Текст книги "Принц Лестат"

Автор книги: Энн Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Но это уже совсем иная история. Дэвис научил Грегори таким подробностям о нынешнем времени, каких тот ни за что не узнал бы сам по себе. Любая банальность, произнесенная мягким шелковистым голосом молодого танцора, звучала святой истиной. А касания его рук были легки и бесконечно нежны. Как и взгляд. Дэвис стал супругом во Крови и Грегори, и Хризанте, и она тоже полюбила его.

Фарид долгое время просидел молча в аскетичной современной гостиной, стены которой были увешаны полотнами импрессионистов, а в европейском камине пылало жаркое пламя. Он что-то напряженно обдумывал, однако скрывал мысли от собеседников.

Наконец он нарушил молчание.

– Никому не рассказывайте о Викторе.

То есть о биологическом сыне Лестата.

– Конечно, не станем, но правда все равно выйдет наружу. Иначе не бывает. Уж близнецы наверняка знают.

– Возможно, – согласился Сет. – А возможно, и нет. Возможно, их не интересует, что происходит со всеми нами в этом мире. – В голосе его не слышалось ни тени враждебности или холода, лишь учтивость. – Возможно, они не приходят к нам потому, что им все равно.

– Как бы там ни было, держите все в тайне, – повторил Фарид. – Скоро мы переедем из этого здания в другое место, более глухое. Там Виктору будет безопаснее.

– Неужели мальчик лишен обычной человеческой жизни? – спросил Грегори. – Я вовсе не оспариваю ваше решение. Просто спрашиваю.

– На самом деле у него ее гораздо больше, чем ты думаешь. В конце концов, днем он в полной безопасности, под охраной телохранителей. И опять же, какой выгоды можно добиться, взяв его в заложники? В заложники берут лишь для того, чтобы чего-то потребовать. Что может Лестат дать, кроме себя самого? А этого у него все равно не отнимешь.

Грегори кивнул. Ответ Фарида отчасти успокоил его. Невежливо было бы пытаться вытянуть больше. Хотя, конечно, причину захватить Виктора в заложники придумать нетрудно: чтобы потребовать у Лестата или Сета их драгоценную и могущественную кровь. Лучше им на это не указывать.

Придется оставить тайну в их руках.

Однако про себя Грегори гадал, не разозлится ли Лестат де Лионкур, узнав о существовании Виктора? Лестат славился не только чувством юмора, но и вспыльчивостью.

До рассвета Фарид сделал еще несколько замечаний о природе вампиров.

– О, если бы я только знал, – повторял он, – в самом ли деле это существо лишено разума – или же сохраняет автономность существования? Хочет ли оно хоть чего-нибудь? Всякое живое существо чего-то хочет, к чему-то стремится…

– А к чему тогда стремимся мы? – не утерпел Грегори.

– Мы – мутанты, – отозвался Фарид. – Результат слияния неродственных видов. Та сила в нас, что превращает обычную человеческую кровь в Кровь вампира, целенаправленно делает из нас нечто совершенное – но что именно? Какими нам суждено стать? Какими мы стать должны? Понятия не имею.

– Амель хотел обрести плоть и кровь, – вмешался Сет. – В древние времена это было прекрасно известно. Амель хотел обрести физическое существование. И добился своего – но в процессе утратил личность.

– Возможно, – сказал Фарид. – Но разве кому-то хочется и в самом деле обрести смертное тело? Все создания жаждут бессмертия. А это чудовище подошло к бессмертию ближе любого иного духа, что способен на время вселиться в ребенка – или монахиню – или безумца.

– Нет, если в процессе он все равно себя потерял, – спорил Сет.

– Ты говоришь так, словно это Акаша им овладела. Но вспомни, как раз наоборот: его цель состояла в том, чтобы завладеть ею.

Слова Фарида напугали Грегори. Но и дали ему новую пищу для размышлений.

И хотя он твердил, что всегда рад новым знаниям, что любит и радостно принимает весь переменчивый мир, но надо признать – новое знание, полученное от Фарида, его пугало. В самом деле пугало. Он впервые понял, отчего религиозные люди так страшатся достижений науки. И обнаружил в себе самом источник подобных же суеверий.

О да, он знал, что подавит страх, искоренит в себе это суеверие, исправно вернется к прежним убеждениям.

На следующий вечер, после заката, они обнялись в последний раз – на прощание.

Грегори поразился, когда Сет вдруг шагнул вперед и прижал его к сердцу.

– Я – твой брат, – прошептал Сет на древнем наречии – наречии, на котором более не говорили в этом подзвездном мире. – Прости, что я был холоден с тобой. Я боялся тебя.

– И я тебя боялся, – признался Грегори на том же древнем наречии, вернувшимся к нему в потоке скорби. – Брат мой.

Кровь Царицы и Первое Поколение. Нет – большее, неизмеримо большее. Брат не предаст брата.

– До чего же вы похожи, вы двое, – негромко заметил Фарид. – Даже чисто внешне – те же высокие скулы, раскосые глаза, иссиня-черные волосы. О, когда-нибудь в будущем я изучу ДНК всех вампиров планеты – интересно, что-то узнаем мы тогда о наших предках, как смертных, так и во Крови?

Сет обнял Грегори еще более пылко, и Грегори от всего сердца ответил ему.

Вернувшись в Женеву, он не открыл тайну Виктора даже Хризанте. Не открыл ни Дэвису, ни Зенобии, ни Авикусу. Флавий тоже хранил молчание – и усердно учился пользоваться новой, совершенной конечностью, пока через несколько месяцев она не стала его подлинной частью.

С тех пор прошли годы.

Мир Бессмертных так и не узнал о Викторе. А Фарид никому не рассказал о Грегори и его клане.

Два года назад – когда Грегори отправился в Париж последить за Лестатом во время его встречи с Дэвидом и Джесси – он понял: Лестат так и не догадывается о существовании Виктора. Еще, подслушивая беседу этой троицы в отеле, он узнал, что Фарид с Сетом по-прежнему процветают, хоть теперь и в новом месте, где-то в Калифорнийской пустыне – и что сама Маарет обратилась к Фариду за профессиональной помощью.

Все это очень его приободрило. Ему не хотелось думать о близнецах плохо, подозревать в честолюбии и эгоизме. Сама возможность такого варианта – уже пугала! А еще очень утешало, что все сканирования и прочие обследования на новейших приборах Фарида не выявили в немой Мекаре ни проблеска разума. Да, это куда как лучший хранитель Священного Источника, чем честолюбивая Акаша, мечтающая о мировом господстве.

Однако той же ночью в Париже он страшно опечалился, услышав, как Джесси Ривс рассказывает о пожарище в библиотечных архивах Маарет и о том, что Хайман сильно пострадал и потерял память. Насколько Грегори знал, несчастный всегда балансировал на краю безумия. Каждый раз, когда их с Грегори пути пересекались, он был слегка не в себе. В эпоху Рошаманда он был известен под именем Дьявола Бенджамина – и потом именно под этим именем его держали под наблюдением в Таламаске. Но тогда Грегори считал, что Таламаска столь же безобидна, как и сам Хайман – и тот казался идеальным вампиром для их научных трудов. Полоумные навроде Дьявола Бенджамина и болтуны навроде Лестата укрепляли членов ордена во мнении, будто Бессмертные совершенно безобидны.

И подумать только! До недавней жуткой трагедии в убежище Маарет эта великая тайно наблюдала за ним самим, Грегори, в Женеве – и замышляла встречу со всеми разом, в том числе и с ним! Эта новость и восторгала Грегори, и пугала – в одно и то же время. О, как бы хотелось ему побеседовать с Маарет, если бы только… но мужество подвело его два года назад, когда он впервые услышал о слежке от Джесси Ривс, подвело и сейчас.

И вот теперь, в 2013 году, стоя теплым сентябрьским вечером в Центральном парке и слушая, как в особняке под названием «Врата Троицы» Арман, Луи, Сибель и Бенджи приветствуют нового своего сотоварища, Антуана, Грегори мучительно размышлял обо всем этом.

Неужели Лестат так до сих пор и не знает о Викторе? И где сейчас близнецы?

Грегори вдруг понял, что все-таки не присоединится сегодня к ньюйоркцам. А ведь из дома лилась прекраснейшая музыка на земле – Антуан с Сибель играли дуэтом: он на скрипке, она на пианино, без малейшего усилия уносясь все выше и выше вместе с мелодией Чайковского, наполняя музыку собственным своим безумием и колдовством.

Однако придет время – и они встретятся.

Интересно, скольким еще суждено погибнуть в пламени, пока эта встреча наконец не состоится?

Решительно повернувшись и все ускоряя шаги, он зашагал в глубь Центрального парка. Мысли так и толпились у него в голове. Задержаться в городе еще на одну ночь – или сразу домой?

Прошлую ночь он провел в своем пентхаусе, близ Центрального парка, и удостоверился, что там все в порядке и можно в любой момент привозить семью. Все здание принадлежало ему, а склепы в подвале надежностью не уступали склепам в жилище Армана и Луи. Туда можно и не возвращаться. Грегори тянуло домой, в Женеву.

Внезапно, даже не приняв сознательного решения, он взмыл ввысь – так быстро, что глаз смертного не успел бы проследить за его движением: все выше и выше, все дальше и дальше, на восток. Нью-Йорк внизу разворачивался стремительно уменьшающимся, но все равно прекрасным ковром ослепительных пульсирующих огней.

О, на что похож электрический свет великих земных городов с Небес? На что он похож для меня?

Быть может, эти роскошные городские галактики просто-напросто отдавали должное величию бесконечных небес, рассыпались отражением незыблемых звезд.

Поднимаясь все выше и выше, Грегори сражался с ветром, силящимся остановить его, пока наконец не вырвался в тихий, разреженный воздух под безбрежным пологом созвездий.

Домой, ему хотелось домой.

Но вдруг охватила смутная паника.

Даже уносясь на восток, к холодной черной Атлантике, он слышал голос возобновившего вещание Бенджи Махмуда. Короткую беседу с Антуаном, по всей вероятности, прервало какое-то ужасное известие.

– Это произошло снова – в Аммане. Массовое убийство вампиров. Это – Всесожжение, Дети Ночи. Теперь мы в этом уже уверены. Но мы получаем известия и об убийствах в других местах, самых разных. Сейчас мы пытаемся выяснить, правда ли нападениям подверглись многие убежища в Боливии.

Грегори помчался еще быстрее, на пределе сил, торопясь поскорее добраться до Европы. Панические восклицания и сетования Бенджи внезапно наполнили его страхом за собственный свой домашний очаг. За древних – Хризанту, Флавия, Зенобию и Авикуса – он не опасался, но как там его возлюбленный Дэвис? Вдруг ему снова грозит жаркое дыхание Всесожжения, уже однажды чуть не испепелившее его дотла?

Добравшись до дома, он обнаружил, что все хорошо. Он потратил на дорогу почти полночи – и вымотался до полного изнеможения. Ему хватило еще времени обнять Флавия и Дэвиса, но Зенобия с Авикусом уже удалились в склеп под десятиэтажным отелем.

Как свеж и прекрасен был Дэвис – блестящая темная кожа, огромные влажные глаза. Этой ночью он охотился в Цюрихе вместе с Флавием, они только что вернулись. Грегори уловил запах человеческой крови.

– Ну как там компашка из «Ворот Троицы»? В порядке? – спросил Дэвис. Грегори знал: он давно хочет вернуться в Нью-Йорк, посетить свой старый дом в Гарлеме и места, в которых когда-то, совсем юным, мечтал пробиться в танцоры на Бродвей. Он был уверен, что прошлое уже не может ранить его, но стремился испытать свою уверенность на деле.

Грегори приглушенным шепотом сообщил ему, что его старый товарищ, Убивец из банды «Клык», жив – молодой музыкант Антуан встретил его по пути в Нью-Йорк. Это хоть слегка притушило в Дэвисе чувство вины за то, что он спасся из резни, устроенной Акашей после концерта Лестата, оставив Убивца на произвол судьбы.

– Может, из всего этого еще и выйдет какое-нибудь великое благо, – промолвил Дэвис, вглядываясь в лицо Грегори. – Кто знает, может, давняя мечта Бенджи о том, чтобы мы все сошлись воедино, еще и сбудется? В прежние дни каждая банда была сама за себя. Сплошные подворотни, темные переулки, канавы, кладбища…

– Знаю, – кивнул Грегори. Они уже много раз обсуждали, как жили Бессмертные до тех пор, как Лестат возвысил голос и поведал историю их возникновения: вампирские бары, шикарные вампирские пристанища – и бесчинствующие банды.

– Неужели мы не придумаем способ, как всем жить в мире? – спросил Дэвис. Здесь, под защитой Грегори, он чувствовал себя в такой безопасности, что рассказы о новом Всесожжении ничуть не пугали его. Во всяком случае, далеко не так пугали, как Грегори. – А вдруг мы наконец научимся смело смотреть в лицо будущему? Ты ведь помнишь, в прежние ночи у нас не было никакого будущего. Только прошлое, и то, что сейчас – и задворки жизни.

– Помню.

Грегори поцеловал Дэвиса и отослал спать, нежно напутствовав на прощание:

– Никуда не выходи без меня, Флавия или кого-нибудь из нас.

Как и все прочие члены маленького семейства Грегори, Дэвис никогда даже не думал роптать против его приказов.

У Грегори осталось лишь несколько бесценных минут на то, чтобы в одиночестве полюбоваться безмятежными водами Женевского озера и на широкую нарядную набережную, где уже сновали ранние пташки, а маленькие прилавки начали предлагать кофе и шоколад. Затем он, как и каждое утро, поднялся к своей стеклянной клетке на крыше. Женева была тихим и спокойным местом, там никогда не имелось ни вампирского приюта, ни организованного сообщества. Насколько Грегори знал, ни один отщепенец из числа молодняка не посмел бы напасть здесь на него. Однако если в Женеве и существовала мишень для очередного этапа Всесожжения – то, несомненно, именно этот дом, где он жил со своей любимой семьей.

Завтра он усилит все охранные системы и противопожарные устройства, а заодно осмотрит подвалы, чтобы удостовериться, что толстые стены из камня и свинца непроницаемы и выдержат любую атаку. Он знал, что такое Огненный Дар, что можно сделать при его помощи, а чего – нет. Ему удалось спасти Дэвиса от Акаши, когда та пыталась его сжечь – просто утащив того с собой в небеса с такой скоростью, что Царица не успела проследить взглядом за их бегством. И с той самой ночи он всегда держал юного и хрупкого вампира при себе.

Поднявшись по обитой сталью лестнице, Грегори отворил тяжелые двери, что вели в его крошечную спальню – прямо под открытым небом. Потолка у комнаты не имелось – лишь высокий полог из стальной решетки. Здесь он проводил паралич дневных часов, подставляя свое шеститысячелетнее тело испепеляющим лучам солнца.

Разумеется, просыпаясь каждый вечер, он испытывал некоторые неприятные ощущения – однако в результате кожа у него оставалась темной и загорелой, так что легче было выдавать себя за смертного, а не превращаться, как некогда Хайман, в живую мраморную статую. Смертные ужасно пугались таких вот статуй.

Когда он улегся на мягкое ложе, небо над ним уже разгоралось вовсю. Взяв книгу Алана Макфрейна и Джерри Мартина – «Стекло: мировая история», – он несколько минут читал завораживающий текст.

Когда-нибудь, уже скоро, они с Лестатом усядутся где-нибудь в старинной библиотеке или, наоборот, в кафе под открытым небом, и будут говорить, говорить, говорить. И Грегори больше не будет так одинок.

Лестат поймет. Лестат многому научит его! О да! Грегори больше всего на свете мечтал об этом часе – и когда-нибудь мечта его сбудется.

Он уже уплывал в забытье, когда услышал телепатические крики и вопли о помощи. «Всесожжение!» Но они доносились откуда-то издалека, где сейчас не светило солнце – а здесь оно уже полыхало вовсю. Грегори погрузился в глубокий сон. Больше сейчас он был ни на что не способен.

Глава 10
Эверар де Ланден

Он не хотел в этом участвовать! Голос велел ему сжечь молодняк. Сам он не питал ни малейшего желания ввязываться в войны и разборки, состоять в каких бы то ни было партиях или группировках. И попадать на страницы книг о вампирах не хотел. А уж тем паче не желал иметь ничего общего с существом, которое торжественно заявляет телепатическим путем: «Я – Голос. Повинуйся мне».

Ну и идея! Он даже расхохотался.

– А что это ты не хочешь их убивать? – возмутился Голос. – Разве они не изгнали тебя из Рима?

По собственному, весьма неприятному опыту Эверар прекрасно знал: вампирам не свойственно собираться в группы, разве что для злой цели. А сражаться с другими кровопийцами – глупая затея, несущая лишь гибель всем участникам. Он давным-давно уже избрал для себя иной путь: выживать в одиночку. В холмах Тосканы, неподалеку от Сиены, он выстроил небольшую виллу, обслуживаемую лишь смертными. По вечерам он оставался там один. Изредка ему случалось оказывать гостеприимство кому-нибудь из других бессмертных, что заезжали проведать его, но всегда держался с ними холодно. И вот теперь этот Голос захотел, чтобы все началось сначала! Эверар не слушал его. Да, иногда он ездил в Рим или Флоренцию поохотиться, ибо только там имелись по-настоящему богатые и безопасные охотничьи угодья – но ни за что не поедет в Рим убивать других вампиров!

Семьсот лет назад его создал во Франции вампир по имени Рошаманд – тот самый, что и целую череду вампиров де Ланден: Бенедикт, Алессандра, Элени, Эжени, Ноткер и Эверар. Большинство из них за минувшие века наверняка погибли, но Эверар выжил. Правду сказать, он попал в плен секте Детей Сатаны, знаменитых вампиров-фанатиков, что возвели свое жалкое существование в ранг религии. Он даже служил им, но лишь потому, что иначе они пытали его и морили голодом. Когда-то в эпоху Возрождения (он точно не помнил, когда именно) жестокий глава парижской секты, маленький Арман, отправил его к Детям Сатаны в Рим, узнать, как обстоят дела у них. Оказалось, что в Риме орден распался, а Сантино, бывший его глава, ведет порочное существование: одевается в пышные мирские одежды и драгоценности и нарушает все правила, соблюдения которых требует от других. Эверар понял: вот он, его шанс. Он сбежал от Детей Сатаны и зажил собственной жизнью, понемногу вспоминая то, чему могучий Рошаманд успел научить его до тех пор, как Дети Сатаны вытеснили его из Франции.

С того времени Эверар пережил множество столкновений с вампирами, бывшими куда сильнее его. Пережил ужасное Всесожжение, когда Акаша шествовала по миру, разя Детей Тьмы направо и налево, без разбору, без справедливости, без милосердия.

Он пережил даже короткое и оскорбительное упоминание в одной из «Вампирских хроник»: не называя его имени, Мариус обронил несколько фраз о «тощем и рослом» вампире в запыленной одежде и грязных кружевах.

Ладно, подумаешь, «тощий и рослый», это бы еще ничего. Чистая правда – тем более, что даже в таком виде Эверар казался себе очень даже красивым. Но запыленная одежда и грязные кружева? Возмутительно! Он всегда содержал одежду в безупречном порядке – как и черные локоны до плеч. Встретит этого Мариуса – непременно набьет ему морду!

Но все это глупости. Если правильно разыграть свои карты, он никогда и не встретит ни Мариуса, ни любого иного вампира более чем на пару минут: обменяться приветствиями и шагать себе дальше. В том-то все и дело: Эверар жил в мире с другими Пьющими Кровь.

И вот теперь этот полоумный Голос, возникший прямо у него в голове, еженощно осаждает его требованиями убивать, уничтожать, испепелять юных вампиров. И никак этот поганый Голос не унять!

В конце концов Эверар нашел прибежище в музыке. Он с самого начала двадцатого века коллекционировал новейшие и наилучшие системы проигрывания. Кладовые его виллы превратились в настоящий музей: Эверар терпеть не мог выкидывать хорошие вещи. В его запасах равно пылились и заводные «викторолы» со стопками прилагающихся к ним старинных черных пластинок, и первые электрические приборы, сулившие «высокую точность воспроизведения» и «стереозвук».

От них Эверар перешел в компакт-дискам и так далее. И вот теперь, подключив айфон к усилителю, заполнил виллу «Полетом валькирий», молясь про себя, что Голос отстанет.

Увы, не отстал. Идиотский, злонравный, ребяческий монстр продолжал хозяйничать у него в голове.

– Не стану я никого сжигать, болван ты этакий! – злобно прорычал Эверар.

– Я накажу тебя за неповиновение! Ты молод, слаб и глуп! – заявил Голос. – Когда я достигну своих целей, непременно отправлю кого-нибудь из древних вампиров разыскать и покарать тебя!

– Заткни пасть, болтун ты этакий! Хорош хвастать! Если ты и в самом деле так велик и могуч, зачем вообще со мной разговариваешь? И почему сам не разнесешь на клочки все вампирские шайки Рима?

Кто вообще этот глупец? Какой-нибудь древний вампир, похороненный в глубинах земли или запертый в развалинах, откуда отчаянно пытается управлять другими вампирами и в конце концов привести их к своей темнице? Если так, он плохо взялся за дело – со всеми этими призывами к войне и никчемными угрозами.

– Ты у меня еще поплачешь, – не унимался Голос. – И выключи наконец чертову музыку!

Эверар засмеялся и сделал погромче. Сняв айфон с зарядки, он сунул его в карман, переключил на наушники и отправился на прогулку.

Голос бушевал, но Эверар его почти и не слышал.

Сегодня он выбрал один из самых любимых маршрутов: вниз по холму, к высоким стенам Сиены. До чего же Эверару нравился этот маленький городок, узкие средневековые улочки которого навевали ощущение безопасности, напоминали о старом, родном Париже.

Нынешний Париж приводил Эверара в ужас.

А здесь, в Сиене, он любил даже оживленных веселых туристов, наводнявших весь город. Ведь их приводила сюда любовь к тому же, что любил и он сам. Они слонялись по улицам, разглядывали витрины, сидели в барах, потягивая вино.

Эверар тоже любил местные магазинчики. Жаль, не все работали после наступления темноты. Он нередко посылал прислугу купить ему красивой бумаги, на которой записывал свои стихи, а потом вешал в рамочках на стены. Покупал благоуханные свечи и яркие шелковые галстуки.

Как и многие вампиры, созданные в Средние века, он питал слабость к нарядным рубашкам с широкими рукавами, облегающим брюкам, почти рейтузам, и замысловатым жилетам, как правило – бархатным. Все это он заказывал онлайн на своем здоровенном и ослепительном «маке». Но в городе продавались великолепные мужские перчатки, золоченые кружевные манжеты и множество подобных милых вещиц. Уйма сверкающих безделушек.

Денег у него хватало – накопил за столько-то веков. И голод сейчас не терзал: он насытился вчера во Флоренции: медленное, упоительное и долгое пиршество.

Этим мягким прохладным вечером, под тосканскими звездами, он был совершенно счастлив, несмотря даже на бурчание Голоса в голове.

Шагая по улицам Сиены, он кивал немногочисленным знакомым, а те махали ему в ответ. Узкая улица вела в сторону собора.

Вскоре Эверар добрался до своего излюбленного кафе. Там продавали журналы и газеты, несколько столиков было выдвинуто на тротуар. Сегодня большинство посетителей сидело внутри: для смертных было еще холодновато, зато для вампира – в самый раз. Эверар уселся, включил в наушниках вместо Вагнера Вивальди, которого любил гораздо больше, и махнул официанту, чтобы тот, как обычно, принес ему чашку горячего кофе по-американски, которое, конечно, Эверар пить не мог и не собирался.

Когда-то он пускался на разнообразные ухищрения, лишь бы притвориться, что ест и пьет. Теперь же знал: это пустая потеря времени. В мире, где люди сплошь да рядом едят или пьют не только для подкрепления, но и просто так, для развлечения, никому нет дела, если он оставил на столике полную чашку кофе – лишь бы про чаевые не забыл. А чаевые он всегда оставлял, причем прещедрые.

Опустившись на металлический стул (скорее всего алюминиевый), он начал мурлыкать под нос, подпевая Вивальди. Взгляд его скользил по темным старинным фасадам вокруг, вечной итальянской архитектуре, пережившей на своем веку так много перемен – совсем как и он сам.

Внезапно сердце у него в груди остановилось.

В кафе напротив, за столиком на тротуаре, спиной к высокому зданию, сидел древний вампир и еще двое: с виду призраки.

От ужаса Эверар даже дышать не мог. Ему тут же вспомнились угрозы Голоса.

Прямо здесь, в каких-то двадцати шагах от него, сидел этот древний: восковая кожа оттенка гардений, глубоко посаженные черные глазищи, короткие белоснежные волосы. Он глядел на Эверара в упор, как будто отлично его знал – и двое призраков, облаченных в тела из частиц, тоже таращились на него, хотя он сам-то видел их впервые в жизни. Впрочем, вид у всех троих был вполне дружелюбный. Но велики ли шансы, что это и вправду так?

Потрясающие призраки. Что есть, то есть. Тела с виду на удивление плотные, и даже как будто дышат. Эверар даже биение сердец различал. И одежда на них самая настоящая. До чего же ловко сработано!

Впрочем, призраки с каждым веком все лучше и лучше умели притворяться людьми. Эверар видел их с самого своего рождения, то в одной форме, то в другой. В те давние дни мало кто из них способен был образовывать себе плотные тела, но теперь это стало совершенно обычным делом. Он нередко замечал их в Риме, там их водилось особенно много.

Однако из всех современных привидений, встреченных им на европейских улицах, эти двое были, безусловно, вне конкуренции.

Один призрак, тот, что видел ближе к древнему вампиру, выглядел мужчиной лет пятидесяти с волнистыми седеющими волосами и благородным лицом. От дружелюбных ярких глаз разбегались мелкие морщинки, губы изгибались в легкой улыбке. Рядом сидело подобие горделивого мужчины во цвете лет с короткими пепельными волосами и серыми глазами. Оба были облачены в очень даже приличные по меркам нынешней эпохи костюмы. Младший призрак оглядывался по сторонам с таким видом, точно искренне развлекается происходящим, какие бы причины ни привели их всех сюда.

Беловолосый вампир кивнул Эверару. Тот чуть с ума не сошел.

«Ну, черт побери, – послал он телепатическое сообщение. – Хотите испепелить меня, валяйте, чего тянуть-то. Мне слишком страшно, не до любезностей. Давайте, жгите, только сперва будьте добры рассказать, с какой стати-то».

Он выключил музыку. Уж если погибать, то без музыкального сопровождения. Эверар думал, что тут же и услышит Голос, захлебывающийся восторженными и гневными воплями. Но Голос молчал.

– Жалкий трус, – пробормотал Эверар. – Приказал предать меня смерти, а сам смылся, даже посмотреть не остался. И ты еще хотел, чтобы я сжег вампирское убежище в Риме на Виа Кондотти. Урод ненормальный!

Древний вампир в кафе напротив поднялся на ноги и дружески поманил Эверара к ним за столик. Он оказался не слишком высок и довольно хрупок. Позаимствовав из-за соседнего столика еще один стул, он придвинул его к своему столу и принялся терпеливо ждать ответа.

А Эверару казалось – он разучился ходить. Всю долгую жизнь в племени бессмертных он видел, как вампиры сжигают друг друга – наблюдал жуткие зрелища, как живое, дышащее существо вдруг оказывается в пламенеющем аду: потому лишь, что какой-нибудь более старый и могущественный вампир – например, презренный гад Мариус – решил, что этому существу пора умереть.

Эверар двинулся через улицу. Ноги у него так тряслись, что он боялся упасть. Узкая, сшитая на заказ кожаная куртка сделалась неимоверно тяжелой, туфли начали жать… А вдруг, совершенно неуместно забеспокоился Эверар, у него пятно на синем шелковом галстуке? А вдруг манжеты рубашки слишком далеко высовываются из-за обшлагов?

Дрожащей рукой он попытался ответить на пожатие холодной, как лед, руки древнего вампира. Однако ему это все-таки удалось! Потом удалось и сесть.

Призраки улыбались ему. Вблизи они оказались еще совершенней, чем издали. Да, они дышали, у них имелись внутренние органы – и да, они носили самую настоящую одежду. Ничего иллюзорного – темная шерстяная ткань, шелк, лен. Однако вся эта превосходно сработанная «живая ткань» могла развеяться в мгновение ока – и дорогие одежки бы упали на землю, прикрывая опустевшие ботинки.

Древний вампир положил руку на плечо Эверару. На узких длинных пальцах сверкнули золотом два кольца. Это был традиционный жест приветствия вампиров: не объятия, не поцелуи, а рука на плечо. Эверар помнил это еще по тем временам, когда сам жил среди них.

– Юноша, прошу тебя, не бойся, – по-французски, с чистейшим парижским выговором, произнес вампир в характерной для старших бессмертных напыщенной манере.

Вблизи лицо его впечатляло еще сильнее: тонкие черты, угольно-черные густые ресницы, безмятежная улыбка. Высокие скулы, твердый и решительный узкий подбородок. Кожа в лунном свете отливала восковой бледностью лепестка гардении, белые волосы чуть заметно лучились серебром. Он не был Рожден для Тьмы с такими вот волосами. Рошаманд, создатель Эверара, давным-давно объяснил тому, что иной раз, если древний вампир был очень-очень сильно обожжен, потом волосы у него навсегда оставались белыми. Вот именно такими прекрасными и белоснежными.

– Мы знаем, что ты слышал Голос, – произнес древний вампир. – Я тоже слышал его. И многие другие. Ты слышишь его прямо сейчас?

– Нет, – покачал головой Эверар.

– И он велит тебе сжигать других вампиров, верно?

– Да. Но я никогда не причинял зла другим Пьющим Кровь. И никогда не хотел. Я живу в этих краях уже почти четыреста лет. И езжу в Рим или Флоренцию не ради драк.

– Знаю, – отозвался древний. Голос у него был очень приятный, мягкий и благозвучный – впрочем, как и у всех древних, насколько мог судить Эверар. О своем создателе, Рошаманде, он более всего вспоминал глубокий, соблазнительный голос – тот самый голос, что заманил его в лес в ту ночь, когда Эверар, против своей воли, Родился для Тьмы. Эверар тогда подумал, что владелец замка зазывает его для любовных утех и, если только Эверар сумеет угодить ему, отпустит его с парой-другой монет. А заодно – будет, что рассказать внукам о ярком огне в камине, увешанных гобеленами стенах и роскошных одежках лорда. Ха-ха-ха! Он помнил нашептывания Рошаманда, как будто это было только вчера: «Ты самый красивый парень вашей деревни!»

– Меня зовут Тесхамен, – представился древний, глядя на Эверара кроткими и благожелательными глазами. – Я родом из Древнего Египта. Служил Великой Матери.

– Сейчас все так говорят, после выхода «Вампирских хроник», – сердито выпалил Эверар, не сдержавшись. – Хоть кто-нибудь из вас оказывался беглым преступником или каким-нибудь ловким проходимцем, получившим Кровь от вампира-цыгана в оборванном караване?

Древний рассмеялся, громко, но добродушно.

– Что ж, вижу, ты тут и впрямь расковался. Долго тебя успокаивать не пришлось. – Он посерьезнел. – У тебя есть хоть какая-то идея, кто такой этот Голос?

– Это ты у меня спрашиваешь? – фыркнул Эверар. – Ты во Крови не меньше пары тысяч лет. Только посмотри на себя! – Он смерил взглядом двух призраков и снова повернулся к Тесхамену. – Разве вы вот не знаете, кто это? Это чудовище сводит меня с ума. Никак его не заткнешь!

Тесхамен кивнул.

– Прискорбно слышать, но его возможно игнорировать. Тут требуются терпение и навык, но это возможно.