Текст книги "Вампир Арман"

Автор книги: Энн Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Облаченные в шелка персонажи «Шествия волхвов» словно ожили. Я снова услышал стук подков по мягкой земле и шарканье обуви. Мне опять показалось, что я слышу, как мчатся по горному склону собаки. Я увидел, как поросль цветущего кустарника качается под тяжестью задевающей ее золоченой процессии; я увидел, как с цветов слетают лепестки. Чудесные звери резвились в густом лесу. Гордый Лоренцо, сидя верхом на коне, повернулся и посмотрел на меня. Далеко-далеко за его спиной простирался мир каменистых скал, охотников на гнедых жеребцах и преследующих добычу псов.

– Это ушло навсегда, Мастер, – сказал я, и голос мой прозвучал на удивление звонко.

– Что ушло, дитя мое?

– Русская земля, страна диких степей, мир с темными ужасными кельями в сырой земле.

Я огляделся. От многочисленных горящих свечей поднимался дым. Воск стекал вниз и капал на серебряные подсвечники, на безупречно чистый мерцающий пол. Пол стал неожиданно прозрачным, как море, и казался шелковистым, а по бескрайнему голубому небу над нами плыли нарисованные облака. Казалось, эти облака источают туман, теплый летний туман, порожденный слиянием суши и моря.

Я вновь повернулся к картине и направился прямо к ней, широко распахнув руки, как будто стремился заключить в объятия и белые замки на холмах, и тонкие ухоженные деревья, и величественную пустыню – словом, все то, что как будто заново открылось моему кристально чистому, просветленному взгляду.

– Сколько всего! – прошептал я.

Никаких слов не хватит, чтобы описать густые коричневые и золотые оттенки бород экзотичных волхвов или игру теней на голове белого коня, верблюдов с изогнутыми шеями или яркие краски раздавленных ногами лепестков...

– Я вижу всем своим существом, – вздохнул я. Закрыв глаза, я приник к картине и мысленно воскресил в памяти все ее детали, не упуская ни одной, пусть даже самой незначительной. – Я вижу ее, вижу, – тихо повторил я.

Мастер подошел сзади и обнял меня, а потом поцеловал мои волосы.

– Ты сможешь еще раз увидеть зеркальный город? – спросил он.

– Я могу представить его! – воскликнул я.

Откинув голову ему на грудь, я покрутил ею из стороны в сторону, а потом открыл глаза и выхватил из общей картины те самые краски, которых мне не хватало, чтобы воссоздать в воображении огромный город из сверкающего стекла, пронзающий своими башнями небеса.

– Вот он, ты его видишь?!! – Я принялся сбивчиво описывать его Мастеру – слова лились непрерывным потоком: блестящие зеленые, желтые и синие шпили, сверкающие и дрожащие в неземном свете... – Теперь видишь? – переспросил я.

– Нет. Но его видишь ты, – сказал Мастер, – и этого более чем достаточно.

В тусклых покоях мы оделись в траурно-черные цвета. Никаких сложностей – все вещи как будто утратили свою прежнюю форму и стали на редкость послушными. Казалось, достаточно всего лишь провести пальцами по камзолу, чтобы он застегнулся.

Мы поспешили вниз по лестнице и вышли в ночь.

Взобраться по скользким стенам палаццо было проще простого. Я снова и снова цеплялся ногами за трещины в камне, балансируя на пучке папоротника или лозы, хватался руками за оконные решетки и в конце концов слегка потянул за прутья и вытащил одну из них. С какой легкостью я уронил металлическую решетку в сверкающую зеленую воду! Приятно было видеть, как она тонет, как плещется, смыкаясь над ней, вода, как мерцает, отражаясь от пошедшей рябью поверхности, свет факелов.

– Я же упаду!

– Идем.

Внутри, в комнате, из-за письменного стола поднялся человек. От холода он закутал шею шерстяной тканью. Его широкое темно-синее одеяние окаймляла жемчужно-золотая полоса. Богач, банкир. Друг флорентийца, не оплакивающий свою потерю над толстыми листами пергамента, но высчитывающий неизбежные барыши, так как все его партнеры, очевидно, погибли от клинка и яда в частном обеденном зале.

Догадался ли он в тот миг, что это сделали мы, человек в красном плаще и мальчик с каштановыми волосами, появившиеся в высоком окне четвертого этажа морозной зимней ночью?

Я набросился на него, словно он был любовью всей моей недолгой жизни, и сдернул полоску шерсти, скрывавшую артерию, откуда мне предстояло пить кровь.

Он умолял меня остановиться, говорил, что готов заплатить, что мне достаточно лишь назвать цену. Каким неподвижным казался мой господин, пока тот человек умолял, а я игнорировал его, нащупывая большую, пульсирующую, неотразимую вену. Мастер следил только за мной.

– Я должен отнять у вас жизнь, сударь... – прошептал я. – У воров сильная кровь, не так ли?

– Но ты же совсем еще мальчик! – вскричал он, и вся его решимость рухнула. – Неужели Господь столь необычным способом вершит свое правосудие?

Его кровь, приправленная выпитым вином и травами, съеденными за ужином, почти фиолетовая при свете ламп, оказалась острой, едкой и на редкость противной. После первого глотка я почувствовал, что его сердце остановилось.

– Спокойнее, Амадео, – прошептал Мастер.

Я чуть отстранился, и сердце жертвы забилось снова.

– Вот так, пей медленно, медленно, пусть сердце перекачивает в тебя кровь, да-да, и мягче работай пальцами, чтобы не причинять лишних страданий, ведь ему и без того не позавидуешь: что может быть хуже, чем знать, что вот-вот умрешь?

Мы вместе пошли по узкой набережной. Не было больше нужды опасаться падения в воду, и я с интересом наблюдал за текущим мимо потоком, берущим свое начало от моря и набиравшим скорость в многочисленных, заключенных в камень, соединенных между собой каналах. Мне захотелось потрогать мокрый зеленый мох на камнях.

На маленькой, пустой в этот поздний час площади мы остановились перед угловой дверью высокой каменной церкви. Все окна были затворены, все двери заперты. Вечерний звон давно пробил. Тишина.

– Еще раз, моя прелесть, чтобы ты набрался сил, – сказал Мастер. Он обнял меня, крепко прижал к себе, и смертоносные клыки вновь пронзили мою шею.

– Ты обманешь меня? Ты убьешь меня? – прошептал я, чувствуя собственную беспомощность, поскольку никакое сверхъестественное усилие не могло помочь мне вырваться из его хватки.

Он вытянул из меня столько крови, что я едва не потерял сознание, руки мои безвольно повисли, а ноги затряслись, как у марионетки. Я пытался оттолкнуть его – бесполезно. Кровь продолжала перетекать из меня, из всех моих тканей в его тело.

– Теперь давай, Амадео, забери ее обратно.

Я был так слаб, что чуть не свалился на землю, но в последний момент сумел ухватиться за плащ Мастера и буквально рухнул ему на грудь. Я подтянулся и обхватил его левой рукой за шею. Он отступил и выпрямился, чтобы усложнить мне задачу. Но я был слишком твердо намерен ответить на его вызов и доказать, что усвоил урок.

– Отлично, дорогой мой господин, – сказал я, вновь разрывая его кожу. – Я вас схватил и выпью из вас все, до последней капли, если вы не успеете увернуться. – И тут я понял, что у меня тоже появились крошечные клыки!

Он тихо рассмеялся, что только увеличило мое наслаждение – тот, чью кровь я пью, смеется под этими новыми клыками.

Я изо всех сил пытался вытянуть сердце из его груди. Я услышал, как он вскрикнул, а потом рассмеялся от изумления. Я тянул и тянул его кровь, торопливо глотая ее с резким, неприятным звуком.

– Ну же, дайте мне еще раз услышать ваш крик! – прошептал я, жадно высасывая кровь, расширяя разрез своими зубами, своими новыми, заострившимися, удлинившимися зубами, клыками, принадлежавшими мне, созданными для кровопролития. – Ну же, молите о милосердии, сударь!

Но он лишь мелодично смеялся в ответ.

Я пил его кровь глоток за глотком, радуясь, гордясь его беспомощным смехом, тем, что он упал на колени посреди площади, а я все не отпускал его, так что ему все же пришлось оттолкнуть меня.

– Я больше не могу! – объявил я. Я лег на спину на камни. Вверху чернело стылое небо, усыпанное белыми горящими звездами. Я смотрел в него с восхитительным сознанием, что спокойно лежу на холодных голых камнях. Больше не придется волноваться ни о грязи, ни о сырости, ни об опасности болезни. Не придется беспокоиться о том, что могут подумать люди, выглянувшие в окно. Не придется думать о том, что час уже поздний. Смотрите на меня, звезды! Смотрите на меня, как я смотрю на вас.

Безмолвные, сверкающие, крошечные глаза небес...

Я начал умирать. В желудке поднялась иссушающая боль, потом она двинулась к остальным внутренностям.

– Теперь тебя покинет все, что еще осталось от смертного мальчика, – сказал Мастер. – Не бойся.

– И больше не будет музыки? – прошептал я, перекатываясь на живот и обнимая обеими руками лежавшего рядом Мастера. Подложив локоть под голову, он привлек меня к себе.

– Спеть тебе колыбельную? – тихо спросил он.

Я отпрянул. Из меня потекла зловонная жидкость. В первый момент мне стало стыдно, но это ощущение постепенно прошло. Он поднял меня на руки, легко, как всегда, и уткнул лицом себе в шею. Нас захлестнул порыв ветра.

Потом я почувствовал холодную воду Адриатики и безошибочно определил, что лечу вниз, подхваченный морской волной. Море оказалось соленым, восхитительным и не представляло никакой опасности. Я несколько раз перевернулся и, обнаружив, что остался один, попытался найти точку опоры. Я находился в открытом море, недалеко от острова Лидо. Я оглянулся на главный остров и изумительно острыми глазами рассмотрел за огромным скоплением стоявших на якоре кораблей пылающие факелы герцогского дворца.

До меня донеслись звуки ночной портовой жизни, как будто я в темноте плавал между кораблями. Но порт был далеко.

Что за удивительная способность – слышать эти голоса, иметь возможность выделить один конкретный голос, разобрать, что он бормочет под утро, а потом настроить слух на другого человека и впитать другие слова.

Я какое-то время держался на поверхности моря и смотрел в небо, пока не ушла вся боль. Я чувствовал, что очистился, и не хотел оставаться один. Я перевернулся и без усилий поплыл к гавани. Оказываясь в непосредственной близости от какого-либо судна, я скрывался под водой.

Меня поразила обретенная способность видеть даже то, что скрыто под поверхностью моря. А там была настоящая подводная вселенная: огромные якоря, впившиеся в рыхлое дно лагуны, изогнутые днища галеонов... Мне хотелось продолжить исследования, но тут до моего слуха донесся голос Мастера – не телепатический голос, как мы сейчас говорим, но слова, произнесенные вслух. Он тихо призывал меня вернуться на площадь.

Я стянул с себя отвратительно пахнувшую одежду, выбрался из воды и нагишом поспешил к нему. Было темно и холодно, однако отныне мне не нужно бояться ни того ни другого. Увидев своего господина, я раскинул руки и улыбнулся.

Он закутал меня в приготовленный меховой плащ.

– Ты чувствуешь новую свободу. Твои босые ноги не задевает ледяной холод камней. Если ты порежешься, твоя эластичная кожа мгновенно исцелится, ни единое маленькое ползучее создание тьмы не вызовет в тебе отвращения и не причинит тебе вреда. Болезни тебя не коснутся. – Он осыпал меня поцелуями. – Даже зачумленная кровь тебя только накормит, так как твое сверхъестественное тело очистит ее и поглотит. Ты поистине могущественное создание. В то же время в груди твоей, к которой я сейчас прикасаюсь, по-прежнему бьется сердце, твое человеческое сердце.

– Правда, господин? – спросил я. Я был вне себя от восторга и впал в шутливое настроение. – И с чего бы ему остаться человеческим?

– Амадео, разве ты находил меня бесчеловечным? Разве ты замечал во мне жестокость?

Мои волосы высохли практически мгновенно. Теперь мы вышли с площади рука об руку; я поплотнее завернулся в тяжелый меховой плащ.

Когда я не ответил, он остановился, снова обнял меня и начал жадно целовать.

– Ты любишь меня, – сказал я, – таким, как сейчас, даже больше, чем раньше.

– О да. – Он грубо схватил меня и покрыл поцелуями все горло, потом плечи и грудь. – Теперь я не причиню тебе вреда, не задушу твою жизнь неловким движением. Ты мой, плоть от плоти, кровь от крови моей.

Он остановился. Он плакал. Он не хотел, чтобы я это заметил. Он отвернулся, когда я попытался поймать его лицо дерзкими руками.

– Мастер, я люблю тебя, – сказал я.

– Обрати внимание. – Он отстранил меня, явно недовольный своими слезами, и указал на небо. – Ты всегда сможешь узнать, когда наступит утро, если будешь внимателен. Ты чувствуешь? Слышишь птиц? В каждой части света есть птицы, которые поют прямо перед рассветом.

Мне пришла в голову мрачная мысль: одной из тех вещей, которых мне не хватало в пещерах Печерской лавры, было пение птиц. Там, в степи, когда я охотился вместе с отцом и переезжал от рощи к роще, мне всегда нравилось, как поют птицы. Нам никогда не приходилось подолгу торчать в жалких киевских хибарах на берегу реки. Мы часто отправлялись в запретные странствия по степи, откуда не вернулось столько людей.

Но это прошло. Я в чудесной стране – в Италии, в милой Серениссиме. Со мной рядом Мастер, свершивший великое, сладострастное чудо превращения.

– Ради этого я и поехал в степи, – прошептал я. – Ради этого он и забрал меня из монастыря в тот последний день.

Мастер печально посмотрел на меня.

– Надеюсь, – сказал он. – Все, что я знал о твоем прошлом, я прочел в твоих мыслях, пока они были мне открыты, но теперь они закрылись – закрылись, поскольку я сделал тебя вампиром, таким, как я сам, и мы никогда уже не узнаем мыслей друг друга. Мы слишком близки, общая кровь оглушительно ревет в наших ушах, когда мы стараемся в тишине поговорить друг с другом, и я навсегда прощаюсь с ужасными образами подземного монастыря, которые так ярко мелькали в твоих мыслях, но всегда в агонии, всегда в почти полном отчаянии.

– Да, в отчаянии, и все это ушло, как страницы, вырванные из книги и брошенные по ветру. Вот так, просто ушло.

Мастер велел мне поспешить. Мы шли не домой. Темными переулками мы направлялись в другую сторону.

– Мы идем в наше убежище, – сказал он, – точнее, в наш склеп, где нас ждет постель, то есть наша могила.

Мы вошли в старый обветшалый палаццо, единственными обитателями которого были несколько спящих бедняков. Мне там не понравилось. Он приучил меня к роскоши. Но вскоре мы попали в подвал. Кстати, подвалы – крайне редкая, практически невозможная вещь для зловонной и сырой Венеции. Но это действительно был подвал. Мы спустились по каменной лестнице, миновали толстые бронзовые двери, которые не смог бы открыть обычный человек, и в результате в кромешной темноте достигли самой дальней комнаты.

– Когда-нибудь ты и сам наберешься сил, – прошептал мой господин, – чтобы проделывать этот фокус.

Я услышал бешеный треск и негромкий взрыв, и в его руке запылал огромный яркий факел. Чтобы зажечь его, Мастеру понадобилось лишь усилие мысли.

– С каждым десятилетием ты будешь становиться сильнее, а потом и с каждым веком, и много раз за свою долгую жизнь тебе предстоит убеждаться, что твои способности совершили волшебный скачок. Проверяй их с осторожностью, а то, что обретешь, защищай. Используй все, что обнаружишь, с умом. Никогда не остерегайся никаких способностей, это так же глупо, как и человеку остерегаться своей силы.

Я кивнул, завороженно уставившись на огонь. Никогда еще я не видел таких красок в простом огне, и я не испытывал к нему отвращения, хотя и знал, что это единственное, что может меня уничтожить. Во всяком случае, так сказал Мастер.

Он жестом предложил мне осмотреться в комнате. Что за потрясающее помещение! Оно было обито золотом! Даже потолок золотой! В центре стояли два каменных саркофага, украшенные фигурами, вырезанными в старинном стиле, то есть строгими и величественными. Рассмотрев их внимательно, я увидел, что это рыцари в шлемах и длинных туниках, с тяжелыми широкими мечами, высеченными у боков, руки в перчатках сложены в молитве, глаза закрыты в вечном сне. Каждая фигура была позолочена и местами покрыта серебром, а также усыпана бесчисленными маленькими драгоценными камнями. На поясах рыцарей сверкали аметисты. Воротники туник украшали сапфиры. Топазы блестели на ножнах их мечей.

– Разве такие сокровища – не достаточное искушение для вора? – спросил я. – Они же лежат просто так, под разрушенным домом!

Он искренне расхохотался.

– Ты уже учишь меня принимать меры предосторожности? – спросил он с улыбкой. – Какая дерзость! Никакой вор не в силах сюда пробраться. Открывая двери, ты не соизмерял свою силу. Взгляни на засов, который я закрыл за нами, раз ты так волнуешься. Теперь посмотрим, сможешь ли ты поднять крышку гроба. Вперед. Посмотрим, сравняется ли твоя сила с твоей наглостью.

– Я не хотел показаться дерзким, – возразил я. – Слава Богу, ты улыбаешься. – Я поднял и сдвинул в сторону крышку гроба. Мне это не составило труда, но я догадывался, что камень очень тяжелый. – Понятно, – кротко сказал я и улыбнулся сияющей невинной улыбкой. Внутри гроб был отделан дамастом пурпурного цвета.

– Ложись в эту колыбель, дитя мое, – сказал он. – И без страха ожидай восхода солнца. Когда оно появится, ты будешь уже крепко спать.

– А мне нельзя спать с тобой?

– Нет, твое место здесь, в этой постели, я уже давно ее для тебя приготовил. Здесь, рядом с тобой, у меня есть своя узкая постель, ее на двоих не хватит. Но теперь ты мой, мой, Амадео. Награди меня еще несколькими поцелуями, да, вот так... как хорошо...

– Мастер, никогда не позволяй мне сердить тебя. Никогда не разрешай мне...

– Нет, Амадео, спорь со мной, задавай вопросы, будь моим дерзким и неблагодарным учеником. – Он выглядел немного грустным. Он ласково подтолкнул меня и указал на гроб. Замерцал пурпурный атласный дамаст.

– И я ложусь в гроб, – прошептал я, – так рано.

После этих слов на его лицо набежала тень боли. Я пожалел о них. Мне хотелось сказать что-нибудь, чтобы все исправить, но он жестом велел мне ложиться.

Как же там было холодно, проклятые подушки, как жестко. Я задвинул крышку на место и неподвижно лег, прислушиваясь к звуку задутого факела, к трению камня о камень, когда он открыл свою собственную могилу. Я услышал его голос:

– Спокойной ночи, моя юная любовь, моя маленькая любовь, мой сын...

Я безвольно лежал. Как восхитительно было просто расслабиться. Все казалось мне таким новым.

Далеко-далеко, в стране, где я родился, в Печерской лавре пели монахи.

Я сонно размышлял обо всем, что вспомнил. Я вернулся домой, в Киев. Из своих воспоминаний я создал живописную картину, чтобы она учила меня всему, что я в состоянии узнать. И в последние моменты ночного сознания я попрощался с ними навсегда, попрощался с их верованиями и с их ограничениями.

Я вызвал в воображении «Шествие волхвов», во всем своем великолепии сияющее на стене: процессию, которую смогу вволю изучить, как только сядет солнце. Мне, в глубине моей дикой и страстной души, моего новорожденного вампирского сердца, показалось, что волхвы пришли, дабы возвестить не только о рождении Христа, но и о моем перерождении.

9

Если я и думал, что мое превращение в вампира будет означать конец моего образования или моего ученичества у Мариуса, то я очень заблуждался. Меня не выпустили в тот же миг на свободу и не позволили только лишь наслаждаться преимуществами моей новой силы.

На следующую же ночь после превращения мое воспитание началось всерьез. Теперь меня нужно было готовить уже не к временной жизни, а к вечности.

Мастер рассказал, что его сделали вампиром почти пятнадцать веков назад и что существа, нам подобные, живут практически по всему миру. Скрытные, подозрительные, часто ужасно одинокие, ночные скитальцы, как называл их Мастер, зачастую бывали плохо подготовлены к бессмертию, и все их существование представляло собой не более чем цепочку жутких катастроф, пока их не одолевало отчаяние и они не приносили себя в жертву, устроив страшный пожар или выйдя на солнечный свет.

Что касается совсем старых, кто, как мой Мастер, смог выстоять на протяжении многих эпох и пережить крушение многих империй, они по большей части были мизантропами, выискивая себе города, где можно было править смертными, отгоняя молодых вампиров, пытающихся разделить с ними территорию, даже если это означало уничтожение себе подобных.

Венеция была неоспоримой вотчиной моего Мастера, его охотничьими угодьями, его личной ареной, где он мог руководить играми, которые в этот отрезок своей жизни счел для себя важными.

– Все на свете преходяще, – говорил он, – кроме тебя самого. Ты обязан прислушаться к моим словами, потому что мои уроки – прежде всего уроки выживания. Детали узнаешь позже.

Первым уроком было то, что мы убиваем только «злодеев». Когда-то, в туманные древние века, такой была торжественная клятва тех, кто пьет кровь. Во времена античности и язычества существовала даже некая религия. Вампиров боготворили как вершителей правосудия над теми, кто был повинен в преступлении.

– Никогда больше мы не позволим окружить себя и загадку нашей силы подобными суевериями, – говорил Мастер. – Мы не безупречны. Мы не получали полномочий от Бога. Мы бродим по свету, как гигантские кошки в необъятных джунглях, и имеем не больше прав на тех, кого убиваем, чем любое существо, стремящееся тем или иным способом выжить.

Но главный принцип остается неизменным: убийство невинных способно свести с ума. Поверь мне, что для твоего же душевного спокойствия ты должен пить кровь исключительно злодеев, должен научиться любить их во всей их мерзости и низости, должен питаться видениями злодеев, которые неизбежно наполнят твое сердце и душу в момент убийства.

Начни убивать невинных – и рано или поздно ты станешь испытывать чувство вины, а с ним придет бессилие, а вслед за бессилием – отчаяние. Тебе может казаться, что для этого ты слишком холоден и безжалостен. Ты можешь чувствовать себя выше людей и оправдывать свою хищную невоздержанность тем, что твоя жажда крови обусловлена необходимостью поддерживать собственную жизнь. Но в конечном счете это не сработает.

В конечном счете ты поймешь, что ты не столько монстр, сколько человек, что все, что есть в тебе благородного, проистекает от твоих человеческих корней, а усугубление твоей природы способно только дать тебе возможность в еще большей мере оценить все человеческое. Ты начнешь жалеть тех, кого убиваешь, даже тех, для кого нет искупления, и начнешь любить людей так отчаянно, что наступят ночи, когда голод покажется тебе намного предпочтительнее, чем кровавая трапеза.

Все это я воспринимал всем сердцем и не замедлил устремиться вместе с Мастером в мрачное чрево Венеции, в дикий мир таверн и порока, который я, будучи таинственным, облаченным в бархат учеником Мариуса Римского, никогда прежде не видел в истинном свете. Конечно, я знал места, где можно напиться, я знал модных куртизанок, таких как наша любимая Бьянка, но я не знал венецианских воров и убийц. А они-то и стали моей основной, точнее, единственной пищей.

Очень скоро я понял, что имел в виду мой господин, говоря, что я должен приобрести вкус к злодеям и сохранить его. Грезы моих жертв с каждым убийством становились все явственнее. Убивая, я начал видеть ослепительные краски. Иногда я даже мог увидеть эти краски, еще не приблизившись к жертве. Некоторых людей окружали красноватые тени, а другие излучали ярко-оранжевый свет. Ярость моих подлейших и самых отвратительных жертв часто бывала блестяще-желтой, ослепляя меня и обжигая как в те мгновения, когда я совершал нападение, так и в те минуты, пока я выпивал из жертвы всю кровь.

Изначально я был ужасно жестоким и импульсивным убийцей. Как только Мариус приводил меня в гнездо убийц, я с неловким неистовством приступал к делу: выманивал добычу из таверны или из ночлежки, загонял ее в угол на набережной и раздирал ей горло, как дикий пес. Я жадно пил и часто вырывал сердце жертвы. Однако вскоре понял, что так делать не следует, ибо, как только сердце умирает, кровь перекачивать уже нечему.

Но мой господин, невзирая на свои возвышенные речи о людских добродетелях и твердом убеждении в том, что мы тоже несем определенную ответственность, тем не менее учил меня убивать искусно.

– Пей медленно, – наставлял он.

Мы бродили по немногочисленным, но все же существовавшим кое-где в Венеции узким берегам каналов. Мы плавали в гондоле и благодаря сверхъестественному дару подслушивали разговоры, предназначенные, как нам казалось, лично для нас.

– В половине случаев не нужно даже входить в дом, чтобы вытащить жертву, – говорил Мастер. – Встань неподалеку, прочти его мысли, безмолвно подбрось ему приманку. Если ты прочел его мысли, то почти наверняка сможешь передать ему послание. Можно выманить его, не говоря ни слова. Можно оказать неодолимое давление. Когда он к тебе выйдет, тогда и убивай.

Никогда не нужно заставлять их страдать или же проливать кровь в буквальном смысле. Обнимай свою жертву с любовью, если сможешь. Медленно ласкай ее и осторожно вонзай зубы. Потом пей, пей как можно медленнее. Таким образом его сердце верно послужит тебе до последнего мгновения.

Что касается видений и этих красок, о которых ты говоришь, стремись воспользоваться ими для получения новых знаний. Пусть умирающая жертва расскажет тебе все, что может. Если перед тобой проходят картины чьей-либо долгой жизни, наблюдай за ними, смакуй их. Да, смакуй. Поглощай их медленно, как кровь. Что касается красок, пропитайся ими. Пусть тебя наводнят ощущения. Иными словами, будь одновременно и крайне активен, и совершенно пассивен. Занимайся с жертвой любовью. И всегда прислушивайся к тому моменту, когда сердце окончательно перестанет биться. В это мгновение ты, безусловно, испытаешь высшие ощущения, но его можно упустить.

После этого избавься от тела или же убедись, что на горле жертвы не осталось следов укуса – зализывай раны. Одна капля твоей крови на кончике языка поможет тебе этого добиться. В Венеции трупы – обычная вещь. Не обязательно прилагать особые усилия. Но когда мы будем охотиться в прилегающих к ней деревнях, тебе часто придется хоронить останки.

Я слушал эти уроки с готовностью и восхищением. Совместная охота была для меня величайшим удовольствием. Я достаточно быстро осознал, что те убийства, свидетелем которых я стал перед превращением, Мариус намеренно совершил столь неловко. Надеюсь, я в своем рассказе сумел объяснить достаточно ясно, что он хотел заставить меня почувствовать жалость к тем жертвам; он хотел, чтобы я пришел в ужас. Он хотел, чтобы я рассматривал смерть как чудовищное явление. Однако в силу своей молодости, преданности Мастеру и из-за обилия сцен жестокости и насилия, увиденных за мою короткую жизнь, я отреагировал не так, как он рассчитывал.

Так или иначе, но в действительности он был удивительно искусным убийцей. Часто мы выбирали одну жертву и вместе убивали ее: я пил из горла, а он – из запястья. Иногда он наслаждался тем, что крепко держал жертву, пока я выпивал всю кровь.

Будучи молодым вампиром, я испытывал жажду каждую ночь. Да, я мог прожить без свежей крови три ночи, а быть может, и дольше – иногда так и случалось. Однако к пятой ночи голодания – это тоже было проверено – я становился слишком слаб, чтобы подняться из гроба. Таким образом, это означало, что, если мне когда-нибудь вдруг придется остаться одному, я должен убивать по меньшей мере каждую четвертую ночь.

Первые несколько месяцев были настоящей оргией. Каждое новое убийство возбуждало меня сильнее, чем предыдущие, приводило в неописуемый восторг. Один только вид обнаженного горла доводил меня до такого состояния, что я становился похожим на зверя и не в состоянии был ни говорить, ни сдерживаться. Открывая глаза в холодной каменной темноте, я представлял себе человеческую плоть. Я ощущал, как прикасаюсь к ней голыми руками, и мечтал только о ней – никаких других событий для меня не существовало, они просто не имели ровным счетом никакого значения.

Долгое время после убийства мое тело вздрагивало от приятных ощущений, пока теплая ароматная кровь постепенно проникала во все уголки моего тела, наполняя удивительным теплом мое лицо.

Одного этого хватало, чтобы, ввиду моей молодости, увлечь и буквально поглотить меня целиком.

Но в намерения Мариуса не входило позволить мне, нетерпеливому юному хищнику, не думающему ни о чем, кроме того, чтобы безудержно насыщаться ночь за ночью, погрязнуть в крови.

– Ты должен начать всерьез заниматься историей, философией и юриспруденцией, – сказал он мне. – Теперь тебя ждет не университет Падуи. Твоя задача выжить и обеспечить себе возможность существовать вечно.

Так что, когда по завершении тайных вылазок мы возвращались в теплые комнаты палаццо, он усаживал меня за книги. Он в любом случае хотел отдалить меня от Рикардо и остальных мальчиков, чтобы они ничего не заподозрили о произошедших со мной переменах. Он даже сказал мне, что они «знают» об этой перемене, сознают они это или нет. Их тела знают, что я больше не человек, хотя их разуму потребуется время, чтобы принять этот факт.

– Проявляй по отношению к ним только внимание и любовь, только полное снисхождение, но держись на расстоянии, – говорил мне Мариус. – К тому моменту, когда они осознают, что свершилось немыслимое, ты уже убедишь их, что ты им не враг, что ты остался прежним Амадео, которого они любят, что, несмотря на перемены в тебе самом, к ним ты не переменился.

Это я понял. И тотчас проникся еще более глубокой любовью к Рикардо. И к остальным мальчикам.

– Но, Мастер, неужели они никогда тебя не раздражают? – недоумевал я. – Они же медленно соображают и так неуклюжи. Да, я люблю их, но ты, конечно, видишь их в более уничижительном свете, чем я.

– Амадео, – тихо сказал он, – они же все умрут. – Его лицо исказила гримаса скорби.

Я прочувствовал это моментально и всей душой, теперь я все так чувствовал. Чувства налетали, как вихрь, и мгновенно преподавали свой урок. Они все умрут. Да. В то время как я бессмертен. После этого я уже никогда не мог быть с ними нетерпелив и даже доставлял себе удовольствие, вволю наблюдая за ними и изучая их, никогда им этого не показывая, но упиваясь каждой деталью, как будто они обладали особой экзотичностью, потому что... они все умрут.

Всего здесь не описать, слишком много происходило событий. Не знаю, каким образом изложить хотя бы то, что мне открылось в одни только первые месяцы. И все, что я выяснил тогда, впоследствии находило свое развитие; знания мои углублялись.

Я чувствовал запах гниения, но также созерцал тайну роста, чудо цветения и созревания, и всякий процесс, будь он направлен к взрослению или к могиле, восхищал меня и завораживал, за исключением разрушения человеческого разума.