о спортивных результатах и делах, рассмотренных в суде,
Поспорит, выпьет в погребке «У Льва», придет домой, рубца тарелочку наложит,
Или хрустящих чипсов, перед тем как лечь в бессонную постель сам по себе.
 

Как раз на реплику про возвращенье домой пришел домой Джек, полностью стряхнув с рук торговую дрязь, готовый встретиться с Эндерби. Эндерби вернулся из прошлого, когда в дверь грянули два горильих кулака.

– Давай, Эндерби, покончим с этим. За дело, Эндерби. Выходи, получи, чертов хренов поэт.

– Мой нож у тебя? – спросил Эндерби, стоя за своей побиваемой дверью.

– Твой нож, да? Брошен в мусорное ведро, ты, слизняк грязный, вот кто ты такой. Будет просто чистое битье, ты, поганая лживая тварь. Я тебя честно предупреждаю, Эндерби. Не откроешь, пойду за ключом к старой мамаше Мелдрам. Скажу, будто ты свой потерял, совру, как ты врешь, гнусный врун. Потом зайду и тебя сделаю. Поэтому открывай, как спортсмен, вступай в игру, получи взбучку, ты, педик.

Эндерби затрясся от злости и немедленно принялся шарить в квартире, ища какое-либо оружие. Тем временем Джек, справедливо устав на работе, колотил в дверь, сыпал грязными проклятьями. Взор метавшегося в ванной Эндерби моментально смягчился, наткнувшись на старого друга, седалище унитаза. Оно всегда было немножко расхлябанным и без труда снялось со стержня, который его удерживал на пьедестале.

– Иду, – крикнул Эндерби. – Минуты не пройдет. – Извинился перед деревянным О за грубый рывок, пообещав в возмещение написать вскоре оду. Вооруженный, направился к двери, распахнул, увидал кулаки Джека с заботливо зажатыми большими пальцами, готовые нанести яростный двойной удар в пустой воздух.

– Это нечестно, – попятился Джек. – Не по правилам игры, Эндерби. Я прошу только честного извинения за плохое ко мне отношение в связи с моей личной собственностью. («Ты пришел, Джек? – прозвучал сверху голос. – Не калечь его слишком сильно, любимый».)

– Не за что мне извиняться, – объявил Эидерби. – Если моим словам не веришь, так терпи последствия своего недоверия. Я сейчас дам тебе по башке вот этим вот седалищем.

– Только не этим, – запротестовал Джек, на пляшущих ногах, пытаясь наносить разрозненные удары. – Это смешно, вот что, это недостойно. Тогда все превращается в фарс. – Эндерби парировал слабые удары, крепко стукая по кулакам Джека своим деревянным орудием. Погнал его к парадному по коридору, мимо двух запятнанных картин на стене с изображением Северного нагорья в плохую погоду. Выше замахнулся седалищем с намереньем хрястнуть по проволочной голове Джека жестким ребром. Но чего-то не рассчитал, и седалище наделось Джеку на голову, обрамляя лицо, причем Джек превратился в чрезвычайно живой портрет в круглой раме в форме задницы. Он вцепился в раму руками, позабыв обрубить руки Эндерби, тянувшие вниз и вниз с тайной мыслью свалить Джека на пол, а потом наступить на него. – Сволочь ты, вот ты кто, – кричал Джек. – Нет, это совсем не смешно, ты, педрила. – Он пытался сорвать деревянный хомут, гладко отполированный ягодицами, но Эндерби всем своим весом тянул вниз и вниз. – Я только прошу, – пыхтел Джек, – извиненья за то, что ты сделал. Удовлетвори мою просьбу, и я тебя отпущу. – Эндерби развернулся, по-прежнему крепко схватившись за круглый позорный столб Джека, и увидал у подножия лестницы женщину Джека. Она была одета, как Гамлет, в черное трико с черным свитером, где после спуска по лестнице еще прыгали груди.

– Ты, – всхлипнул Эндерби, задохнувшись от таких усилий, – все это начала. Расскажи ему правду.

– Он меня отлупил, – сообщила она, – а я ничего плохого не сделала. Теперь только честно тебя отлупить.

– Скажи правду, – прокричал угасающий голос Эндерби.

– А Джеку без разницы, – сказала она. – Джек должен тебя отделать. Понимаешь, ему хочется.

– Я хочу, чтобы он извинился, – крикнул Джек, еще в раме.

– Не за что мне извиняться, – булькнул Эндерби, исчерпав запас воздуха.

– Ну, тогда извинись за то, что сейчас делаешь.

– Больше не буду, – сказал Эндерби, бросил деревянное седалище, и Джек, которого ничего теперь не тянуло, отлетел назад к шкафчику в вестибюле, ударился об него, опрокинул, оставаясь по-прежнему в хомуте. Звякнуло зеркальце шкафа; из открывшегося вдруг ящика посыпались письма, не полученные людьми, давно тайком отбывшими, и очень красочные купоны на стиральный порошок со скидкой в пять пенсов каждый.

– Делу, – попытался сказать Эндерби, вдвое согнувшись, будто должен был всасывать воздух с пола, – делу, – видя на полу Джека и валявшийся рядом сортирный хомут, деревянного родича упавшего шкафа, – конец.

– Иди наверх, любовь моя, – сказала женщина Джеку. – Ты устал после тяжелого трудового дня. Я налью тебе добрую чашечку.

Джек поднялся, стащил с себя хомут и, еще задыхаясь, протянул его Эндерби.

– Получил свое, – констатировал он. – Я не злопамятный, Эндерби. Чтоб все было по-честному, вот за что я выстою или паду в бою. – Он почистился щеткой из шкафчика, одетый в пальто тусклого сливового цвета. – Больше так не делай, вот все, что я теперь скажу, и пускай это будет предупреждение. – Женщина утешительно обняла его, повела вверх по лестнице. Обессилевший Эндерби зашел в собственную квартиру, держа седалище от унитаза, как венок победителя. Давно он так не напрягался. Пролежал, как минимум, час на полу в гостиной, разглядев, до чего грязен ковер. Под диваном лесные орехи, обрывки бумаги. Лежал, пока вдали, сквозь холодный вечерний воздух конца января, часы на муниципалитете не пробили семь. Теперь нет надежды сегодня уехать.

Почувствовав себя лучше, встал с пола и пошел на кухню заглянуть в буфет. Мало смысла и места, чтобы брать с собой полупустые банки и кусочки лярда в бумаге, картошку, ломаные спагетти, горчицу. Он вытащил самую большую кастрюлю миссис Мелдрам и приготовил похлебку из мясной пасты, бульонных кубиков «Оксо», спагетти, оливкового масла, картошки в мундире с грязью и прочим, маринованного лука, сырных корок, маргарина, соли с сельдереем, воды. Нашел в быстро опустевшем буфете забытую тушку цыпленка, подарок Арри, давно протухший. Оставив похлебку кипеть, бережливый Эндерби потопал обратно разбирать и укладывать свои бумаги.