Текст книги "Иисус. Дорога в Кану"

Автор книги: Энн Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 12

На следующее утро Старая Брурия и тетя Есфирь попытались передать весточку Авигее, но не преуспели в этом.

Когда к вечеру мы вернулись из города, пришла Молчаливая Ханна. Теперь она сидела, жалкая и маленькая, и дрожала подле Иосифа, который гладил ее склоненную голову. Она была похожа на крошечную женщину под своими шерстяными покрывалами.

– Что это с ней? – спросил Иаков.

– Она говорит, Авигея умирает, – ответила моя мама.

– Дайте мне воды омыть руки, – попросил я. – Мне нужен пергамент и чернила.

Я сел и положил на колени доску. Взялся за перо, удивляясь тому, насколько это трудно. Прошло уже много времени с тех пор, как я что-то писал, на пальцах были мозоли, и рука казалась загрубевшей и неверной. Неверной.

Какое удивительное открытие.

Я опустил перо в чернила и нацарапал несколько слов, просто и быстро, очень мелкими буквами.

«Ты ешь и пьешь теперь, потому что я говорю тебе, что ты должна. Ты поднимаешься и пьешь столько воды, сколько можешь, потому что я говорю тебе, что ты должна. Ты ешь то, что можешь. Я делаю все, что могу, тебе в помощь, а ты делаешь это для меня и для тех, кто тебя любит. Те, кто тебя любит, шлют письма тем, кто тебя любит. Скоро ты уедешь отсюда. Ничего не говори отцу. Делай так, как я тебе велю».

Я подошел к Молчаливой Ханне и отдал ей пергамент. Все свои слова я подкреплял жестами.

– От меня Авигее. От меня. Ты отдашь это ей.

Она замотала головой. Пришла в ужас.

Я зловещим жестом изобразил мрачного Шемайю. Указал на свои глаза.

– Он не сможет это прочесть. Видишь? Смотри, какие маленькие буквы! Ты отдашь это Авигее!

Она поднялась и поспешно выбежала.

Проходили часы. Молчаливая Ханна не возвращалась.

Однако всех нас вырвали из полудремы крики с улицы. Мы выскочили из дома и обнаружили, что сигнальные огни только что передали новость: мир в Кесарии.

Понтий Пилат отправил приказ в Иерусалим вынести оскорбительные знамена из Святого города.

Вскоре улица была освещена так же ярко, как в ту ночь, когда уходили мужчины. Люди выпивали, танцевали, пожимали друг другу руки. Хотя никто не знал подробностей и никто не ожидал их узнать. Огни сообщали, что люди возвращаются по домам.

В доме Шемайи не было признаков жизни, даже свет лампы не пробивался под дверью, даже окно не хлопнуло.

Мои тетушки воспользовались всеобщим ликованием, чтобы постучаться в его дверь.

Ничего из этого не вышло.

– Молись, чтобы Молчаливая Ханна спала рядом с ней, – сказала моя мать.

Рабби позвал нас в синагогу возблагодарить Господа за мир.

Однако никто не мог успокоиться до следующего дня, когда в Назарет вернулся Иасон и еще несколько человек, нанявшие лошадей.

После работы мы побросали свои котомки, накормили животных и отправились в синагогу, чтобы помолиться и послушать рассказ о том, что произошло.

Как и в предыдущий раз, толпа оказалась слишком велика для синагоги. Люди зажигали факелы и лампы на улице. Небо быстро темнело.

Я заметил в толпе Иасона, которого распирало от волнения, он изо всех сил махал своему дяде. Но его умоляли задержаться и рассказать историю всей деревне.

Наконец из синагоги вытащили скамьи, установили на склоне холма, и вскоре примерно полторы тысячи мужчин и женщин собрались под открытым небом, зажигая факел от факела, пока Иасон пробирался на почетное место в сопровождении товарищей.

Я нигде не видел Молчаливой Ханны. Шемайи, разумеется, здесь тоже не было, и, конечно, не было видно Авигеи. Но потом стало трудно что-либо разглядеть.

Люди обнимались, пожимали друг другу руки, целовались, танцевали. Дети были вне себя от восторга. А Иаков плакал. Мои братья привели Иосифа и Алфея. Некоторые старики тоже появились с опозданием.

Иасон ждал. Он стоял на скамье, обнимая товарища, и только когда факелы разгорелись, ярко освещая их обоих, я увидел, что это внук Хананеля Рувим.

Моя мама тоже узнала его, и мы шепотом передавали друг другу эту весть, стоя рядом в толпе.

Я не рассказывал им о том, что сообщил мне Хананель. Я даже не спросил рабби, почему он не предупредил меня, что внук Хананеля однажды сватался к Авигее.

Однако все знали, как старик целых два года горевал о своем потерянном внуке, который отправился за границу, и вскоре имя Рувима бар Даниэль бар Хананеля произносили шепотом повсеместно.

Это был красивый человек, облаченный в льняные одежды, с ухоженной бородкой и умащенными волосами, как у Иасона, хотя оба они основательно пропылились после долгого тяжелого пути, но, кажется, это их не беспокоило.

Наконец уже целое селение кричало, требуя, чтобы они все рассказали.

– Шесть дней, – провозгласил Иасон, вскинув пальцы, чтобы мы могли сосчитать. – Шесть дней мы стояли перед дворцом правителя и требовали, чтобы он убрал свои бесстыдные и богохульные изваяния из нашего Святого города.

Восторженные и одобрительные крики слились в негромкий гул.

– «О, но это же оскорбит нашего великого Тиберия», – сказал нам тот человек, – кричал Иасон. – А мы ему: «Раньше он всегда уважал наши законы». Представьте, изо дня в день мы были тверды, и все больше и больше мужчин и женщин приходило, чтобы присоединиться к нам. Представьте, сколько народу было в Кесарии! Во дворец правителя входили и выходили люди, относили наши прошения, и посланцев не успевали прогнать, как они возвращались и подавали прошения снова и снова, пока наконец правитель не был сыт ими по горло.

И все это время продолжали прибывать солдаты, они стояли на посту у всех ворот, у каждой двери и вдоль стен, которыми обнесен мощеный двор перед судейским местом.

Толпа взревела, не успел он договорить, однако Иасон жестом велел замолчать.

– Наконец, сидя во дворце перед огромной толпой, он объявил, что знамена не будут сняты. И сделал знак солдатам наступать на нас с оружием! Мечи были вытащены из ножен. Ножи взметнулись в воздух. Мы видели, что со всех сторон окружены его людьми, видели прямо перед собой свою смерть…

Он замолчал. И когда толпа забормотала, закричала и под конец взревела, снова жестом потребовал тишины.

– Но разве мы забыли совет наших старейшин? Разве нам надо было напоминать, что мы мирные люди? Надо было предупреждать, что от римских солдат зависит наша жизнь, сколько бы нас ни собралось?

Крики доносились со всех сторон.

– Мы бросились на землю, – крикнул Иасон. – Прямо на землю упали мы, склонили головы и обнажили шеи перед мечами – все до единого. Сотни сделали это, верно вам говорю. Тысячи. Мы обнажили шеи, все до единого, до последнего человека, бесстрашно и безмолвно, и те, кого оставили говорить, сказали правителю то, что он уже знал: что мы скорее умрем – все, до последнего человека, стоя вот здесь на коленях! – чем будем смотреть, как нарушают наши законы и попирают наши традиции.

Иасон сложил руки на груди и обвел толпу взглядом, пока звучали крики, перерастающие в общую песнь ликования. Кивая и улыбаясь, он помахал маленьким мальчикам, которые галдели у его скамьи. И Рувим стоял рядом, сияя от радости, как и Иасон.

Мой дядя Клеопа плакал, и плакал Иаков. Все мужчины плакали.

– И что же сделал великий римский правитель, глядя на такое представление? – продолжал выкрикивать Иасон. – При виде живого доказательства, что столько людей готовы отдать свою жизнь, защищая наши священные законы, он приказал солдатам убрать оружие, приставленное к нашим шеям, убрать все клинки, сверкающие на солнце здесь и там. «Они не умрут! – провозгласил он. – Не умрут благодаря их смирению! Я не пролью их кровь, ни единой капли! Подать сигнал. Пусть солдаты снимут знамена со стен их святого города!»

Раздались крики благодарности, радостные возгласы и молитвы. Люди опускались в траву на колени. Шум был такой сильный, что уже невозможно было услышать ни Иасона, ни Рувима, ни кого-либо еще.

Руки тянулись к небу, люди снова танцевали, зарыдали женщины, словно только сейчас смогли опуститься на землю и дать волю своим страхам, упав друг другу в объятия.

Рабби, который стоял у вершины холма рядом с Иасоном, склонил голову и начал молитву, однако мы не слышали его. Люди распевали благодарственные псалмы. Обрывки мелодий и молитв разносились вокруг.

Маленькая Мария рыдала на груди моего дяди Клеопы, своего свекра, Иаков обнимал жену, безмолвно целуя ее в лоб, пока слезы заливали ему лицо. Я притянул к себе Маленького Исаака, и Якима, и остальных детей-обожателей Авигеи, которые были сейчас с нами, хотя это означало, что ни Молчаливой Ханны, ни Авигеи здесь нет, они не пришли даже ради такого случая.

Все мы целовали друг друга. Передавали из рук в руки мехи с вином. Люди обсуждали, на что это было похоже и как все происходило, а Иасон и Рувим пытались выбраться из толпы, осажденные теми, кто желал узнать все подробности, хотя оба выглядели совершенно измотанными и готовыми упасть и заснуть, как только представится такая возможность.

Иосиф стиснул руки мне и Иакову. Наши братья и их жены образовали круг, маленькие дети стояли в середине. Мама обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моей спине.

– «Не жертвы и не подношения желаешь Ты, Господь, – произнес Иосиф, – но ушей, открытых словам, какие Ты дал нам. К всесожжению Ты не благоволишь. И скажу я: „Вот он я, Твои заповеди мне написаны на скрижалях. В исполнении воли Твоей моя жизнь, мой Бог, Твой закон в сердце моем. Провозгласил я деяния Твои великому собранию…“»

Мы еще долго шли до дома.

На улице было полно гуляк, а люди все прибывали – они тоже взяли лошадей, чтобы ускорить трудный переход, – и мы слышали громкие крики тех, кто подъезжал к Назарету.

Вдруг с нами поравнялся Иасон. Сияющий, пахнущий вином, он положил руку на плечо Иакову.

– Твои мальчики вели себя прекрасно, они стояли с нами и были тверды, оба, Менахем и Шаби. Все мужчины вашего дома были тверды. Сила и Леви, само собой, я этого и ожидал, и маленький Шаби, и юный Клеопа, все…

И он пошел дальше, целуя Иакова, моих дядюшек, целуя воздетые в благословении руки Иосифа.

Мы дошли до ворот в наш двор, когда нас догнал Рувим из Каны, он хотел уйти от Иасона, но тот его не отпускал. Они передавали друг другу мех с вином и предложили его нам. Я отказался от вина.

– Почему ты не счастлив? – спросил меня Иасон.

– Мы счастливы, все мы счастливы, – возразил я. – Рувим, сколько лет, сколько зим. Войди в дом, отдохни немного.

– Нет, он идет ко мне, – сказал Иасон. – Мой дядя и слышать не хочет, что он ночует не у нас. Рувим, да что с тобой такое, не можешь же ты скакать в Кану прямо сейчас.

– Но я должен, Иасон, ты же знаешь, что я должен, – сказал Рувим.

Он обвел взглядом всех, собираясь уйти и кивая нам на прощание.

– Мой дед не видел меня два года, – сказал он.

Иосиф ответил кивком на кивок Рувима. Другие старики тоже закивали.

Иасон пожал плечами.

– Только не приходи ко мне завтра, – сказал он, – и не рассказывай печальную историю о том, как ты проснулся и обнаружил, что находишься… в великом городе Кане!

Молодежь вокруг засмеялась.

Рувим словно растворился в тени, среди тех, кто хотел похлопать Иасона по плечу и пожать ему руку, и всей этой суете не было конца.

Наконец, попрощавшись уже раз пятьдесят, мы отправились домой.

Старая Брурия ушла с собрания раньше, она раздула угли, и в воздухе стоял аромат горячей похлебки, густой и аппетитный.

Помогая Иосифу занять его место у стены, я увидел Молчаливую Ханну.

Среди общей суеты она стояла столбом, глядя на меня одного, как будто мимо нее не мелькали то и дело люди.

Она казалась усталой и постаревшей, по-настоящему старой, словно древняя старуха, худенькой, ссутулившейся. Она держалась за края своей накидки, стиснув руки в кулаки, словно висела на веревке над морем. Она отрицательно покачала головой. То был медленный, полный отчаяния жест.

– Ты отдала ей письмо? – спросил я. – Она прочитала?

На ее лице не было никакого выражения. Она сделала какой-то жест правой рукой, повторяя его снова и снова, как будто что-то писала по воздуху.

– Она передала письмо Авигее, – сказала мама. – Она не знает, прочитала ли его Авигея.

– Ступайте сейчас к его дому, – посоветовала Старая Брурия. – Ты, Клеопа, иди! И возьми с собой невестку. Идите прямо сейчас и постучите. Скажите ему, что вы пришли сообщить новости.

– Все, кто проходил мимо, стучали в его дверь, – сказал Иаков. – Иасон – прямо сейчас, когда мы входили в дом. На сегодня хватит. Может быть, старый дурак сам выйдет. Этот шум все равно не даст ему заснуть.

– А все-таки мы могли бы достучаться до него, – сказал Клеопа. – Все вместе, с танцами, потягивая вино, мы могли бы просто вынести дверь, а затем, конечно, извинились бы, сказали бы, что нам очень жаль, ну а потом…

Он умолк. Ни у кого из нас не хватило бы духу на такое.

– Сегодня неподходящая ночь, чтобы рассказать обо всем Иасону, – сказал Иаков. – Но завтра мы сможем рассчитывать на него, если придется вышибать дверь.

Все согласились. Мы знали, что его дядя, раввин, расскажет ему все.

Глава 13

На следующий день работы не было. Был праздник, всеобщее ликование и вознесение благодарностей Господу. Те, кто любил выпить, выпивали, но большинство жителей ходили из дома в дом, чтобы поговорить о великом событии, которое для некоторых означало победу народа, для других – унижение правителя, а для людей постарше – волю Господа.

Иаков не мог усидеть на месте и поэтому дважды вымел конюшни и двор, а я, поскольку тоже не мог усидеть на месте, когда Иаков не сидит на месте, напоил и накормил ослов, сходил в огород посмотреть, насколько плохи там дела, и вернулся, решив, что лучше ничего не рассказывать об умирающих в сухой земле нежных ростках. Взглянул на холодное небо и подумал, не отправиться ли мне в Кану.

Разумеется, день был неподходящий, чтобы убедить Хананеля сделать что-то для кого-то другого. Его обожаемый внук был дома, и, разумеется, он должен ликовать и возносить благодарности, что и делает.

Но ждать я не мог. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, передо мной возникала Авигея, одна в темной комнате. Я видел ее, лежащую на полу, ее погасший взгляд.

В маленькой деревне Кане, гораздо меньше Назарета, тоже было полно гуляк. Меня никто не заметил, так как люди собирались, чтобы выпить и поговорить, и даже перенесли полуденную трапезу на сухую траву под деревьями. Ветер был не такой холодный, чтобы этому помешать. Казалось, все забыли о засухе – они одержали славную победу над чем-то таким, чего боялись гораздо сильнее.

В доме Хананеля было многолюдно. Велись приготовления к празднованию. Мужчины деловито сновали, внося корзины с плодами. Я услышал запах жареного ягненка.

У двери я встретил старого раба, который приветствовал меня, когда я замешкался.

– Послушай, я не хочу беспокоить твоего хозяина в такой день, – сказал я. – Но, прошу тебя, передай ему от меня несколько слов.

– Конечно, я передам, Иешуа, но ты должен войти. Хозяин просто сияет от счастья. Рувим вернулся домой, живой и невредимый, сегодня утром.

– Скажи хозяину только, что я приходил и что я желаю ему радости в такой день, – сказал я. – И еще скажи, что, как и прежде, я жду от него решения. Ты сделаешь это для меня? Шепни ему при случае, это все, чего я прошу. Передай, когда сможешь.

Я ушел раньше, чем раб успел запротестовать, и не успел пройти половину пути до Назарета, как повстречал на дороге Иасона. Он был верхом – наверное, на той самой лошади, которую нанял, чтобы вернуться из Кесарии. Он тотчас же спрыгнул на землю и подошел ко мне.

Без всяких вступительных слов Иасон разразился тирадой.

– Этот человек просто дурак, так поступать с родной дочерью, запирать ее и морить голодом, желать, чтобы из-за такого… такой… она умерла!

– Я знаю, – ответил я и вкратце объяснил, что Хананель из Каны написал родичам Авигеи. – И теперь мы ждем ответа.

– Куда ты идешь? – спросил он.

– Домой, – ответил я. – Я не могу докучать ему, когда он празднует возвращение внука. Я передал ему весточку. Это все, что я мог сделать.

– Ладно, я как раз еду туда, чтобы пообедать с ними, – сказал Иасон. – Старик сам прислал за мной. Я прослежу, чтобы он не забыл.

– Иасон, будь мудр, – попросил я. – Он послал письма, в которых просит за нее. Не врывайся в его дом, как ураган. Радуйся, что он пригласил тебя.

Иасон кивнул.

– Прежде чем пойдешь дальше, я хочу, чтобы ты рассказал, что сделали разбойники, – сказал он. – Они бросили ее лицом на землю, так сказал мне дядя…

– Какое значение это имеет теперь? – спросил я. – Я не могу этого сделать. Я не могу снова переживать случившееся. Ты ступай. Придешь ко мне завтра, и я расскажу тебе, если тебе необходимо знать.

Поздно вечером домой вернулись Менахем с Шаби и почти все молодые люди, что уходили в Кесарию. В доме не утихали споры и попреки. Дядя Клеопа был вне себя от гнева на сыновей, Иосифа, Иуду и Симона. Они тихо стояли перед ним, слушая его отповедь. Судя по взглядам и улыбкам, которыми они обменивались, все трое были уверены, что им довелось принять участие в великом событии.

Иаков высек бы Шаби, но его жена, Мара, остановила его.

Я незаметно выскользнул из дома.

Перед домом Шемайи стояли Маленький Исаак и Яким. Они угрюмо смотрели на закрытую дверь. Молчаливая Ханна пришла с базара с небольшой корзинкой, наполненной фруктами и хлебом. Она взглянула на меня так, словно знать не знает, кто я. Постучала, явно условным стуком, дверь открылась, и я успел увидеть кислую физиономию старой служанки, прежде чем она снова захлопнулась.

Я пошел вверх по улице, спустился по другую сторону холма и направился к ручью. Воды в каменных чашах было теперь так мало, что пойма стала серой от пыли, как и все кругом. Время от времени солнечные блики вспыхивали то тут, то там, где вода еще текла, медленно, потаенно, в глубине.

Я подошел к каменной чаше и неспешно вымыл руки и лицо.

И отправился в рощу.

Я опустился на колени и помолился Господу за Авигею. Я знал, что заплачу, и не сразу понял, что это самое подходящее место для слез. Никто не увидит их здесь, кроме Господа. И я наконец зарыдал.

– Отец Небесный, как такое случилось? Как можно, чтобы девушка страдала, когда она невинна, и как могло произойти, что моя ошибка только ухудшила ее положение?

В конце концов меня охватило изнеможение, почти сладостное, потому что оно прогнало все тревоги, и я рухнул на мягкую подстилку из опавшей листвы.

Я подсунул под голову согнутую руку и мгновенно заснул.

Сон был неглубокий. Он походил на чудесное растворение в окружавших звуках: шорохе опадающих листьев, шепоте листвы над головой. Вскоре я уже не слышал биения собственного сердца. Сладостные ароматы витали кругом. В полусне я удивился, что в такую засуху какие-то ароматные цветы все еще растут на солнце и в тени где-то рядом.

Прошел час? Или больше?

У меня возникло тревожное чувство, как у человека, который должен до темноты успеть домой. Но я не был в этом уверен.

Я перевернулся на живот. Меня разбудило сразу несколько звуков, необычных для этих мест. Или дело в запахе? Это был густой и изысканный аромат.

Аромат дорогих благовоний.

Я не открывал глаз, не хотелось стряхивать с себя паутину сна: я боялся, что стоит только это сделать, и сладостное ощущение уже не вернется. А как замечательно было просто плыть по течению, стараясь понять, что это за волнующий запах. Но откуда-то издалека пришла мысль – где-то я уже слышал этот соблазнительный аромат… На свадьбе, когда для жениха и невесты открывают баночки с нардом! [3]3
  Нард – ароматная смола и эфирное масло, которые получают из некоторых растений семейства валерьяновых.


[Закрыть]

Я открыл глаза. Услышал шорох одежды. Ощутил, как что-то тяжелое и мягкое опустилось на мои голые ноги.

Я поспешно сел, все еще сонный. Темная накидка лежала на моих ногах, а поверх нее тяжелое черное покрывало. Отличная шерсть. Дорогая шерсть. Я старался прогнать сон. Кто здесь и для чего?

Я поднял голову и увидел женщину, которая стояла передо мной в лучах солнца, под пологом древесных крон.

Ее волосы спадали роскошной волной. Золотая вышивка ее туники, затейливая и богатая, мерцала у горла и вдоль подола. От ее волос и одежды исходил упоительный аромат.

Авигея. Авигея в свадебном платье. Авигея с распущенными струящимися волосами, сверкающими на солнце. На свету я видел длинный плавный изгиб ее шеи, обнаженное плечо под золотой вышивкой. Ее туника была расстегнута. Руки, унизанные кольцами и браслетами, раскинуты в стороны.

Красота Авигеи блистала в густой тени деревьев, как будто она была таинственным кладом, открыть который можно только в тайне от всех.

И как только сон окончательно меня покинул, я понял: она здесь, со мной, и мы одни.

Всю свою жизнь я провел в многолюдных комнатах, работал, приходил и уходил вместе с остальными, с женщинами, среди которых были мои сестры, тетки, мама, дальние родственницы, дочери и жены мужчин. Скрытые от взглядов женщины, одетые, закутанные до самой шеи в покрывала, завернутые в одеяла и лишь время от времени мелькающие на деревенских свадьбах в роскошных одеяниях.

Мы были одни. Мужчина во мне знал, что мы одни, и мужчина во мне знал, что эта женщина может быть моей. И все бесконечные сны, мучительные сны и мучительные ночи, могут сейчас, наяву, завершиться объятием ее нежных рук.

Я вскочил. Потянулся к накидке и шерстяному покрывалу, которые она сбросила, и поднял их.

– Что ты делаешь? – сказал я. – Что за безумная мысль пришла тебе в голову?

Я набросил на нее накидку и прикрыл ей голову темным покрывалом. Я обнял ее за плечи.

– Ты не в себе. Ты этого не хочешь. Пойдем, я провожу тебя домой.

– Нет, – сказала она.

Она оттолкнула меня.

– Я ухожу, чтобы бродить по улицам Тира, – сказала она. – Я ухожу, чтобы скитаться по улицам. Нет. Не пытайся меня остановить. Если ты не хочешь для себя того, чего очень скоро будут добиваться многие мужчины, я ухожу прямо сейчас.

Она повернулась, чтобы идти, но я поймал ее за руку.

– Авигея, не будь ребенком, – шепнул я ей.

Глаза ее глядели горестно и холодно, веки трепетали.

– Иешуа, отпусти меня.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь, – сказал я. – Улицы Тира! Да ты никогда не видела таких городов, как Тир. Это ребячество. Думаешь, его улицы и есть та грудь, к которой ты хочешь припасть? Авигея, ты пойдешь домой со мной, в мой дом, где живут моя мать и сестры. Авигея, неужели ты думаешь, что мы молча за всем наблюдали и ничего не делали?

– Я знаю, что ты сделал, – ответила она. – Это бесполезно. Меня признали виновной, но я не стану умирать голодной смертью под крышей того человека, который меня обвинил. Не стану!

– Тебе надо уехать из Назарета, – сказал я.

– Именно это я и сделаю.

– Нет, ты не понимаешь. Твой родственник, Хананель из Каны, разослал письма, он…

– Он приходил сегодня к нам, – произнесла она угрюмо. – Да, Хананель и его внук Рувим, они стояли перед моим отцом и просили у него моей руки.

Она отстранилась от меня. Ее трясло.

– И знаешь, что сказал мой отец этим людям, Хананелю из Каны и его внуку Рувиму? Он им отказал! «Думаешь, эта треснувшая чашка, – так он им сказал, – и есть горшок с золотом?!»

Она дрожала, переводя дух.

Я лишился дара речи.

– «Я не выставлю на продажу эту треснувшую чашку», – сказал он. Мой отец сказал… «Я не вынесу на рынок свой позор, чтобы ты купил его!»

– Да он лишился рассудка!

– Да, лишился рассудка, потому что его дочь Авигею трогали руками и она опозорена! Он хочет, чтобы она умерла в своем позоре! Он так и сказал Рувиму из Каны. «У меня нет для тебя дочери. Ступай».

Она замолчала. Она не могла продолжать. Она так сильно дрожала, что не в силах была выговорить ни слова. Я обнимал ее за плечи.

– В таком случае ты свободна от отца.

– Да, свободна, – повторила она.

– Значит, ты пойдешь со мной. Будешь жить под моей крышей, пока не уедешь отсюда к своим родственникам в Вифании.

– Как же, дом Каиафы примет униженную и опозоренную деревенскую девчонку, от которой отказался собственный отец, который целых два года прогонял всякого, кто осмеливался просить ее руки, который снова захлопнул дверь перед Иасоном и перед Рувимом из Каны, позабывшим о гордости и умолявшим его на коленях!

Она отстранилась от меня.

– Авигея, я тебя не пущу.

Она разразилась рыданиями. Я обнимал ее.

– Иешуа бар Иосиф, сделай это, – прошептала она мне. – Я здесь, с тобой. Возьми меня. Умоляю. Во мне нет стыда. Возьми меня, Иешуа, пожалуйста, я твоя.

Я заплакал. Я не мог остановиться, все было так же невыносимо, как и раньше, когда она являлась мне во сне, наверное, так же невыносимо, как ее собственные страдания.

– Авигея, выслушай меня. Говорю тебе, для Бога нет ничего невозможного, ты будешь в безопасности с моей матерью и моими тетками. Я отправлю тебя к своей сестре Саломее в Капернаум. Мои тетки отвезут тебя туда. Авигея, ты должна пойти со мной.

Она припала ко мне, и ее рыдания становились все тише и тише, пока я обнимал ее.

– Скажи мне, – произнесла она наконец едва слышным голосом, – Иешуа, если бы ты мог жениться, я стала бы твоей невестой?

– Да, моя красавица, – ответил я. – Моя чудесная, прекрасная дева.

Она посмотрела на меня, кусая дрожащие губы.

– Тогда возьми меня как блудницу. Пожалуйста. Мне все равно. – Она закрыла глаза, наполнившиеся слезами. – Мне все равно, все равно!

– Тише, не говори больше ничего, – произнес я мягко.

Я утер ей лицо краем своей накидки. Я оторвал ее от своей груди и поставил перед собой. Я завернул ее в покрывало и перебросил край ей через плечо. Я запахнул ее накидку, чтобы никто не разглядел под ним расшитой золотом туники.

– Я веду тебя домой как свою сестру, самую любимую, – сказал я. – Ты пойдешь со мной, как я сказал, и все эти слова и эти минуты останутся погребенными в наших сердцах.

Она вдруг лишилась сил, чтобы ответить мне.

– Авигея? – позвал я. – Посмотри на меня. Ты сделаешь так, как я скажу.

Она кивнула несколько раз подряд.

– Посмотри мне в глаза, – сказал я. – И скажи мне, кто ты на самом деле. Ты Авигея, дочь Шемайи, тебя оклеветали, жестоко оклеветали. И мы все исправим.

Она снова кивнула. Слезы высохли, однако гнев ее обессилил. Мне показалось, она сейчас упадет.

Я поддержал ее.

– Авигея, я попрошу старейшин собраться на совет. Я потребую у рабби, чтобы он собрал сельский суд.

Она посмотрела на меня, сбитая с толку, а потом отвернулась, как будто мои слова смутили ее.

– Этот человек, Шемайя, не судья своей единственной дочери.

– Суд? – прошептала она. – Со старейшинами?

– Да, – подтвердил я. – Мы вынесем все на их суд. Мы потребуем, чтобы они объявили, что ты невиновна, и ты отправишься в Капернаум, или Вифанию, или куда-нибудь еще, где тебе будет лучше.

Она подняла на меня взгляд, и в нем впервые за последнее время была уверенность.

– А это возможно? – спросила она.

– Да, – сказал я, – это возможно. Твой отец сказал, что у него нет дочери. Что ж, в таком случае у него нет власти над своей дочерью, а у нас, твоих родственников, эта власть есть, есть она и у старейшин. Ты слышишь, что я говорю?

Она кивнула.

– Забудь те слова, какие ты мне сказала, твоему брату, который знает, что ты невинное страдающее дитя.

Я прижал руку к сердцу.

– Господи, дай моей сестре новые силы, – прошептал я. – Господи, дай ей новое сердце.

Я стоял неподвижно, закрыв глаза, и молился, удерживая ее за плечо.

Когда я открыл глаза, ее лицо было спокойно. Она снова стала Авигеей, нашей Авигеей, какой была до того, как все случилось.

– Пойдем же, займемся этим делом, – сказал я.

– Нет, не надо старейшин, ничего этого не надо. Это только еще сильнее унизит отца. Я поеду в Капернаум, к Саломее, – сказала она. – Я поеду в Вифанию, поеду туда, куда ты скажешь.

Я снова поправил на ней покрывало. Попытался стряхнуть с него листья, но ничего не вышло. Она вся была в трухе из сухих листьев.

– Прости меня, Иешуа, – прошептала она.

– За что? За то, что ты напугана? За то, что ты одинока? За то, что обижена и оскорблена?

– Я люблю тебя, брат мой, – сказала она.

Я хотел ее поцеловать. Хотел снова привлечь ее к себе и поцеловать в лоб. Но я не сделал этого.

– Ты поистине дитя ангелов, – произнесла она печально.

– Нет, возлюбленная моя. Я человек. Поверь мне, я человек.

Она улыбнулась самой печальной всепонимающей улыбкой.

– А теперь ступай в Назарет впереди меня, иди прямо к нашему дому и позови мою мать, а если увидишь своего отца, разворачивайся и беги от него, убегай и кружи, пока снова не окажешься у нашего дома.

Она кивнула. И повернулась, чтобы уйти.

Я стоял и ждал, затаив дыхание, поспешно вытирая слезы и стараясь унять дрожь.

И вдруг я услышал из-за рощи ее тоскливый вскрик.