Текст книги "Царица Проклятых"

Автор книги: Энн Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Все здесь было восхитительно ветхим: старинные каминные доски, лепные украшения, двери – все!

С отверткой и стамеской в руках Джесс прошла в передние комнаты. Если верить Луи, именно в этих гостиных произошел пожар, во время которого Лестат сильно обгорел. Что ж, Джесс это выяснит.

Меньше чем через час она обнаружила обгоревшие балки! А штукатуры, пришедшие восстанавливать дом, – храни их Бог! – заткнули дыры газетами 1862 года. Это в точности соответствовало рассказу Луи. Он передал дом в собственность Лестата и намеревался уехать в Париж, а потом случился пожар, и они с Клодией убежали.

Конечно, Джесс говорила себе, что по-прежнему настроена весьма скептически, но персонажи книги становились на удивление реальными. Старый черный телефон в холле был отключен, и, чтобы позвонить Дэвиду, надо было выйти из дома. Вот досада! Так хотелось рассказать ему обо всем прямо сейчас.

Но она не пошла на улицу, а вместо этого несколько часов просидела в гостиной, наблюдая, как солнце согревает шероховатый и неровный пол, и прислушиваясь к звукам старого дома. В старинных зданиях никогда не бывает абсолютной тишины, особенно во влажном климате. Дома как будто оживают. Здесь не было призраков – во всяком случае, она их не видела. Но не было и ощущения одиночества. Напротив, она чувствовала себя словно в чьих-то теплых объятиях. Внезапно кто-то потряс ее, чтобы разбудить. Да нет, ничего подобного. Здесь никого нет, кроме нее. Часы пробили четыре…

На следующий день она взяла напрокат прибор для отпаривания обоев и перешла в другие комнаты. Она должна добраться до первоначального покрытия. Дату можно установить по образцам, и к тому же она ищет нечто конкретное. Но где-то рядом пела канарейка – наверное, в другой квартире или в магазине, – и песня ее отвлекала. «Как красиво! Не забывай о канарейке. Если ты о ней забудешь, она погибнет». Она опять заснула.

Проснулась она уже после наступления темноты. Откуда-то доносились звуки музыки – совсем рядом играли на клавикордах. Она долго прислушивалась, прежде чем открыть глаза. Моцарт, и так быстро! Слишком быстро, но с каким мастерством! Струящийся поток нот, потрясающая виртуозность. Наконец она заставила себя подняться, включить верхний свет и вновь взять в руки прибор для отпаривания.

Прибор был тяжелым; по руке текла горячая вода. В каждой комнате с какого-нибудь участка стены она снимала обои, обнажая старую штукатурку, затем двигалась дальше. Монотонный гул прибора будил в душе беспокойство. Ей казалось, что в нем слышатся голоса – люди смеются, болтают друг с другом, кто-то тихо и настойчиво шепчет по-французски, плачет ребенок – или это женщина?

Она выключила чертов прибор. Ничего. Просто обман слуха – шум самого прибора отдавался эхом в пустой квартире.

Она вернулась к работе, не обращая внимания на время, забыв о том, что за весь день ничего не ела, не замечая усталости. Она передвигалась с тяжелым прибором все дальше и дальше и наконец в средней из спален неожиданно наткнулась на то, что искала, – фреску на оштукатуренной стене.

В первый момент она от волнения застыла на месте. Потом вновь принялась работать словно в лихорадке. Да, это оно – настенное изображение «волшебного леса», которое Лестат заказал для Клодии. Быстрыми движениями прибора она освобождала от обоев все большую и большую площадь стены.

«Волшебный лес с единорогами, золотыми птицами и тропическими деревьями, ветви которых склонялись под тяжестью плодов над веселыми, блестящими на солнце радужными ручейками». Все именно так, как описывал Луи! Наконец она открыла большую часть фрески, покрывавшей все четыре стены. Да, это комната Клодии, сомнений быть не может! У Джесс кружилась голова. Она чувствовала слабость от голода. Она взглянула на часы. Час ночи.

Час ночи! Надо уходить, и немедленно! Впервые за все эти годы она нарушила инструкции.

Но она не могла заставить себя сделать хоть шаг. Несмотря на сильное возбуждение, она безмерно устала. Она сидела, прислонившись к мраморному камину, тусклый свет лампочки под потолком нагонял тоску, и у Джесс разболелась голова. Но она не могла отвести взгляд от золоченых птиц и миниатюрных, великолепно нарисованных цветов и деревьев. На темно-алом небе не было солнца – только полная луна и необъятная россыпь крошечных звезд, на которых до сих пор сохранились частички серебра.

Продолжая всматриваться в пейзаж, она разглядела в углу на заднем плане каменную стену и возвышавшийся за ней замок. Как приятно прогуляться по лесу и сквозь тщательно выписанные деревянные ворота пройти к замку! Словно перейти в другой мир. Неожиданно в голове у нее зазвучала давно забытая мелодия, мотив, который часто напевала Маарет.

И тут она увидела, что ворота нарисованы поверх настоящей потайной двери в стене!

Джесс наклонилась вперед, и ей удалось рассмотреть швы в штукатурке. Да, квадратная дверь, заметить которую раньше ей помешал массивный прибор. Она встала на колени и коснулась двери – деревянная. Схватив отвертку, она попыталась ее взломать. Бесполезно! Она попробовала с одного края, с другого… Но лишь поцарапала фреску.

Джесс опустилась на пятки и вновь принялась всматриваться в изображение. Ворота нарисованы поверх деревянной двери. А там, где на картине ручка ворот, – протертое пятно. Ну конечно! Она протянула руку и слегка нажала на пятно. Дверь распахнулась. Все очень просто.

Джесс посветила фонариком. Обитая кедровыми досками ниша. Но внутри какие-то вещи! Маленькая книжка в белом кожаном переплете, нечто похожее на четки и еще кукла… очень старая фарфоровая кукла!

В первые мгновения она не могла заставить себя прикоснуться к этим предметам. Это все равно что осквернить могилу. Она почувствовала слабый запах, как будто аромат духов. Ей же это не снится, правда? Нет, у нее слишком болит голова – во сне такого не бывает. Она сунула руку в нишу и первой достала оттуда старую куклу.

По современным стандартам тело куклы было сделано грубовато, но форма подвижных деревянных рук и ног претензий не вызывала. Белое платье с лавандового цвета поясом сгнило и превратилось в лохмотья. Но фарфоровое личико с прекрасными большими голубыми глазами из папье-маше было хорошеньким, и распущенные светлые волосы хорошо сохранились.

– Клодия, – прошептала Джесс.

Только услышав собственный голос, она осознала, что вокруг царит тишина. В такой час на улицах прекращается всякое движение. Только потрескивает старый паркет, да мягко, успокаивающе мерцает масляная лампа на столике. И вновь откуда-то донеслись звуки клавикордов, на этот раз играли один из вальсов Шопена – все с тем же, как и прежде, головокружительным мастерством. Джесс сидела совершенно неподвижно, глядя на лежащую на коленях куклу. И ей вдруг захотелось расчесать ей волосы, поправить пояс.

Она вспомнила кульминационный момент «Интервью с вампиром» – гибель Клодии в Париже. Клодия, застигнутая смертоносным светом восходящего солнца в кирпичных стенах вентиляционной шахты, откуда не могла бежать. Джесс почувствовала тупой толчок, сердце забилось быстрее. Клодии нет, но ведь другие остались: Лестат, Луи, Арман…

Джесс вздрогнула, словно очнувшись, и взгляд ее упал на остальные предметы в нише. Она потянулась за книгой.

Дневник! Хрупкие, в пятнах страницы. Но коричневатые буквы старинного написания еще можно разобрать, особенно сейчас, при ярком свете масляных ламп. Она без труда могла переводить с французского. Первая запись была датирована 21 сентября 1836 года.

«Это подарок Луи на мой день рождения. Он сказал, что я могу использовать тетрадь по своему желанию, но, быть может, мне захочется переписывать в нее понравившиеся стихи и иногда читать их ему вслух.

Я не вполне понимаю, что они подразумевают под словами “день рождения”. Родилась ли я двадцать первого сентября на свет, или в этот день я простилась со всем, что было во мне человеческого, и стала тем, что есть сейчас?

Мои родители-джентльмены не желают давать мне какие-либо объяснения на этот счет. Можно подумать, что размышлять над подобными вопросами – признак дурного вкуса. Лицо Луи каждый раз становится озадаченным, потом несчастным, и в конце концов он возвращается к вечерней газете. А Лестат… Он улыбается, играет мне что-нибудь из Моцарта, а потом отвечает, пожав плечами: “В тот день ты родилась для нас”.

Он по обыкновению подарил мне куклу – как две капли воды похожую на меня, наряженную, как и всегда, в уменьшенную копию самого нового из моих платьев. Он посылает за куклами во Францию и желает, чтобы я знала об этом. Ну и что я должна с ней делать? Играть, будто я настоящий ребенок?

– Ты вкладываешь в это какой-то особый смысл? – спросила я его сегодня вечером. – Что я сама навсегда останусь куклой?

Если мне не изменяет память, за эти годы он подарил мне уже тридцать таких кукол. А память мне никогда не изменяет. Все куклы как две капли воды похожи одна на другую. Если их хранить, то для меня места в спальне не останется. Но я их не храню. Рано или поздно я их сжигаю. Я разбиваю кочергой их фарфоровые лица. А потом наблюдаю, как огонь пожирает их волосы. Не могу сказать, что это доставляет мне удовольствие. В конце концов, эти куклы действительно красивы. И в самом деле похожи на меня. И все же это вошло у меня в привычку. Кукла этого ждет. Я тоже.

И сегодня он принес мне очередную куклу, а теперь стоит в дверях и смотрит на меня во все глаза, как будто мой вопрос резанул его, словно нож. Лицо его внезапно так темнеет, что мне кажется, это совсем уже не мой Лестат.

Хотела бы я его ненавидеть. Хотела бы я ненавидеть их обоих. Но они обезоруживают меня не своей силой, но своей слабостью. Они такие любящие! И на них так приятно смотреть. Бог мой! Как же за ними бегают женщины!

Пока он стоял и смотрел на меня, на то, как я разглядываю куклу, я резко спросила:

– Ты доволен?

– Тебе они больше не нужны, да? – прошептал он.

– А тебе они были бы нужны, – спросила я, – на моем месте?

Его лицо потемнело еще больше. Таким я его еще никогда не видела. Жар бросился ему в лицо, и мне показалось, что он даже моргнул, чтобы прояснить зрение. Свое безупречное зрение. Он вышел в гостиную. Я последовала за ним. Откровенно говоря, мне было больно видеть его таким, но я продолжала настойчиво его преследовать.

– Тебе они были бы нужны, – повторила я, – на моем месте?

Он взглянул на меня, словно в испуге. Он – мужчина шести футов ростом – испугался ребенка, который ему едва по пояс?

– Ты считаешь меня красивой? – задала я еще один вопрос.

Он прошел мимо меня, пересек холл и вышел через дальнюю дверь. Но я не отставала. Уже на верхней ступеньке лестницы я вцепилась в его рукав.

– Ответь мне! – потребовала я. – Посмотри на меня. Что ты видишь?

Он был в ужасном состоянии. Я думала, что он вырвет руку, засмеется по своему обыкновению и вспыхнет яркой краской. Но вместо этого он упал передо мной на колени и взял мои руки в свои. А потом грубовато поцеловал меня в губы.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Я люблю тебя!

Он произнес эти слова словно проклятие. И прочитал мне стихи:

 
Закрой ей лицо;
мои глаза ослепли от слез;
она умерла молодой.
 

Это Уэбстер, почти уверена. Одна из тех пьес, которые так любит Лестат. Интересно, понравится ли этот стишок Луи? А почему нет? Он короткий, но очень красивый».

Джесс осторожно закрыла дневник. Дрожащими руками она взяла куклу, прижала ее к груди и, слегка покачиваясь, прислонилась спиной к стене.

– Клодия, – прошептала она.

В голове у нее гудело, но она не обращала внимания. Свет масляных ламп был таким успокаивающим, таким непохожим на резкий электрический свет. Она сидела тихо, лаская пальцами куклу, почти как слепая, ощупывая ее мягкие шелковистые волосы, жесткое накрахмаленное платьице. Часы снова громко пробили, каждый звук мрачно отдавался гулким эхом. Ей нельзя терять сознание. Необходимо заставить себя подняться. Нужно взять книгу, куклу, четки и уходить.

Ночная тьма за пустыми окнами превращала их в зеркала. Она нарушила правила. Надо позвонить Дэвиду… да… надо сейчас же позвонить. Но телефон вдруг зазвонил сам. В такой час? Телефон все звонил. Но ведь у Дэвида нет здешнего номера, потому что телефон… Она старалась не обращать на него внимания, но он продолжал звонить. Ладно, придется ответить!

– Я сейчас вернусь, дорогая, – прошептала она, поцеловав куклу в лоб.

Где же этот чертов телефон? Ну конечно, он же в холле. Но, подойдя ближе, она увидела, что оборванный провод обмотан вокруг аппарата. Он не включен! Она ясно видела, что он не включен. И все же она слышит, как телефон продолжает звонить, и это не слуховая галлюцинация – из аппарата доносится один пронзительный звонок за другим! И масляные лампы! Господи, в этой квартире вообще нет масляных ламп!

«Все в порядке, успокойся, ты и раньше видела подобные вещи. Бога ради, не впадай в панику. Думай! Что тебе следует сделать? – Но она готова была кричать от ужаса. Телефон звонил не умолкая! – Если поддашься панике, полностью потеряешь контроль над ситуацией. Ты должна выключить эти лампы, заставить телефон замолчать! Но лампы не могут быть настоящими. И мебели в гостиной на самом деле нет! Огня в камине тоже нет! А кто там вошел – мужчина? Не смотри на него!» Она протянула руку и вытолкнула телефон из ниши. Аппарат упал на пол. Телефонная трубка отлетела в сторону, перевернулась, и из нее послышался тонкий девичий голосок:

– Джесс?

В слепом ужасе она помчалась обратно в спальню, но споткнулась о ножку стула и рухнула на накрахмаленный полог кровати. Все ненастоящее! Ничего этого здесь нет! Надо забрать куклу, книгу, четки! Запихнув их в холщовую сумку, она с трудом встала на ноги и побежала к задней лестнице. Ступив на скользкий металл, она едва не упала. Сад, фонтан… Но ведь здесь же сплошные сорняки, и она это знает. Путь ей преградили кованые ворота. Иллюзия. Пройти через них! Бежать!

Она оказалась во власти классического ночного кошмара и не могла от него освободиться, а когда выбежала наконец на булыжную мостовую, ее буквально оглушили топот конских копыт и грохот колес. Она двигалась словно в замедленной съемке, движения были неловкими и каждое стоило ей больших усилий – негнущимися пальцами она нащупывала ключи от машины, открывала дверцу, пыталась завести машину…

Пока она добиралась до Французского квартала, вся одежда промокла от пота. По кричаще пестрым, обшарпанным центральным улицам Джесс, глотая слезы, продолжала ехать вперед, к шоссе. Остановившись в пробке возле склона, она обернулась. На заднем сиденье – никого. Ладно, значит, ее не преследуют. Холщовая сумка лежала у нее на коленях; она чувствовала прижатую к груди твердую фарфоровую голову куклы. Она отвезет все это в Батон-Руж.

В отель она приехала совершенно больная – у нее едва хватило сил подойти к стойке. Пожалуйста, аспирин, термометр… Будьте любезны, проводите меня до лифта…

Когда восемь часов спустя она проснулась, был уже полдень. Сумку она по-прежнему сжимала в руках. Джесс измерила температуру – почти сорок! Она позвонила Дэвиду, но связь была отвратительной. Он перезвонил ей сам, но лучше не стало. Тем не менее она постаралась объяснить ему все как можно понятнее. Дневник принадлежал Клодии – в этом не может быть сомнений, – и он все подтверждает! А телефон был отключен, но она слышала женский голос! Масляные лампы горели, когда она выбегала из квартиры. Квартира была полна мебели, в камине горел огонь. А вдруг из-за камина и ламп в квартире возникнет пожар? Дэвид должен что-то сделать! Он отвечал, но она почти ничего не расслышала. Сумка у нее, сказала она, ему не стоит беспокоится.

Когда она открыла глаза, уже стемнело. Ее разбудила головная боль. Электронные часы на туалетном столике показывали десять тридцать. Мучительно хотелось пить, но стакан возле кровати пуст. В комнате был кто-то еще!

Она перевернулась на спину. Сквозь тонкие белые занавески в комнату проникал свет. Так и есть, вон там. Ребенок, маленькая девочка. Она сидела в кресле, у стены.

Джесс отчетливо видела силуэт: длинные золотистые волосы, платье с пышными рукавами, ноги не достают до пола, и девочка болтает ими в воздухе. Она постаралась сосредоточиться. Ребенок… Но это же невозможно! Видение? Нет. Нечто материальное. И недоброе. Источающее угрозу… И этот ребенок смотрел на нее…

Клодия!

Она выбралась из постели, едва не упала и, не выпуская из рук сумку, попятилась к стене. Девочка встала. Звук ее шагов по ковру слышался вполне отчетливо. Ощущение угрозы стало еще сильнее. Направляясь к Джесс, девочка пересекла полосу света перед окном, и в этом свете были ясно видны ее голубые глаза, пухлые щеки, мягкие обнаженные ручки.

Джесс закричала. Прижимая к себе сумку и ничего не видя перед собой, она бросилась к двери. Не в силах сдержать пронзительный крик и страшась обернуться, она принялась лихорадочно дергать запор и цепочку. Кто-то звал ее с другой стороны. Наконец ей удалось открыть дверь и, спотыкаясь, выйти в коридор.

Ее окружили люди, но она, не обращая на них внимания, устремилась прочь, подальше от комнаты. Потом кто-то помогал ей подняться на ноги – видимо, она опять упала. Кто-то другой принес стул. Она плакала, старалась успокоиться, но не могла остановиться и все это время обеими руками прижимала к себе сумку с дневником и куклой.

Она не позволила забрать сумку и врачам «скорой помощи». В больнице ей дали антибиотики, успокоительное и столько наркотиков, что кто угодно сошел бы с ума. Она свернулась в постели, как ребенок, а рядом под одеялом лежала сумка. Стоило сиделке даже чуть дотронуться до нее, как Джесс просыпалась.

Только через два дня, когда приехал Эрон Лайтнер, она передала сумку ему. Еще окончательно не придя в себя, Джесс полетела вместе с ним в Лондон. Сумка лежала на коленях у Лайтнера, и он всю дорогу трогательно заботился о Джесс – успокаивал, утешал и оставался рядом, когда она время от времени засыпала. Перелет был долгим. Только перед самым приземлением она обнаружила исчезновение браслета – ее прекрасного серебряного браслета нигде не было. Она тихо плакала с закрытыми глазами. Браслет Маэла пропал.

Ее сняли с задания.

Она догадалась об этом раньше, чем ее поставили в известность. Она слишком молода для такой работы, сказали они, слишком неопытна. Отправить ее туда было ошибкой с их стороны, и продолжать работу слишком опасно. Конечно, то, что она сделала, «невероятно ценно». А призрак обладал необычайной силой. Дух мертвого вампира? Вполне возможно. Звонящий телефон – ну что ж, о подобных вещах сообщают довольно часто, духи используют для общения и для запугивания различные средства. Ей лучше пока отдохнуть, постараться забыть о том, что произошло. Расследование продолжат другие.

Что касается дневника, то она успела прочесть почти все, в немногих оставшихся записях не содержится ничего более важного, чем то, что ей известно. Специалисты в области психометрии, занимавшиеся четками и куклой, не смогли ничего обнаружить. Эти вещи будут храниться с соблюдением строжайших мер предосторожности. Но Джесс должна немедленно перестать об этом думать.

Джесс не желала соглашаться с их доводами. Она умоляла позволить ей вернуться. Она даже устроила нечто вроде сцены. Но это было все равно что спорить с Ватиканом. Когда-нибудь, лет этак через десять, а то и двадцать, она опять сможет вернуться к исследованиям в этой сфере. Никто не исключает такой возможности, но в настоящее время об этом не может быть и речи. Джесс должна отдыхать, поправляться, забыть о том, что произошло.

Забыть о том, что произошло…

Джесс болела несколько недель. Она ходила в белых фланелевых халатах и пила бесконечное количество горячего чая. Сидя возле окна, она смотрела на темную зелень парка, на массивные старые дубы, наблюдала за проезжавшими вдалеке по грунтовой дороге машинами. Вокруг стояла восхитительная тишина. Ее кормили деликатесами и приносили великолепные напитки. Навещавший ее Дэвид мягко беседовал с ней на любые темы, кроме вампиров. Эрон всегда приходил с цветами. Заглядывали и другие.

Она почти не разговаривала. Она не могла им объяснить, почему так болезненно переживает случившееся, что все это напомнило ей о давно прошедшем лете, когда ее лишили возможности проникнуть в другие тайны, узнать другие секреты, изучить другие спрятанные в подземельях документы. История повторилась… Стоило ей краем глаза увидеть нечто невыразимо важное, как перед ее носом захлопнули дверь.

И теперь ей никогда не понять, что она видела и с чем столкнулась. Она должна оставаться здесь, среди этой тишины, наедине со своими сожалениями. Ну почему она не взяла трубку, не заговорила, не прислушалась к голосу на том конце провода?

А ребенок, что было нужно духу ребенка? Дневник или кукла? Джесс была уверена, что именно ей предначертано было найти их и забрать. Но она отвернулась от духа ребенка! Она, смело вступавшая в беседу со столькими безымянным созданиями, бесстрашно остававшаяся в темных комнатах наедине с тускло мерцающими призраками, когда остальные бежали в панике! Она, успокаивавшая других, привычно заверяя их в том, что эти существа, кто бы они ни были, не смогут причинить вред!

Она молила о предоставлении ей еще одного шанса. Она обдумала все, что случилось. Ей необходимо вернуться в новоорлеанскую квартиру. Дэвид и Эрон молчали. Потом Дэвид подошел к ней и обнял ее за плечи.

– Джесс, дорогая моя, – сказал он. – Мы тебя любим. Но в этой сфере, как ни в какой другой, нельзя нарушать правила.

По ночам ей снилась Клодия. Однажды она проснулась в четыре утра, подошла к окну и выглянула в парк, пытаясь рассмотреть то, что таилось в его глубине, за пределами тусклого пятна света, лившегося из нижних окон. Там, под деревьями, стоял ребенок, крошечная фигурка в красном плаще и капюшоне, и этот ребенок смотрел прямо на нее. Она сбежала по лестнице… Когда Джесс очнулась, в небе занималось холодное серое утро – она сидела на мокрой траве, вокруг не было ни души.

Весной ее послали в Нью-Дели.

Она должна была собрать материал о реинкарнации, рассказы маленьких индусов, которые вспоминали прошлые жизни. Некто доктор Ян Стивенсон уже проделал в этой области перспективную работу. Задачей Джесс было проведение независимых исследований непосредственно для Таламаски, которые также могли бы привести к плодотворным результатам.

В Дели ее встречали двое старых членов ордена. В их старинном британском особняке она почувствовала себя как дома. Джесс постепенно полюбила эту работу, а вскоре, немного освоившись и привыкнув к незначительным неудобствам, она полюбила и Индию. К концу года она снова чувствовала себя счастливой, а главное – полезной.

Произошло и еще одно событие, на первый взгляд мелкое, но Джесс сочла его хорошим предзнаменованием. В кармане старого чемодана – того, что ей когда-то прислала Маарет, – она нашла серебряный браслет Маэла.

Да, она действительно чувствовала себя счастливой.

И тем не менее не в силах была забыть то, что произошло. Иногда ночью перед ней так живо представал образ Клодии, что она вскакивала и включала в комнате все лампы. А временами ей казалось, что она видит вокруг себя на улице необыкновенных бледнолицых существ, похожих на персонажей из «Интервью с вампиром». Она чувствовала, что за ней следят.

Поскольку она не могла рассказать Маарет о том странном происшествии, ее письма к ней стали еще менее подробными и содержательными. Но Маарет по-прежнему оставалась ее преданным другом. Когда кто-либо из членов семейства приезжал в Дели, он непременно навещал Джесс. Они старались держать ее в курсе всех событий. Ей всегда сообщали о свадьбах, рождениях, похоронах. Ее приглашали на праздники. Из Америки приходили письма от Мэтью и Марии – они умоляли Джесс как можно скорее вернуться домой, писали, что очень по ней скучают.

В Индии Джесс провела четыре счастливых года. Она документально зафиксировала более чем триста свидетельств очевидцев удивительных случаев реинкарнации. Она работала с самыми талантливыми исследователями-экстрасенсами из всех, кого ей доводилось встречать. Работа неизменно приносила ей удовлетворение и даже едва ли не утешение. Она совсем не походила на погоню за привидениями, которой ей приходилось заниматься в первые годы.

На пятый год своего пребывания в Индии она наконец поддалась на просьбы Мэтью и Марии и пообещала, что осенью на четыре недели приедет домой, в Штаты. Они были вне себя от радости.

Оказалось, что эта встреча значит для Джесс гораздо больше, чем она могла себе представить. Она так рада была вернуться в старую нью-йоркскую квартиру. Ей доставляли удовольствие поздние обеды с приемными родителями. Они не расспрашивали ее о работе. Днем, предоставленная самой себе, она приглашала на ленч старых друзей по колледжу или же в одиночестве часами бродила по суматошному городу, где каждый уголок напоминал ей о детских надеждах, мечтах и печалях.

Через две недели после своего возвращения Джесс увидела в витрине магазина книгу «Вампир Лестат». В первый момент она подумала, что ошиблась. Этого просто не могло быть! И тем не менее книга стояла на месте. Продавец рассказал ей об аудиоальбоме с тем же названием и о предстоящем концерте в Сан-Франциско. По дороге домой Джесс заглянула в музыкальный магазин, чтобы купить альбом и билет на концерт.

Джесс заперлась в своей комнате и весь день пролежала, читая книгу. Она словно вновь оказалась в кошмарном сне «Интервью с вампиром» и вновь не в силах была от него избавиться. Каждое слово притягивало ее к себе, завладевало ее вниманием. Да, все вы действительно существуете!А какие крутые повороты сюжета! Римская община Сантино, убежище Мариуса на острове, роща друидов Маэла… И наконец, Те, Кого Следует Оберегать, по-прежнему живые, но застывшие и белые, как мрамор.

Она дотрагивалась до этого мрамора! Она смотрела в глаза Маэла! Она ощущала пожатие руки Сантино. В подвалах Таламаски она видела картину Мариуса!

Закрывая глаза, она видела Маарет на балконе дома в Сономе. Высоко над густым лесом висит в небе луна. Теплая ночь почему-то кажется исполненной надежд и опасностей. Здесь же Эрик и Маэл. И другие, кого она никогда не видела и с кем знакома лишь по книге Лестата. Все они принадлежат к одному племени: пламенные глаза, сияющие волосы, гладкая, практически лишенная пор кожа… Тысячи раз она рассматривала на своем браслете древние символы кельтских богов и богинь, с которыми беседовали в своих рощах друиды; именно в одну из таких священных рощ привезли плененного Мариуса. Сколько еще связующих звеньев между этим эзотерическим вымыслом и тем незабываемым летом она хочет найти?

Всего лишь одно – самого Вампира Лестата. Она увидит его в Сан-Франциско, сможет прикоснуться к нему – и это станет решающим доказательством. В момент физического контакта она получит ответы на все свои вопросы.

В тишине слышалось лишь тиканье часов. Ее преданность Таламаске умирала безмолвно. Нельзя и словом заикнуться им об этом. Поистине трагическая ирония судьбы – ведь они проявили бы столько бескорыстного интереса и не подвергли бы сомнению ни единого факта!

Ей вспомнился тот давний вечер. Она снова оказалась в доме Маарет и по винтовой лестнице спускалась в подвал. Почему бы ей не отворить дверь? Смотри внимательно! Вот что ты тогда увидела! Нечто на первый взгляд не столь уж ужасное – просто те, кого она знает и любит, спят в темноте… Они спят. Но Маэл лежит на холодном полу, как мертвый, а Маарет сидит, прислонившись к стене, прямая, как статуя. И глаза ее открыты!

Она, вздрогнув, проснулась, комната показалась ей холодной и потускневшей.

– Мириам! – позвала она вслух.

Ощущение ужаса постепенно исчезло. Дрожа от страха, она подошла ближе. Она дотронулась до Маарет. Холодная, как камень, в полном оцепенении… А Маэл умер! Дальше – темнота.

Нью-Йорк. Она лежала на кровати с книгой в руке. Мириам не пришла. Она медленно встала и подошла к окну спальни.

Там, прямо напротив, в грязных и мрачных сумерках возвышался узкий силуэт призрачного дома Стэнфорда Уайта. Она пристально всматривалась в темную громаду, смотрела на него, пока образ не померк.

С обложки стоявшего на туалетном столике альбома ей улыбался Вампир Лестат.

Она закрыла глаза и представила себе трагическую пару – Тех, Кого Следует Оберегать: восседающих на египетском троне неуязвимых царя и царицу, которых воспевал в своих гимнах Вампир Лестат. Эти гимны доносились из радиоприемников, музыкальных автоматов и переносных магнитофонов. Она увидела сияющее в темноте лицо Маарет. Алебастр. Камень, всегда наполненный светом.

Быстро стемнело. Так всегда бывает поздней осенью: мрачные тона серого дня уступают место сочным краскам вечера. Рев машин на переполненных улицах эхом отражался от стен. Неужели есть еще на земле места, где транспорт грохочет так же, как в Нью-Йорке? Она прижалась лбом к стеклу. Уголком глаза она видела дом Стэнфорда Уайта. Внутри двигались какие-то фигуры.

На следующий день Джесс уехала из Нью-Йорка в старом «родстере» Мэтта. Несмотря на его протесты, она отдала ему деньги за машину. Она знала, что никогда не сможет ее вернуть. На прощание Джесс нежно обняла родителей и словно бы между прочим высказала им все те слова любви, которые много лет хранила в душе и мечтала произнести вслух.

Утром она послала Маарет экспресс-почтой письмо и два «вампирских» романа. Она объяснила ей, что ушла из Таламаски и теперь отправляется на запад, на концерт Вампира Лестата, и хочет остановиться в сономском доме. Ей крайне необходимо увидеть Вампира Лестата, это чрезвычайно важно. Подойдет ли ее старый ключ к замку? Позволит ли ей Маарет там остановиться?

В первую же ночь в Питтсбурге ей приснились близнецы. Она видела, как две женщины стояли на коленях перед алтарем. Видела подготовленное к священной трапезе тело. Видела, как одна сестра подняла блюдо с сердцем, вторая – с мозгом. А потом… солдаты… святотатство…

К тому времени, как она приехала в Солт-Лейк-Сити, близнецы ей снились уже трижды. Словно в тумане она видела страшную сцену насилия над ними. Видела, как у одной из сестер родился ребенок. Как его спрятали, когда близнецов снова выследили и взяли в плен. Их убили? Этого она не знала. Но рыжие волосы!.. Если бы только ей удалось отчетливо увидеть их лица, их глаза! Рыжие волосы стали для нее истинной пыткой.

Лишь позвонив Дэвиду из придорожного телефона-автомата, она узнала, что эти сны видели и многие другие – экстрасенсы и медиумы во всем мире. И все связывают их с Вампиром Лестатом. Дэвид приказал Джесс немедленно возвращаться домой.