Текст книги "Чистота"

Автор книги: Эндрю Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 4

Утром, когда он открывает глаза, сквозь ставни уже льется свет. Он нащупывает часы, откидывает крышку (всевидящее око) и подносит к одному из пробившихся тоненьких лучиков. Четверть девятого! Он не без труда распахивает ставни и глядит вниз. Палатки на месте, весело горит огонь, между уборными и палатками движутся люди. Яркое пятно, пересекающее мокрую траву, – это Жанна, а широкоплечая женщина рядом с ней – наверняка Лиза Саже. Вон Лекёр разговаривает с одним из рабочих. А вон и Арман! Арман делает полезное дело, в то время как он, инженер, начальник, все еще валяется в постели!

Долго одеваться ему не приходится, поскольку накануне он почти не раздевался. Он застегивает камзол, натягивает сапоги, надевает шляпу, мчится по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и проходит мимо двери в погреб, которая всегда оказывается скрытой за тонкой завесой тени…

На кладбище, завидев инженера, люди ухмыляются, особенно Арман, однако никто не злобствует и не упрекает его. Все работают, но работают спокойно. Жан-Батист доволен, ему становится легче, и он благодарен им гораздо больше, чем готов показать. Жанна сует ему в руку чашку кофе и, прежде чем он успевает поблагодарить девушку, выходит из дома помочь деду и Лизе Саже сооружать нечто вроде походной кухни – топку, решетку, крюки, чтобы вешать кастрюли, и холщовый навес от дождя. Ему самому следовало бы предвидеть эту необходимость: невозможно готовить на тридцать пять душ в такой маленькой кухне, как у пономаря. О чем еще он позабыл? Жан-Батист пьет кофе, хотя напиток такой горячий, что прямо-таки ошпаривает язык и горло.

Кабинет рядом с кухней стал жилищем Лекёра. Жан-Батист заглядывает туда, видит, что кровать уже аккуратно заправлена то ли Лекёром, то ли Жанной. В изножье лежит небольшой мешок, и из него выглядывает несколько книг. Кроме запаха влажной штукатурки кладбищенского архива в комнате витает безошибочно узнаваемый запашок коньяка.

Жан-Батист ищет Лекёра и находит его у старинного надгробия, одного из тех сооружений с выветрившейся каменной кладкой, что опустились под углом в землю, точно окаменелый кораблик, жертва крушения.

– Под этим, наверное, лежит целое благородное семейство, – говорит Лекёр, похлопывая по влажному камню. – Но буквы так стерлись, что я не могу разобрать фамилию. Ты в состоянии прочесть?

Жан-Батист смотрит на камень. Роан. Роринг. Рош.

– Нет, – говорит он. И продолжает: – Пора начинать.

– Копать?

– Да.

– Наш Александр заговорил, – произносит Лекёр, который, похоже, все еще не протрезвел.

– Отведи, пожалуйста, рабочих туда, где сделана разметка, – велит Жан-Батист, – я буду ждать вас там.

Это, насколько известно Жан-Батисту – насколько он смог понять из рассказов Жанны и ее деда, – самое старое из сохранившихся захоронений, квадрат семь на семь метров, который он разметил с помощью веревки и колышков в северо-западном углу кладбища. Рядом с этим местом по ту сторону стены встречаются Рю-о-Фэр и Рю-де-ля-Ленжери. Кочковатая поверхность, покрытая поблекшей травой, не выдает никаких секретов. Если здесь и впрямь захоронения, значит, памятник тем, кто лег в эту землю, не сохранился.

Он стоит у веревки, глядя на приближающихся рабочих. Здоровается с ними, говорит, что надеется, что ночь прошла спокойно, потом с помощью Лекёра разбивает горняков на три группы: одни будут копать, вторые – собирать кости, третьи – складывать. Когда работа будет окончена, те, что копали, смогут выйти из отмеченного квадрата.

– Землю, – объясняет инженер, – следует кидать на эту сторону. Когда яма опустеет, грунт, смешав с негашеной известью, надо засыпать обратно. Что касается костей, то в свое время их отвезут на телегах за город на новое место упокоения.

Он умолкает. Некоторые из рабочих качают головами, некоторые просто смотрят на него.

День очень тихий, по-зимнему тихий. Неподалеку от веревки недвижно застыли Жанна с дедом. Жан-Батист переводит на них взгляд и улыбается – или пытается улыбнуться. Но лицо у него совсем окоченело, да и в любом случае, что могла бы означать его улыбка? Он поворачивается к шахтеру, стоящему ближе всех. К Иосу Слаббарту или Яну Билоо. А может, к Яну Блоку. Кивает. Человек кивает в ответ и поднимает лопату. Земля открывается.

Они копают три часа, а потом Жан-Батист велит Лекёру устроить первый перерыв. В эти первые часы они находят немного. Мертвецы, по-видимому, распались на мелкие частички, кусочки, словно могила перемешала их, подобно тому, как стариковский рот пережевывает черствый хлеб. Правильно ли указано место? Или пономарь ошибся? Они с Жанной ушли обратно в дом. Но после перерыва яма начинает выдавать свои сокровища, и каждый второй удар лопатой извлекает на свет какую-нибудь узнаваемую часть скелета. Челюсть с рядом зубов, которые, кажется, еще могут укусить. Хрупкие косточки ступни. Ребра, похожие на доски старой бочки. Груда костей превращается в невысокую стену. Древесины не видно, даже самой маленькой щепочки, никаких свидетельств того, что погребенные здесь мужчины и женщины были укрыты чем-нибудь, кроме савана.

Лиза Саже объявляет обед, колотя поварешкой по дну кастрюли. Сколь бы неприятной ни была работа, на аппетит рабочих она, похоже, не повлияла. Жан-Батист и Лекёр медлят, стоя на краю могилы. Лекёру нехорошо, он натянул шейный платок на рот и нос.

– После обеда разожжем костер, – говорит Жан-Батист. – Может, немного полегчает.

Лекёр кивает.

– Ты поешь? – спрашивает Жан-Батист.

– Сначала мне нужно что-нибудь, что успокоит желудок, – отвечает Лекёр приглушенным голосом, приглушенным и странным.

– Да, – говорит Жан-Батист. – Я попрошу Армана принести еще коньяку. Нам всем надо сделать по глотку перед работой.

В дневную смену трое из тех, что копали, стали собирать кости. Все, находящиеся в огороженном квадрате, рано или поздно оказываются стоящими на костях. Кроме костей, в яме обнаруживаются и другие вещи. Их передают наверх. Согнутый металлический крест, весь позеленевший. Брошь, почти совсем разложившаяся, в форме розы. Часть вырезанной из жести детской игрушечной лошадки. Пуговицы. Пряжка античного вида. Пока ничего ценного. А если отыщется что-то дорогостоящее? Кто станет законным владельцем? Нашедший? Пономарь? Инженер? А может, министр?

Случаются моменты, когда на рабочих – на всех разом – накатывает волна омерзения. Они закрывают глаза, дрожат, колеблются, потом кто-то один плюет в ладонь, и его сапог или деревянный башмак еще увереннее напирает на лопату. Рабочий ритм восстанавливается.

К тому моменту, когда городские колокола бьют четыре, свет начинает тускнеть, и люди, чьи головы теперь уже опустились ниже уровня земли, сверху кажутся копающими землю тенями. В стенки ямы втыкают факелы. Зрелище, каких мало: команда копателей в освещенной красным дыре вытаскивает из-под ног человеческие кости! Насыпь из костей тянется во всю длину ямы по одной ее стороне, доходя людям до плеч. Последний час работы ощущается как целый день. Жан-Батист поставил бутылку с коньяком на траву рядом с собой. В перерывах – которые становятся короче – он передает бутылку вниз, смотрит, как ее пускают по кругу, потом берет обратно, значительно более легкую. Без четверти шесть он останавливает работу. Инженер знает, что потом ему придется заставлять людей работать даже ночью, но не теперь. Он и сам пока не способен на такое, так что не может требовать и от них.

Он находит Лекёра, и они молча идут к дому пономаря. Стоят перед кухонным огнем.

Минуты через две Лекёр, глядя в огонь, тихо произносит:

– Боже милостивый!

– Завтра будет легче, – говорит Жан-Батист.

Лекёр оборачивается, неожиданно усмехнувшись инженеру.

– Завтра наши сердца будут разбиты, – говорит он.

Глава 5

День второй: они напряженно работают уже целый час, когда внимание Жан-Батиста отвлекает резкий свист; обернувшись, он видит Армана, который машет, чтобы инженер подошел к церкви. Тот подходит. Арман сообщает, что его ждут три человека.

– В церкви?

– В церкви.

– Ты их знаешь?

– Ни одного, – говорит Арман, подстраивая свой шаг к шагу инженера.

Пришедшие стоят в нефе рядом с колонной, с которой свисает то, что осталось от широкополой кардинальской шапки – этакая почитаемая суповая тарелка. Один из них Лафосс. Двое других – неизвестные.

– Месье! – приветствует Лафосса Жан-Батист.

Двое просто стоят с легкой улыбкой. Жан-Батист представляет Армана.

– Органист? – спрашивает один из них. – Вы, конечно, играете Куперена?

– Я всех играю, – отвечает Арман.

– Мне хотелось бы немного послушать, – говорит незнакомец, – прежде чем орган сломают. Быть может, сюиту «Парнас».

– Бессмертна лишь музыка, – отвечает Арман.

– Эти люди, – говорит Лафосс, глядя на Жан-Батиста, – лекари. Они будут проводить исследования. Вам следует оказывать им всяческое содействие.

– Эксгумация в таких масштабах, – говорит любитель Куперена, с виду состоятельный и упитанный господин лет пятидесяти, – явление уникальное. Появляется возможность увидеть воочию все стадии разложения, вплоть до последней горсти праха.

– Человеческий путь, – вступает в разговор его коллега, более угловатый и более худощавый, – принято исследовать с момента рождения до момента смерти. От первого вздоха до последнего. Однако благодаря острым скальпелям наших анатомов мы теперь хорошо осведомлены о тех месяцах, что лежим невидимыми в утробе матери. Ваша работа здесь, месье, даст нам наиболее полное представление о нашей судьбе после события, именуемого смертью.

– О судьбе нашего тела, – добавляет первый тоном человека, высказавшего забавную мысль, и указывает туда, где в полумраке горбится алтарь.

– Именно, – подтверждает второй. – Остальное предоставим мудрости нашей матери-церкви.

– Выделите лекарям помещение, – говорит Лафосс, – чтобы их работе никто не мешал.

Откуда-то сверху, над их головами, раздаются негромкие, но явственно различимые звуки, вероятно, это не что иное, как шорох гнездящихся птиц, но Жан-Батист, поймав взгляд Армана, торопится согласиться на всяческое содействие лекарям. Ему не хочется, чтобы на него вновь обрушился глас отца Кольбера и всем стало ясно, как мало инженер здесь значит.

– В таком случае мы все обсудили, – говорит Лафосс.

Он неуверенно поворачивается, как будто в поисках выхода.

– Я доктор Туре, – представляется более худощавый, поняв наконец, что эмиссар министра вовсе не собирался его представлять. – А это мой коллега… – Коллега любезно улыбается. – Доктор Гильотен.

После обеда по инструкции Жан-Батиста рабочие строят ворот из связанных вместе трех толстых бревен, колеса и цепи. Потом мастерят холщовую люльку, крепящуюся к концу цепи. И две лестницы с широкими, прочными ступенями. Разводят костер и вновь начинают работать.

С помощью отвеса Жан-Батист измеряет глубину ямы – чуть более тринадцати метров. А до верха насыпи из костей скоро уже нельзя будет достать рукой. Такое огромное количество костей не слишком беспокоило бы его, если бы накануне вечером он не получил известие из Врат ада, что у них началось затопление из-за неожиданно грянувшей весны и в течение некоторого времени они не смогут принять никаких материалов с кладбища Невинных. Идет ли речь о днях, неделях или месяцах, не уточнялось. Но при таких темпах за несколько недель кладбище превратится в лабиринт. Люди будут блуждать по коридорам из костей.

Команды – копатели, сборщики и укладчики – меняются местами каждый час. Всем ясно, что более двух часов никого нельзя оставлять работать на дне ямы. Ближе к вечеру – это один из тех дней, когда свет уже пытается вступить в свои права, настоять на своей значимости, – один из шахтеров, в конце смены поднимаясь по лестнице, приостанавливается, соскальзывает со ступеньки и валится навзничь. К счастью, не на головы своих товарищей. Его поднимают в люльке.

– Это Блок, – говорит Лекёр, присев рядом с шахтером. – Ян Блок.

Наверху, где дышится легче, Блок начинает шевелиться, оглядывается и, все еще мертвенно-бледный, встает на ноги.

– Пусть, если хочет, идет в палатку, – говорит Жан-Батист. Он уже услышал, как кто-то произнес слова «мертвый воздух». Все знают, что это такое, и в Валансьене все видели или слышали о человеке, утонувшем в некоем неопределяемом веществе. Было бы, конечно, абсурдно предположить, что оно есть в яме, но Жан-Батист объявляет перерыв и передает рабочим бутылку. Они смотрят на него. В их взглядах он читает что-то такое, чему он не находит названия. Через пятнадцать минут он отправляет вниз по лестницам новую партию.

Среди предметов, найденных сегодня в яме: позеленевшая монета времен правления Карла Девятого, ржавое, но узнаваемое ожерелье, кольцо с крестом – особой ценности не имеющее, еще пуговицы, лезвие ножа. Зачем? Порезать что-нибудь в мире ином? Любопытное цветное стеклышко в форме сердца – довольно милое.

Последнюю находку инженер промывает водой, когда вечером моет руки, и по какой-то прихоти или просто не зная, что с ней делать, дарит ее Жанне. Та принимает подарок со странно торжественной улыбкой на лице.

Глава 6

Один человек сбегает. Сбегает вместе с инструментами среди ночи. Никто его не видел и не слышал. Даже соседи по палатке, похоже, удивлены и пребывают в недоумении, как будто его унесла какая-то сила, может, та, что пробудилась в потревоженной могиле. Лекёр предлагает, не мешкая, снарядить погоню. Он сам ее и возглавит. Беглец не мог далеко уйти, и ему, разумеется, будет трудно спрятаться в городе, которого он совсем не знает.

– Они не пленники, – говорит Жан-Батист. – И это не кабальный труд.

– Людям нужна твердая рука, – отвечает Лекёр, который утром, бреясь, порезал себе шею. – В конце концов, разве мы не спасли их от шахт?

– Не знаю, – говорит Жан-Батист, обращаясь больше к себе, чем к Лекёру, – кого мы там спасли.

Все остальные после пересчета оказались на месте, хотя упавший с лестницы шахтер, Ян Блок, для работы не годен, и Жан-Батист навещает его в палатке, где тот лежит на соломенной лежанке, точно Христос Гольбейна. Больной во все глаза смотрит на темный силуэт инженера, который возник в проеме входа в палатку, затем приблизился и остановился над ним в тусклом свете.

– Тебе больно? Плохо?

Блок облизывает губы кончиком побелевшего языка и что-то говорит, ему приходится повторить это дважды, прежде чем Жан-Батист понимает смысл его слов.

– Тебе холодно?

– Да.

– Мы принесем тебе еще одеял. И выпить чего-нибудь горячего.

Блок опускает веки. Инженер уходит. Найдя Жанну, он спрашивает, не могла бы она навестить больного и принести ему кофе или бульону. И есть ли где-нибудь одеяло? Горняк жалуется, что ему холодно.

Под руководством Лекёра люди уже работают в яме. Костер, ворот, лестницы. Глухой стук костей, брошенных на другие кости. Крик тех, кто внизу, предупреждает верхних, что люлька наполнилась и ее можно поднимать. Теперь копатели углубились настолько, что освещение требуется даже по утрам. Четыре факела, воткнутые в стены, горят неровным светом. Жан-Батист садится на корточки и пытается рассмотреть, в каком состоянии стены. Осыпается ли земля? Есть ли риск обрушения? Смогут ли они быстро вытащить людей, если стена ямы все-таки рухнет?

Он решает, что должен спуститься сам и увидеть все своим глазами (давно пора); никому ничего не говоря, он подходит к ближайшей лестнице и начинает спуск. Инженер чувствует, что и внизу, и наверху работа замерла: рабочие следят за ним. Его ноги нащупывают ступеньки. Небо исчезает. Воздух становится все более спертым.

Сойдя с лестницы, он на секунду теряет равновесие и хватается за локоть стоящего рядом рабочего. Нужно распорядиться, чтобы они продолжали работу, но теперь внизу слишком тесно. Он смотрит на шахтеров, чьи вытянутые лица освещены сверху факелами и тусклым утренним светом. Смотрит на черные стены, смотрит на землю, на которой стоит, смотрит вверх, туда, где над ямой склонились голова и плечи Лекёра. Берет лопату из рук человека, рядом с которым пошатнулся, прижимает ее острым краем к стене, поворачивает и видит, как от стены отваливается влажный кусок земли. Точно так же он проверяет противоположную стену и получает тот же результат. Вернув лопату, ставит ногу на нижнюю ступеньку и чувствует прилив тошноты, который, слава богу, удается подавить. Поднявшись, он, еле удерживая равновесие, ступает на траву.

– Надо поставить шахтную крепь, – хриплым голосом говорит Жан-Батист Лекёру, который сразу же подходит к нему. – Чтобы стены не обрушились. Поднимай людей.

В бревнах недостатка нет: месье Дежур, наверное, притащил сюда половину древ, которыми торгуют в Париже. Горняки выстругивают стойки и подпорки, наскоро мастерят планки. С деревом работать приятно, и когда после обеда шахтеры вновь спускаются в яму, кажется, настроение у них улучшилось. В середине дня отвес показывает глубину почти в семнадцать метров. Теперь в люльке больше земли, чем костей. К наступлению темноты дело будет закончено! Очищена первая общая могила на кладбище Невинных!

Последняя смена копателей выходит на поверхность в половине седьмого. Зимняя луна светит на их лица, светит на насыпь из костей, которая теперь кажется несколько иной, чем раньше: не жуткими и плачевными останками бесчисленных жизней, а скорее хорошим урожаем, добытым тяжким трудом. Жан-Батист снимает шляпу и теребит волосы, собственные волосы, которые он, как советовал Шарве, отрастил до подобающей длины. Шахтеры уходят прочь, некоторые с лопатами на плечах, и издали кажется, что это мушкеты. Хороший день. Небольшая победа, дарованная за упорный, нелегкий труд, за то, что они не потеряли самообладания. На краю ямы Жан-Батист и Лекёр тихо поздравляют друг друга. Пожимают друг другу руки.

На следующее утро Жан-Батист уже не в таком ладу с миром. Он снова плохо спал – проснулся ночью в какое-то бестолковое время с колотящимся сердцем, а потом лежал несколько часов, раскапывая воображаемые могилы одну за другой, пока ему не стало дурно, так что он выбрался из постели и оделся в темноте.

На кладбище при свете лампы он осматривает Яна Блока: тому явно хуже. На коже появился какой-то налет вроде того, что бывает на тухлом сыре. Дыхание тяжелое, хриплое. Не исключено, что он умирает, и, что вполне вероятно, даже слишком вероятно, умирает от какой-то заразы, которую могут подцепить и другие, и тогда в течение недели все будет закрыто, последний выживший закатит последнего умершего в пустую яму…

Через час он находит одного из лекарей, доктора Гильотена, который исследует стену из костей. Он видит, как доктор вытаскивает из этой стены какой-то кусочек и сует себе в карман.

– Надеюсь, вы не против? – спрашивает Гильотен, видя подходящего к нему инженера. – Поразительно деформированный позвоночник. Я и подумал, что неплохо бы его прибрать, пока меня не опередил Туре.

Жан-Батист рассказывает лекарю о больном, описывает несчастный случай и спрашивает, не согласится ли Гильотен осмотреть рабочего.

– Нет ли там заразы… которая может…

Доктор соглашается. Больной поблизости? Да. Они вместе идут к палатке, ныряют внутрь. Оказывается, там есть кое-кто еще. Шахтер с изуродованной рукой. На мгновение, повинуясь спокойному взгляду шахтера, вошедшие останавливаются. Потом горняк уходит, молчаливо и неспешно.

– Любопытный экземпляр, – говорит доктор. – Лиловые глаза. Заметили? Очень необычно. – И, повернувшись к человеку на соломе, спрашивает: – Как его зовут?

– Это Блок, – говорит Жан-Батист.

– Блок? Доброе утро, Блок. Вы упали? Вам плохо?

Ян Блок выглядит испуганным.

Доктор улыбается.

– Не надо меня бояться. – И обращаясь к Жан-Батисту: – Не могли бы вы его повернуть? Спину гораздо удобнее обследовать, если человек лежит на животе.

Жан-Батист берет горняка за плечи и начинает его поворачивать. Больной не сопротивляется, хотя все его тело бьет дрожь. Непростое это дело. Когда мужчина наконец перевернут, доктор просит:

– Поднимите ему рубаху.

Кожу на спине Яна Блока что-то пронзило по обе стороны от позвоночника, и хотя следы от ран небольшие, вокруг них расходятся яркие пятна, свидетельствующие о воспалении.

Гильотен подходит ближе. Смотрит, но, как и большинство людей его профессии, предпочитает не дотрагиваться. Кивает.

– Можно опустить рубаху. Спасибо, месье Блок. Мы найдем для вас целительное средство, так ведь?

Когда они отходят на несколько шагов от палатки, доктор говорит:

– Он отравлен каким-то веществом, попавшим в организм во время падения. Раны следует немедленно промыть раствором серы. Что касается лихорадки, то он должен принять измельченную хинную корку, смешанную с небольшим количеством коньяка. Я, впрочем, не считаю необходимым полностью снимать лихорадку. Жар – не враг нам. В нем сгорает болезнь. – Остановившись, он пристально смотрит на Жан-Батиста. – Даже будучи в полном здравии, – продолжает он, – мы постоянно перерождаемся в горниле своего поколения. Вам знакома теория флогистона?

– Кое-что слышал.

– Слово «флогистон» греческое и означает «воспламенять». Это горючий элемент, заключенный во всех вещах. Латентный огонь. Потенциальный огонь. Пассивный, пока его не вызвали к жизни.

– Искрой?

– Или же ударом, трением. А также просто постепенным повышением температуры.

– Может ли быть, – спрашивает Жан-Батист, – что болезнь Блока вызвана заразой, которая все еще сохранилась в костях? Что кости все еще содержат следы той болезни, которая когда-то их поразила? Ну, я имею в виду, поразила того, кому эти кости когда-то принадлежали.

– Как затейливо вы выражаетесь, – говорит Гильотен. – Как будто кости – это какое-то имущество, вроде лошади или часов. Но, отвечая на ваш вопрос, скажу: не думаю, что болезнь, какова бы она ни была, смогла бы настолько пережить свою жертву. Впрочем, это не значит, что вы или ваши люди могут спокойно допустить соприкосновение костей с открытой раной или порезом. В качестве общей дезинфекции я рекомендую уксус. И очищенный спирт. Этанол. Очень эффективен. Но храните его с осторожностью. Это мощное опьяняющее средство. К тому же легко воспламеняется. Даже спиртовые пары. Особенно пары.

– А где мне его найти, этот этанол?

– Раздобыть для вас немного?

– Буду вам крайне признателен. А серу? Хинную корку?

– Я напишу записку аптекарю, – говорит Гильотен, похлопывая молодого человека по плечу. – А теперь пойдемте-ка в дом и посмотрим, не сварит ли нам кофе та славная девушка.

За кухонным столом Жанна, Лиза Саже и оба Лизиных отпрыска заняты чисткой овощей. Доктору приносят стул, но он предпочитает стоять у огня. Доктор бодр и доброжелателен. Говорит милые и приятные слова женщинам и детям. Жан-Батист объясняет, что они только что навещали больного горняка. Что тому сегодня явно хуже, но доктор прописал лекарства.

– Натали за ними сбегает, – говорит Лиза, кивая головой на девчушку. – Вытри руки, Натали, и надень пальто.

– Мы можем подыскать для него место в доме, – предлагает Жанна. – Я постелю ему наверху, на лестничной площадке. Здесь ему будет лучше.

– На тебе приготовление пищи, – напоминает Жан-Батист, – и много других обязанностей.

– Хороший уход, – говорит Гильотен, – частенько отделяет выздоравливающего пациента от пациента умирающего.

– Тогда мы просто обязаны это сделать, – говорит Жанна, глядя на Жан-Батиста широко открытыми глазами.

– А нельзя отправить его в больницу? – спрашивает Жан-Батист.

Доктор фыркает.

– Больница – место весьма опасное. Особенно для человека, уже ослабленного болезнью.

Натали в застегнутом пальто уже готова идти выполнять поручение. В кабинете, где спит Лекёр, есть письменные принадлежности. Доктор составляет небольшой список, перечитывает его, затем, прищурившись, ставит подпись и в сложенном виде отдает девочке.

– Я добавил кое-что для вас, – обращается он к Жан-Батисту. – Эта настойка поможет вам высыпаться. Правильно я догадался?

– Отправляйся к месье Бустанкуа, – напутствует Лиза дочку. – Одна нога здесь, другая там.

Девочка кивает, кокетливо улыбается доктору и уходит.

– Ох уж эти детки, – мурлычет Гильотен и, стуча пальцем по кофейнику, продолжает: – Можно нам похозяйничать, мадемуазель?

Очищенная яма заполнена, в чернозем добавлено несколько мешков негашеной извести. Поднялся ветер. Он мечется, завывая, точно волынка, меж кладбищенских стен. Одежда, руки и лица людей покрываются тонким слоем известки. Щиплет глаза, из носа течет, но заполнять яму все же лучше, чем опустошать. К тому же быстрее. После полудня общую могилу под номером один в блокноте инженера можно перечеркнуть аккуратной линией. Ворот и люлька, древесина для крепежа, инструменты и сами рабочие перемещаются на пятнадцать шагов к югу. Лекёр и Жан-Батист отмеряют веревкой и колышками будущий зев еще одной общей могилы. Зовут Жанну и пономаря, чтобы те подтвердили правильность разметки. Пономарь, побродив вокруг, точно собака, которая ищет место, где бы прилечь, наконец приходит к выводу, что веревочный квадрат надобно перенести на пять шагов ближе к южной стене. Колышки вынуты и снова забиты. Пономарь кивает. Снова разводится костер. Команда копателей перешагивает через веревку, те же, кому назначено складывать кости, стоят наготове. Вновь слышится знакомая музыка – лопаты стучат по земле и гремят кости, ударяясь друг об дружку, словно глиняные горшки.

Насколько тяжело приходится рабочим, видно по количеству алкоголя, необходимого, чтобы продержаться. Сегодня день «на три бутылки». По бутылке на каждый вырытый метр. Одна десятая бутылки на человека на каждый вырытый метр. Это уравнение? Таким уравнениям в Школе мостов не учили. Когда работа закончена и горняки расходятся по палаткам или погреться у большого костра рядом с крестом проповедника, Жан-Батист и Лекёр умывают руки в ведре у входа в жилище пономаря.

– Чем это они собираются там заниматься? – спрашивает Лекёр, стряхивая с пальцев воду и кивая на предоставленную лекарям лабораторию, небольшое помещение без окон, сооруженное из натянутой на шесты холстины, которое пристроили к церковной стене.

– Бог его знает, – отвечает Жан-Батист, который уже видел, как несколько ранее туда внесли пару столов на козлах и тяжелую кожаную сумку, в которой что-то позвякивало.

На кухне один лишь старый пономарь спит в своем кресле, но через несколько секунд с лестницы спускается Жанна. Ее нежное личико сияет, словно она только что умыла его свежей холодной водой.

– Он отдыхает, – говорит она, – и уже принял все лекарства.

– Блок? – спрашивает Жан-Батист.

Девушка кивает.

– Доктор сказал, что, если сможет, навестит его завтра.

– Хорошо. Спасибо, Жанна. Я очень тебе благодарен.

– А ваше лекарство на каминной полке, – говорит она. – Вон там.

– Твое лекарство? – удивляется Лекёр.

– Доктор Гильотен, похоже, решил, что мне нужно средство от бессонницы.

– Ах, от бессонницы! Да, в последнее время Морфей и со мной не дружит. Всю ночь мечусь в постели, точно заяц.

– Тогда возьми себе половину, – предлагает Жан-Батист, рассматривая пузатую коричневую бутылочку без надписи, закупоренную пробкой. – Здесь хватит на двоих.

Оставив Лекёра с Жанной и дедом, он возвращается на Рю-де-ля-Ленжери с ополовиненным флакончиком в кармане. Перед сном следовало бы подвести некоторые итоги, а завтра попытаться получить еще денег в ювелирной лавке на Рю-Сен-Оноре. Надо заплатить торговцам и, конечно, рабочим. Что-то посолиднее необходимо выдать Лекёру, Жанне с дедом, Арману и Лизе Саже. Жан-Батист задолжал месье Моннару плату за месяц и не хочет больше тянуть, чтобы не давать хозяину повод для недовольства. На лестнице, ведущей в гостиную, он встречает Мари, которая спускается с подносом, полным тарелок. На тарелках разбросаны мелкие косточки. Мари корчит ему рожицу – не исключено, что в предместье Сент-Антуан такая гримаса имеет какой-то особый смысл. Жан-Батист тихонько спрашивает, как себя чувствует Зигетта.

– О, бедняжка Зигетта! – восклицает Мари, довольно удачно передразнивая мадам Моннар, и проходит мимо, задев его плечом и бедром.

Жан-Батист идет к себе в комнату, садится, сидит при свече, потом ставит на стол бутылочку с лекарством и, сложив руки, смотрит. Сколько капель надо принимать? Сказал ли доктор Гильотен? Инженер помнит, что это же средство прописывали под конец жизни отцу. Сколько они вливали ему в рот из ложки? Десять капель? Двадцать? Он решает, что выпьет немного. Не утруждая себя счетом. Устал он считать. Выпьет немного и посмотрит, что получится, а после уж разберется, сколько капать.

* * *

Уже поздно – поздно или, наоборот, рано. Жанна, разбуженная какими-то звуками, которые услышала сквозь сон, выходит из комнаты, где живет вместе с дедом, и смотрит на Яна Блока. Лицо горняка освещено лунным светом, который льется из узкого арочного окна в конце лестничной площадки. Требуется несколько секунд – так крепко она спала, – чтобы осознать, что у больного открыты глаза. Девушка улыбается ему, потом опускается рядом на колени – так ему будет лучше видно. Он протягивает к ней руку, и она успевает ее поймать. Потом, подержав, она кладет эту руку ему на грудь, чуть поднимающуюся от неровного дыхания. Горняк медленно опускает веки, и в этом есть что-то такое безропотное, такое безнадежное, что ей не верится, что он когда-нибудь их откроет. Его дыхание на миг останавливается, мгновение длится, и кажется, оно будет длиться вечность. Но вот грудь больного сдавливает какой-то спазм, что-то вроде икоты, и он снова начинает дышать, теперь гораздо спокойнее.

Скрипят ступеньки. Появляется голова, высовывающаяся из мрака лестничной клетки в серебристый свет коридора. Голая, бритая голова, блестящие глаза.

– Не бойся, – очень тихо говорит голова. – Это только я, Лекёр.

– Он проснулся, – отвечает она, – но потом уснул.

– Ты хорошая девушка, – говорит Лекёр. – Кажется, ты мне снилась.

– Уже утро? – спрашивает она.

– Нет, – неуверенно отвечает он, – не думаю.