Текст книги "Вкусный кусочек счастья. Дневник толстой девочки, которая мечтала похудеть"

Автор книги: Энди Митчелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Знаешь, по-моему, мне вообще не нравится картошка фри из «Макдональдса», – сказала я. Она засмеялась. Я тоже засмеялась. Мысль была весьма интересной, учитывая, что я покупала картошку фри в «Макдональдсе», наверное, не меньше семисот тысяч раз. Несмотря на это, я все равно ее ела. Когда заиграла следующая песня – она была медленнее, чем предыдущие, – мы замолчали, и я задумалась о том, что же только что ей сказала. О картошке фри. Мне даже интересно стало, сколько же я всего ем, чего даже не люблю. А потом я даже ненадолго задумалась: а может, я ем вообще не потому, что мне нравится еда?

На самом деле мне просто нравилось проводить время с Сабриной – слушать нашу любимую музыку, подолгу и всерьез с ней разговаривать, по-настоящему любить ее как подругу. Безрассудное поедание всего подряд было просто еще одной вещью, которая нас сближала. Рядом с ней было есть как-то очень легко, к тому же она ела примерно то же, что и я, хотя и заметно меньше. Мы даже выглядели похоже – черные, как смоль, волосы, оливковая кожа, разве что она была почти на 30 сантиметров ниже меня. Но рост 150 сантиметров вполне ей подходил. У нее, конечно, тоже был небольшой лишний вес, но она выглядела типичной итальянкой с круглой попой и пышной грудью. Я же выглядела просто жирной. У меня не было ни выраженных ягодиц, ни бедер, ни груди – просто равномерно распределенная масса.

В нашей компании вообще не было худышек – не считая Дженни, но мы считали ее аномалией. Джен ела, наверное, примерно как парень-старшеклассник, который шесть дней в неделю играет в американский футбол и занимается легкой атлетикой. А еще она спала днем. Тем не менее, она носила топики, демонстрируя всем подтянутый плоский животик.

У Николь, второй по худобе, было всего шесть лишних килограммов – это, по моим стандартам, чуть ли не идеал. Она ела столько, сколько хотелось – сандвичи с сыром на завтрак, бублики с дюймовым слоем творожного сыра, – но, тем не менее, выглядела здорово.

Три мои лучшие подружки и я, хоть мы и различались в нашей полноте, ели вроде бы почти одинаково. Да и распорядок дня был очень похожим. Сон, еда, занятия, еда, занятия, сон, еда, купание, приведение себя в порядок, вечеринка, еда, сон. Повторить.

Когда они были рядом, мне не казалось чем-то странным или постыдным два раза в неделю звонить в пиццерию и заказывать тридцатисантиметровую пиццу и большую порцию луковых колечек или давать чаевые доставщику за коробку жареных куриных крылышек с голубым сыром на две персоны. Или даже есть печенье с тростниковым сахаром и корицей во время десятиминутной прогулки до столовой перед завтраком. Казалось, что все мы ели помногу, ни в чем себе не отказывая. Если я ела, то ели и они – хотя, может быть, не ту же самую еду и не в том же количестве. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда колебалась бы, прежде чем предложить сходить в KFC за легким перекусом – масляно-медовым печеньем. Мои друзья всю жизнь были такими же едоками, как я. Хватали вторые порции, съедали все до последней крошки, всегда спрашивали: «А можно добавки?» Мы считали нашу любовь к еде поводом для гордости, чем-то вроде медали за доблесть – словно неразборчивость в еде служила признаком бесстрашия. Словно раз мы круто едим, значит, и круто живем.

И, хотя я могла поклясться, что ем столько же, сколько все остальные, на самом деле я, несомненно, ела намного больше – с чего бы еще я так набирала вес? Сейчас, оглядываясь назад, я спрашиваю себя, как мне все это время удавалось отрицать очевидное.

Когда мы вчетвером в пятницу после занятий шли в торговый центр, чтобы найти какую-нибудь милую обновку на выходные, я примеряла на себя только зависть. Я просматривала ряды вешалок в Forever21, растягивая каждый стрейчевый топик, попадавшийся мне – вне зависимости от того, нравился ли мне фасон и вырез, – чтобы проверить, насколько ткань прочная, сможет ли она налезть на мои жировые валики после того, как я натяну ее на плечи. Точно так же я ходила по магазинам и в старших классах – только сейчас вариантов оставалось намного меньше. В конце концов единственным местом, где мне удавалось хоть что-то на себя найти, стал отдел больших размеров в Old Navy, – а там одежда была не только дорогая, но и некрасивая. Вещи, с которыми я в результате выходила из торгового центра, я бы ни за что не купила, если бы определяющим фактором не был мой размер одежды.

За несколько недель до отъезда из Амхерста на каникулы приехала мама, чтобы пообедать со мной. Я не виделась с ней три месяца. Она подъехала ко входу в мое общежитие и стояла на тротуаре, ожидая меня. Я вышла на улицу и, увидев ее коричневую «Тойоту Камри», сразу вспомнила знакомый скрипучий салон. Ее лицо совершенно не изменилось – без косметики, не считая плотного слоя губной помады сливового цвета. Из открытого окна донесся сильный запах пудры для тела и духов Clinique Happy.

Я потянулась, чтобы одернуть стрейчевую кофточку, которая просто обожала заползать вверх по моим жировым валикам, и наши взгляды встретились. Я широко улыбнулась, а потом увидела, что она не улыбается. Ее глаза были затуманены каким-то незнакомым чувством – я совсем не так себе представляла нашу новую встречу. Ее челюсть отвисла – медленно, словно вишенка, скатывающаяся с вершины тающего рожка с мороженым. За мгновение до того, как вишенка совсем упала, мама успела ее подхватить и изобразить улыбку.

Ее взгляд был устремлен на мой живот. Я сглотнула, не в силах прогнать застрявший в горле комок. Когда я в последний раз видела маму, я носила 18-й размер, а сейчас – 22-й. Когда я подошла к машине, она улыбнулась, показывая, как рада меня видеть. Я тоже улыбнулась, но вздрогнула, заметив, как она рассматривает меня всю, сверху донизу, и как ее взгляд остановился на самой широкой части моего живота, нависавшей над джинсами. Я поняла, что мама увидела то же, что на фотографиях увидела я. Мое тело напоминало гриб со слишком маленькими ножками, чтобы удержать такую огромную «шляпку»-тело. Чем дольше я об этом думала, тем сильнее напрягала все мышцы живота. Я задержала дыхание, словно эти пол сантиметра «похудения» меня спасут.

Меня поразило, какими чужими показались мамины глаза. Она впервые в жизни выказала шок, панику, которую испытывала из-за моих размеров. Она впервые не была рядом со мной, когда я росла, так что изменения оказались слишком очевидными. Возможно, большую часть жизни она мирилась с тем, что я была толстой и лишь толстела, но сейчас, нося одежду огромного размера, которую я покупала тайком, чтобы никто не узнал, я стала просто невероятно толстой. И она испугалась.

До этого дня, до момента, когда она посмотрела на меня, как на незнакомого человека, она была моим единственным источником комфорта. Она была единственной, кто любил меня безоговорочно, кто считал красивой несмотря ни на что. В прошлом, когда она обращала внимание на мой вес, она сочувствовала мне, она любила меня и то, как я боролась с трудностями. Теперь же она беспокоилась всерьез.

Она не сказала об этом ни слова. Ни на обеде, ни по телефону вечером. Но я знала. И она знала. Когда я увидела ее такой шокированной, в таком отчаянии от моего веса, меня словно ударили под дых.

Глава 6

Я уехала из колледжа в мае, молясь, чтобы на этот раз все было иначе. Что этим летом мой лишний вес наконец-то соберет вещи и покинет меня. Что я больше никогда не увижу от мамы такого взгляда. Я отчаянно хотела чувствовать себя готовой к переменам, набравшейся сил, целеустремленной, уверенной, но по большей части я просто ужасно боялась.

Днем в пятницу я приехала домой к родителям и уже распланировала, как начать понедельник. И, как уже бывало в прошлом, начала я с огромной обжираловки под названием «прощание с жиром». В выходные, раскладывая вещи по спальне на лето, я наелась всем, что обожала, не забыв ни об одном своем любимом блюде, прежде чем с понедельника начать худеть. Целые ряды двойных «Орео», упаковки швейцарских рулетов, шоколадный торт. Я съела целую тридцатисантиметровую «пиццу мясолюба». Заказала полдюжины пончиков «Даикин Донате» – две французские косички, с бостонским кремом, с баварским кремом, с шоколадной глазурью и кокосовый, – соврав кассиру, что на самом деле покупаю эту коробку для голодной семьи из четырех человек. Вскрывала одну за другой банки со «Спрайтом». Позвонила в «Тако Белл».

В понедельник я зашла в женскую раздевалку спортзала Юношеской христианской ассоциации с Кейт. Я очень обрадовалась, что она решила присоединиться ко мне. Она отнесла наши сумки в свободный шкафчик, а я пошла в угол, где стояли весы. Когда я шагнула на них, меня охватил ужас.

Я даже было подумала, что стрелка весов вообще не перестанет крутиться. Посмотрела на аккуратно покрытые пурпурным лаком ногти на ногах, которыми очень гордилась. Надо бы накрасить их заново. Например, коралловым цветом.

Стоя на белой, стерильной металлической платформе, я приготовилась увидеть результат. Я не надеялась на какую-то конкретную цифру, не скрещивала пальцы. Но даже несмотря на то, что я уже два десятилетия была не просто большой, а огромной, я оказалась не готова к тому, что стрелка остановилась неподалеку от отметки в 130 килограммов. Серьезно? Нет, давайте уж начистоту. Серьезно?!

Я сошла с весов, чуть подождала, потом снова встала на них, чтобы подтвердить результат.

Металл под моими ногами стал влажным и каким-то холодным. Сердце колотилось. Я часто-часто задышала, не в силах успокоиться.

Сто двадцать два.

«Мне не нравится это число», – подумала я.

Число 90 меня не сильно пугало: его я видела не раз. Зато испугало то, что я была ближе уже к 130.

Как… Как я могла… Когда?

Секундочки…

Что?

Я задержала дыхание. Интересно, если я закрою глаза, комната перестанет крутиться вокруг меня?

Я знала, что такое быть большой. Я всегда была только большой. Но это число – большое и трехзначное – отрезвило меня. Увидев его, написанное черным по белому, осязаемое и настоящее, я едва не заплакала.

Стоя на весах, я не могла его игнорировать. Каждый килограмм был реален и, что хуже того, от них невозможно сбежать.

Я снова вспомнила лицо мамы, когда она приехала ко мне в колледж. Вспомнила ужас в ее глазах, когда она увидела, как ухудшилось мое здоровье. Теперь же, увидев реальность на весах, я и сама разделяла ее беспокойство. Я видела себя теми же испуганными глазами.

Меня охватил ужас, полнейший и необузданный.

Я отошла от жестоких, но честных весов, и посмотрела на Кейт, которая стояла позади меня. Она не увидела, сколько показали весы, но по моему лицу она сразу поняла, что дела плохи. В ее взгляде читалось сочувствие. Говорить было нечего. Я сумела кое-как улыбнуться и, честно попытавшись развеселиться, спросила:

– Ну что, пора?

Мы вышли из раздевалки в главный зал. У дальней стены размещались беговые дорожки, эллиптические машины и велотренажеры. Перед нами, словно полоса препятствий, стояли гири, штанги и тренажеры наутилус. Каждая машина, которую мы проходили, казалась еще более странной, чем предыдущая. Передо мной открылся вид из множества полуобнаженных тел; ни одно из них не было похоже на мое. Даже самые растренированные посетители спортзала уверенно ходили на дуговых тренажерах; на мой взгляд, у них было килограммов по 20 лишнего веса.

Я была там не к месту.

Я рассматривала кардиотренажеры, безмолвно спрашивая у них: «Кто из вас обещает, что я не почувствую себя совершенно безнадежной?». Или, еще лучше: «Кто из вас обещает не говорить никому, что я даже не представляю, что делаю?».

Эллиптический тренажер показался мне лучшим вариантом. В течение тридцати минут я двигалась; мои руки толкали и тянули синхронно со скользящими движениями ног. И, хотя я поставила минимальное сопротивление, к тому времени, как машина остановилась для двухминутной паузы, я чувствовала себя совершенно измотанной. «Спасибо», – подумала я. По моей спине стекали капельки пота, горячие, но быстро остывавшие. Мокрые капельки, собравшиеся на голове, закручивали мои и без того кудрявые волосы в спиральки. Кровь прилила к щекам; в ногах, непривычных к таким нагрузкам, покалывало.

Был момент, когда в перерывах между отчаянными вдохами я чувствовала себя на этом тренажере, как в ловушке. «Неужели только так можно стать, быть и оставаться худой?» – спросила себя я. Я была уверена, что ни за что не захочу снова пережить эти тридцать потных минут. Я огляделась, смотря на остальных. Пот выглядел на них уместно. Их лица, сосредоточенные и волевые, показывали, что они устали, но, тем не менее, целеустремленность никуда не делась. С кряхтением завершив последние секунды спринта, женщина на соседней беговой дорожке улыбалась с гордостью и облегчением. В чем разница между ней и мной? Почему она заканчивает упражнение и выглядит сильной и уверенной, а я, которой упражнения необходимы, наверное, больше, чем кому-либо другому здесь, через тридцать минут чувствую себя совершенно опустошенной?

Я сошла с тренажера и посмотрела на Кейт, которая выглядела утомленной не меньше меня. Я даже была ей благодарна за то, что она чувствует такой же дискомфорт. Мы вернулись в раздевалку, чувствуя, словно нас только что освободили из тюрьмы.

– Это было ужасно, – призналась Кейт.

– Да, – посочувствовала я. – Да, да, и еще сто раз да. Неужели все лето так пройдет?

– Нет, так плохо не будет. Мы привыкнем.

Я кивнула; мне очень хотелось ей поверить. Я бы все, что угодно, отдала, чтобы оказаться на месте Кейт. Все что угодно чтобы пойти в спортзал просто для того, чтобы немного поработать над рельефом мышц и привести себя в форму – именно так написала Кейт, заполняя анкету. «Что подумали секретари, увидев, как мы вошли вместе? – спросила себя я. – Наверное, так: блондинка пришла, чтобы накачать кубики пресса, а брюнетка – чтобы изменить жизнь». Мне пришлось пресечь дальнейшие мысли по этому поводу, чтобы не обидеться на нее.

Через десять минут я села рядом с Кейт в ее «Меркьюри», где вовсю работал кондиционер; у нас уже начинало все болеть.

Пот, блестевший на моем лице, начал испаряться, делая кожу неприятно липкой. Я покрутила ручку настройки радио и нашла знакомый мурлыкающий голос Бритни Спирс. Мы стали слушать; нам ничего не надо было говорить, мы просто несколько раз друг дружке улыбнулись. Она знала, что я устала. А я знала, что устала она.

Я выглянула в окно и снова подумала о тех весах. О числе. О стрелке, которая едва не зашкалила. Впервые за всю свою толстую жизнь я по-настоящему боялась.

Я стала копаться в мозге в поисках пространства, достаточно большого, чтобы запихнуть туда все обвинения. Будь проклята эта еда. Я вспомнила все, что съела за двадцать лет, – картинки были живыми и соблазнительными, как порнография. Плотные, с розовой серединой бургеры, истекающие расплавленным сыром между булочками с кунжутом. Рожки мороженого с пеканом и маслом. Жирные пятна, остающиеся после того, как все куски пиццы навсегда покинут картонный дом. Картошка фри, дважды пожаренная. Пальцы, измазанные ярко-оранжевыми «Читос». Блестящая желтая струйка на моем попкорне в кинотеатре: «Пожалуйста, больше масла». Клубничное желе, вытекающее из надкусанного пухлого пончика в сахарной пудре. Угол слоеного торта, где глазурь встречается с глазурью и еще глазурью.

Меня разрывало на части. Я хотела, чтобы меня покинула вся еда, что накопилась на теле как жир, и ужасно скучала по каждому кусочку. Меня бесила обжираловка, которую я устроила на выходных, но я хотела повторить ее снова. Я хотела есть меньше, а потом сразу хотела есть больше. Я хотела разозлиться, но мне было слишком больно и стыдно, чтобы кричать и размахивать руками. Я хотела вписаться в общество и вместе с этим хотела крикнуть всем «Идите в ж…». Я хотела бегать, сгоняя каждую унцию, но еще больше мне хотелось навсегда спрятаться под одеяло. Я хотела побыть одна, но в то же время отчаянно желала, чтобы меня крепко обняли.

Я знала, что очень большая. Я знала, что весы уж точно не назвали бы меня стройной, но к 120 килограммам готова не была. К такому меня не могло подготовить ничто.

А самое худшее, что приводило меня в еще больший ужас, чем сам факт, что я вешу уже ближе к 130 килограммам, – это то, что я не могла просто закрыть глаза и пожелать, чтобы все ушло. Лишний вес не исчезнет. Мне помогут только физические упражнения и правильное питание.

Я сравнила себя с людьми, которых мне доводилось видеть на разных телешоу. Мужчина весом в полтонны; женщина, которая больше никогда не вышла из дома; толстые подростки на ток-шоу; мать, которую пришлось вывозить на автопогрузчике из дома, спальни и постели, в которой она провела несколько лет после того, как ноги перестали выдерживать ее вес. Мимо меня пронеслись все большие люди, которых я когда-либо видела – лично, на экране или фотографиях. Неужели я тоже стала такой? Или, по крайней мере, на пути, чтобы такой стать?

Я была девушкой, которой требовалось внешнее вмешательство, потому что она отрицает свои размеры. Я словно проснулась в теле, покрытом множеством лишних тканей. Почему я не остановилась раньше?

Моей мотивацией для похудения всегда в основном было тщеславие. Предупреждения о проблемах со здоровьем, которые я читала в журналах и получала от педиатра, казались пустыми угрозами для неуязвимого подростка. Но вот когда в двадцать лет я достигла веса под 130 килограммов, я вспомнила о том, что смертна. Я была уже не просто большой. Я страдала ожирением, причем морбидным[20]20
  Морбидное ожирение – состояние пациента, при котором ожирение препятствует нормальному функционированию организма.


[Закрыть], если верить графикам роста и веса, которые я видела в Сети. Настал момент, когда я уже не считала, что так уж далека от действительно больших людей, которыхвидела по телевизору. Предсказание врача, сделанное в восьмом классе, сбылось. Причем меня пугал даже не сам нынешний пиковый вес, а то, что ждет вслед за ним. Что лежит за 130 килограммами? Куда бежать, если до этого весы всегда показывали только еще больше? У меня никогда не было особенных математических способностей, но я отлично понимала, что в ближайшем будущем меня вполне может ждать вес 130… 135… 140… 145… И так далее, и так далее.

Толстая, большая черная линия, которая, как мне всегда представлялось, отделяет меня от самых больших людей, сильно сузилась и поблекла. Ты теперь не так и далеко от них, Андреа. Несколько лет – и ты присоединишься к ним.

Я посмотрела на свой живот. Спереди перекатывались две совсем некрасивые выпуклости. Мои бедра, одетые в шорты свободного покроя, были покрыты волнами целлюлита. Ремень безопасности в машине по диагонали пересекал мои обвисшие пухлые груди. Я проклинала каждую унцию своей плоти. Я хотела, чтобы жир ушел быстро и тихо – словно он явился сам по себе и организовал коммуну на моих бедрах, ягодицах и животе. В такие минуты похудение казалось одновременно очень простым и невозможным делом. Я знала, что нужно делать. Даже особых знаний по медицине не нужно, чтобы знать: для похудения нужно больше двигаться, правильнее питаться и ни в коем случае не объедаться.

Когда вы никогда в жизни не бывали худым, никогда не видели на весах нормальных цифр, вы даже и не подозреваете, что такое умеренность. Мои представления о худобе проистекали из совершенно неверных впечатлений о людях, чьими телами я восхищалась. Я предполагала, что не меньше половины худых людей питаются одним салатом. Они едят мало и исключительно здоровую пишу. Я считала это одновременно ограничением и радостью, потому что сама по себе худоба наверняка приятнее любой пищи. При виде моделей и голливудских красавиц сразу приходила на ум известная поговорка любителей диет: «Нет ничего вкуснее ощущения, что ты худой». Я считала, что это правда. Чувствовала, что попала в ловушку уже при одной мысли, что теперь придется есть одну безвкусную дрянь.

Другая половина худых людей, как мне казалось, стройные просто от природы. Их воспитали родители, не стремившиеся к умеренности в еде, но они жили в телах, которые регулировали голод и сытость хорошо заметными сигналами; у меня эта система сигналов не работала. Этим людям я просто завидовала, потому что первая половина, по крайней мере, прилагала усилия, чтобы стать красивыми, а вот им делать ничего не приходилось – они выиграли в генетическую лотерею. Моим вот генам не повезло. Папа, бабушка, другие родственники, на которых я была больше всего похожа, были не просто толстыми, а жирными. Такое же будущее, похоже, ждало и меня.

Эта мысль потрясла меня. Я словно попала под холодный душ через несколько секунд после того, как выбралась из теплой постели. Тем не менее, я уже с ужасом ждала завтрашней тренировки. Составила целый список причин, по которым просто вообще никак не смогу продолжить тренироваться. Отговорки лились из меня потоком. Через несколько минут я придумала целых десять вполне резонных поводов отказаться от похудения. Я ставила перед собой препятствия, словно при беге с барьерами.

Кейт высадила меня у моего дома и наклонилась, чтобы обнять меня.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказала я. – И – да, я почти всегда пахну так же хорошо.

Я вышла из машины. Наклонившись к пассажирской двери, добавила:

– Завтра я могу вести машину. Подберу тебя в то же время в той же тюрьме.

Она засмеялась и задним ходом отъехала от моего дома. Я зашла с черного хода.

Вечером я сидела в кровати с ноутбуком и искала калькуляторы индекса массы тела и графики роста и веса. Большинство информации, которую мне удалось найти, говорило о том, что здоровая двадцатилетняя женщина ростом 177 сантиметров должна весить примерно от 58 до 77 килограммов. Даже чтобы добраться до верхней границы, мне придется сбросить 45 килограммов. Я сначала подумала, не поставить ли перед собой целью сразу 60, но потом стала колебаться – а нужно ли вообще указывать конкретное число? Я совершенно не представляла, как мое тело будет выглядеть при нормальном, здоровом весе, так что любые конкретные цифры казались совершенно произвольными. Но мне нужна была цель, к которой стоит стремиться, так что я выбрала 20 килограммов.

Настало завтра – и, соответственно, меня ждал следующий визит в спортзал. Мы с Кейт остановились на стоянке – как назло, напротив был «Макдональдс». Я уставилась на него с вожделением.

– Мне надо ехать дальше прямо. Пробить золотую арку, чтобы фритюрница оказалась на переднем сидении, а я с машиной для приготовления «Макфлурри» – на заднем.

Кейт подняла брови и ухмыльнулась – то была не самая худшая идея, что приходила мне в голову. Через открытые окна до нас донесся запах картошки фри, горячей и соленой, как летний воздух.

Не вставая пока с водительского сидения, я задумалась о самых трогательных историях о потере веса из всех, что мне доводилось слышать. Два года тому назад я сидела в приемной своего врача и листала журнал О’ The Oprah

Magazine (Опра, если вы это читаете – я слышала, вы любите читать, – знайте: я всегда вас обожала и буду обожать). Где-то в середине толстого журнала я нашла статью, написанную женщиной, сбросившей 40 с лишним килограммов. Она благодарила за свое преображение и за поддержку организацию «Анонимные переедатели». Впервые в жизни я почувствовала связь с кем-то, кто поделился историей своей борьбы с весом и печалью, связанной с необходимостью есть меньше, ограничивать себя. Автор была максимально искренней; от каждой строчки веяло такой уязвимостью, какой я ни у кого не видела. Лично для меня самой главной, словно подчеркнутой ярким желтым маркером, оказалась часть, где она рассказала о вечере, когда у нее уже почти не осталось сил сдерживать свое обещание не объедаться. Она в отчаянии позвонила своему компаньону, чувствуя, что вот-вот лишится последних остатков силы воли. Спонсор задумался о ее боли, тревоге и непреодолимом желании съесть все, что попадется на глаза, затем сказал:

– Ты можешь удержаться сегодня? Можешь именно сегодня не объедаться? А завтра мы уже подумаем, что делать.

Автор была поражена – как и я, перечитывая это место.

– Ну, да. Имею в виду… Да, да, конечно, я смогу сегодня продержаться, – проговорила она, соглашаясь. В тот момент она поняла, что эта фраза станет для нее мантрой. Этот вопрос она задавала себе каждый день, когда чувствовала, что вот-вот вернется к старым привычкам. Ты можешь удержаться сегодня? Идея, что нужно просто жить день ото дня. Посвятить себя настоящему, и только настоящему моменту, не боясь огромного, подавляющего образа всех остальных дней, которые последуют за сегодняшним. Набраться сил и стойкости хотя бы для нынешнего момента.

Этот вопрос оставался со мной все время, что прошло после прочтения статьи. И вот сейчас, сидя в машине на стоянке возле спортзала Юношеской христианской ассоциации, в самом начале моего собственного путешествия к похудению, в мою голову, словно баннер, прикрепленный к дирижаблю, вплыл вопрос:

Ты можешь позаниматься сегодня, Энди? Не завтра, не через день, даже не через месяц. Сегодня? Есть правильно, насколько получится, работать от всего сердца, несмотря на «плюс-сайз»… Сегодня?

И, как оказалось, я смогла.

Первые три дня, когда я только осознала, что в моей жизни больше не будет фритюра и двойных пончиков – по крайней мере, в обозримом будущем, – были просто невыносимы. Днем я чувствовала себя вполне нормально, когда ела здоровую пишу. Я покупала журналы о здоровье в продуктовых магазинах и находила там примеры диетических меню на неделю, чтобы попробовать. Я совмещала их, чтобы подобрать блюда, которые мне, по крайней мере, нравятся. Я не знала, сколько там калорий, углеводов или жиров – только то, что диетолог, помогавший составлять меню для журнала, посчитал именно эти блюда и порции здоровыми. В обычный день завтрак состоял из омлета из яичных белков с горсткой молодого шпината, куска цельнозернового хлеба и стакана ягод. На обед я ела салат с курицей гриль, сыр фета и половинку большой питы из греческого ресторана по соседству. Ужинала я порцией курицы, свинины или говядины на гриле с гарниром из овощей на пару. Перекусывала свежими фруктами, горстями орехов и разными готовыми продуктами, на упаковках которых было написано «легкий», «без сахара» или «без жира». Я столько слышала о том, как полезны для здоровья свежие фрукты и овощи, что не могла не понимать, что стоит их есть как можно больше.

Днем-то я ела нормально, но вот после захода солнца меня неудержимо тянуло к сладкому. В восемь-девять часов вечера мой живот казался мне пустым. Я хотела съесть тортик. У меня начиналась настоящая ломка по шоколаду. Я даже телевизор не могла смотреть, не опуская взгляда на колени, где не было привычной тарелки с чем-нибудь хрустящим. Я не могла посчитать день завершенным, если перед сном не чувствовала, что наелась как следует. Чтобы уснуть, мне требовалась доза сахара. Паника, вспотевшие ладони, тело, извивающееся от дискомфорта. Я рыдала по ночам, трясясь всем телом, как наркоманка.

Через неделю стало легче. «Легче» – в смысле того, что я немного меньше мучилась. Может быть, у меня уменьшился желудок или ослаб аппетит, который у меня был в голове, – не знаю.

Дэниэл проводил лето в отцовском доме в Вустере, в 80 километрах от меня. Он тоже на втором курсе набрал немалый вес – почти 140 килограммов. Увидев, какие шаги я предприняла, чтобы похудеть, он тоже последовал моему примеру. Два раза в неделю мы виделись и устраивали здоровые ужины, подолгу гуляли пешком, а когда ходили в кино, брали одну диетическую газировку на двоих. Я невероятно обрадовалась, что кто-то будет худеть вместе со мной. Но ему все давалось легче. Он любил спорт, так что для него физические нагрузки не были неприятной необходимостью. Каждый день мы с друзьями играли в футбол, баскетбол или теннис. А еще он стал меньше есть, так что благодаря этому сбросил за три месяца 20 килограммов.

Остаток лета я провела, следуя по пути здоровья. Я занималась каждый день: ходила на групповые тренировки по фитнесу, пользовалась кардиотренажерами, бегала трусцой или гуляла пешком с Кейт, – и пыталась питаться более-менее здоровой пищей. За эти три летних месяца я сбросила чуть больше 10 килограммов. Не могу сказать, что это было очень весело, но скажу, что, как и в случае со всем новым, с любой задачей, которую ставишь перед собой, поначалу было очень приятно смотреть, как показания весов уменьшаются. Рядом была лучшая подруга. А Бритни Спирс по-прежнему выпускала музыку, которая заставляла меня двигаться.

В конце лета 2005 года, когда я поехала в колледж, я относилась к своему телу куда лучше. Мама повела меня в магазин за новой одеждой. Гордясь тем, что я сбросила вес, и понимая, что едой меня за это вознаграждать нельзя, она выразила свою любовь через подарки. В большом торговом центре неподалеку от дома она купила для меня целый новый гардероб, чтобы я могла похвастаться моей уменьшившейся фигурой. Друзья в кампусе встречали меня фразами вроде «Здорово выглядишь!» и «Ты что, похудела?». Было очень приятно.

И хотя я и пыталась по-прежнему питаться более здоровой пищей, есть более мелкими порциями и несколько раз в неделю ходить на занятия пешком, пришлось отказаться от строгого графика упражнений, чтобы сосредоточиться на занятиях и общении с друзьями. Своей кухни у меня не было, так что готовить для себя я перестала. Фруктов и овощей было мало. Вместо этого я поддалась на знакомое искушение – жирные куски пиццы поздно вечером, перекусы, чтобы не уснуть, поздние завтраки с морем кленового сиропа по воскресеньям и постоянные заказы фастфуда прямо в общежитие. Оставаться сильной и целеустремленной казалось невозможным, когда повсюду располагались ловушки вседозволенности. Хуже того, той осенью в Амхерсте открылось новое бургер-кафе, где продавались картофельные шарики с сыром и очень сочный ковбой-бургер с соусом барбекю Надыме орехового дерева, луковыми кольцами и сыром «Монтеррей-Джек». Я не могла в него не влюбиться.

Ну и спиртное тоже сыграло свою роль. Еще задолго до смерти папы я поклялась, что никогда даже не притронусь к нему. Ни капельки алкоголя не коснется моих губ. Я помню, как он ранил маму, причинял боль Энтони, отравлял папу. Я не могла даже смотреть на бутылки с алкогольными напитками – они были для меня символом душевной боли. Но, взрослея, я пересмотрела свои взгляды на трезвенничество. После папиной смерти я узнала от мамы о том, насколько же плохо ему приходилось: дело было не только в том, что он любил выпить на работе. В детстве с ним ужасно обращались, и он всю жизнь страдал от тяжелой депрессии. Алкоголизм был не причиной его проблем, а неверным решением, которое он выбрал.