Текст книги "Звезда. Весна на Одере"

Автор книги: Эммануил Казакевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

Да! Тут рядом Герман-Герингштрассе! Она раньше называлась Кениггрецер в честь победы Пруссии над Австрией при Кениггреце. Вот ее и нужно переименовать. Пусть даже памяти не останется об этой жирной свинье, об этом тряпичном рейхсмаршале.

Звание рейхсмаршала Гитлер решил присвоить Венку. Потом он надумал учредить новое звание – «спаситель империи» – и тут же усомнился: не слишком ли много для Венка и не умалит ли это роль тех… да, да, тех, кто остался в Берлине в такой невероятно трудный момент?!

Пожалуй, лучше: «герой империи».

Мощный налет советской артиллерии по соседству с рейхсканцелярией потряс бомбоубежище до основания. Все задрожало. С потолков посыпалась известка. Вентиляторы вместо воздуха стали накачивать в подземные помещения щебень и едкую пыль. Связь с городом порвалась. Русские достигли Вильгельмштрассе.

«Спаситель империи» будет, пожалуй, правильнее, и ничего страшного, если Венк получит это звание. В конце концов он не политик, а военный.

Орденский знак такой: золотой крест с дубовыми и лавровыми листьями, на золотой цепи. От изображения свастики можно даже отказаться – это успокоит великие западные державы. Амнистия оставшимся в живых евреям и создание благоустроенного гетто для них. Американо-европейское экономическое общество по эксплуатации ресурсов восточных территорий нечто вроде старой Ост-Индской компании, наполовину частновладельческой, наполовину правительственной – с большими полномочиями и крупным капиталом. Полицейские функции возьмет на себя Германия, в крайнем случае совместно с Францией. Америка получает контрольный пакет акций.

Он стал набрасывать на бумаге – недаром же он считал себя художником! – новые орденские знаки.

Артналет вскоре прекратился. Русские гвардейцы были остановлены в километре от рейхсканцелярии.

Потом пришли штабные с докладом. Гитлер выслушал их и отдал, наконец, распоряжение 9-й армии оставить свои позиции и срочно идти на соединение с армией Венка. При этом он решил, что «спаситель империи» – все-таки слишком много, и окончательно остановился на «герое империи».

Вскоре прилетел на самолете назначенный на место Геринга новый главнокомандующий авиацией – генерал-полковник Риттер фон Грайм. Гитлер произвел его в фельдмаршалы, приказал улететь обратно и организовать поддержку Венка с воздуха.

Главнокомандующий германской авиацией улетел на самолете «Физелер-Шторх», поднявшись с Шарлоттенбургского шоссе. Аэродромов в Берлине уже не было: Темпельгоф заняли русские гвардейцы, Нидер-Нойендорф, Дальгов и Гатов тоже были в руках русских.

– Ничего, скоро придет Венк, – говорили повсюду воспрянувшие духом эсэсовцы.

– Он уже возле Потсдама, – ликовали они. – Возле Потсдама…

XXII

Город Потсдам находится в восточной части полуострова, образуемого довольно причудливой системой реки Хавель и различных озер, число которых доходит до дюжины. Извилистая Хавель огибает его с юга и уходит в северо-западном направлении. С севера этот своеобразный полуостров перерезан каналом, идущим от озера Шлениц до Фарландского озера, которое, в свою очередь, соединяется проливом с озерами Крампниц, Лениц и Юнгфернзее. Таким образом, Потсдам отделен от окружающей местности сплошной водной преградой.

Город Потсдам издавна является символом прусской армии и старопрусской бюрократии. Его некогда сделал своей резиденцией прусский король Фридрих-Вильгельм I, царствовавший в первой половине XVIII века. Сын его, знаменитый Фридрих II, прозванный Великим, построил в Потсдаме дворцы в подражание версальским.

Оба короля погребены в гарнизонной церкви, славящейся мелодичным колокольным звоном.

Двадцать первого марта 1933 года в этой самой гарнизонной церкви перед гробом прусских королей Гитлер открыл после своего прихода к власти новый национал-социалистский рейхстаг. Он подчеркнул таким образом преемственность «третьей империи» по отношению к старопрусскому военно-бюрократическому государству.

Все эти сведения сообщил Тарасу Петровичу полковник Плотников и тем самым пролил некоторый бальзам на душу генерала, которому хотелось участвовать во взятии Берлина, а не какого-то жалкого Потсдама.

Получив приказ о взятии Потсдама, генерал Середа вместе с Лубенцовым и другими офицерами выехал на рекогносцировку в селение Ной-Фарланд, расположенное меж двух озер, в живописной местности. Отсюда всего выгодней было переправиться на полуостров, так как пролив, соединяющий Фарландерзее и Леницзее, был сравнительно узок.

Но это обстоятельство было известно и немцам. Лубенцов, понаблюдав за деревней Недлиц, расположенной на противоположном берегу пролива, и за ипподромом западней Недлица, обнаружил довольно внушительные укрепления и заметил оживленное движение немецких солдат и артиллерии.

Он доложил комдиву об этом и добавил, что немцы, несомненно, окажут серьезное сопротивление при переправе.

Генерал, подумав мгновение, прищурил глаза и сказал:

– А мы их околпачим.

Он приказал начальнику штаба отдать распоряжение об оставлении на этом рубеже одного только батальона с задачей демонстрировать подготовку к переправе.

– Пусть делают как можно больше шума, – сказал генерал. – Пусть деревья рубят, пуляют в воздух, пусть суетятся у берега и, главное, орут…

Генерал сам проинструктировал на этот счет командира батальона.

Комбат оказался тем самым здоровяком, который «сроду не болел». К двум орденам Красного Знамени на его широченной груди прибавился еще один, третий.

– Нашумим, товарищ генерал, не беспокойтесь! – гаркнул комбат.

Генерал улыбнулся: этот нашумит!

С наступлением темноты полки ускоренным маршем пошли по Потсдамскому лесу и в полночь сосредоточились на берегу озера Юнгфернзее, как раз напротив северной окраины Потсдама. Прибыл выделенный в помощь дивизии специальный батальон автомашин-амфибий. На эти машины погрузился батальон майора Весельчакова. Генерал, стоя на берегу, следил за солдатами и прислушивался к всплескам воды. На северо-западе царил страшный шум и гремела стрельба: то орудовал здоровяк-комбат со своими людьми.

Здесь все было тихо, только плескалась вода и глухо подвывали моторы машин. Гул моторов все отдалялся. Ничего не было видно на озере. Наконец до слуха генерала донеслась редкая стрельба. Видимо, Весельчаков уже вступил в бой, а генерал ничего не мог пока сделать, чтобы ему помочь. Другие батальоны начали грузиться в плавучие понтоны и плашкоуты. Вода заколебалась от толчков спускаемых в воду плотов. Спешно грузили на плашкоуты противотанковые пушки.

Генерал прислушался. На темной глади озера раздался рев моторов. То возвращались амфибии. Стрельба на противоположном берегу становилась все ожесточенней.

Темноту, наконец, прорезали красные ракеты, возвестившие о том, что первому батальону удалось закрепиться. Спустя полчаса к небу поднялся целый фейерверк зеленых ракет. Еще два батальона вступили на противоположный берег.

Генерала больше всего заботила артиллерия. Белых ракет все еще не было. Наконец и они взмыли к небу, и тогда генерал сказал:

– Поехали и мы.

Он спустился к самому берегу, к понтону, ожидавшему его.

Поплыли. Вокруг взмывали зелеными и красными звездочками ракеты. Загремела артиллерия.

– Наконец-то! – прошептал генерал.

Огненные вспышки появлялись то здесь, то там. Заработала и артиллерия немцев. Понтон генерала врезался в берег одновременно с двумя другими. Солдаты, еще не добравшись до суши, спрыгивали в воду и бежали по колено в воде к берегу.

Когда рассвело, плацдарм, завоеванный у северных окраин города, уже простирался на три километра в глубину. Комдив приказал наступать на город. Сам он пошел к замку Цецилиенхоф, на одной из башен которого Лубенцов устроил наблюдательный пункт.

Становилось все светлей. Из окошка башни гвардии майор следил за ходом боя. Дивизия пробивалась вперед по густо усеянной фольварками, виллами, оранжереями и садами местности. Левый фланг продвигался вдоль берега озера Хейлигерзее и вскоре, одолев парковые постройки и захватив Мраморный дворец, ворвался в город на Мольткештрассе. Правофланговый полк стремительным ударом сбросил немцев с выгодной позиции на горе Пфингстберг и захватил гарнизонный лазарет и уланские казармы северней города. Таким образом, немецкие части, защищавшие Потсдам, были разъединены вбитым между ними клином. Здоровяк-комбат, воспользовавшись тем, что части противника, стоявшие против него на берегу пролива, были оттянуты на юг, переправил свой батальон на подручных средствах и ударил с севера.

Вражеская оборона была полностью дезорганизована, и в час дня полк Четверикова уже вел бои в центре города. Захватив Вильгельмплатц и форсировав канал, войска вырвались к другой площади, как раз той самой, где помещалась гарнизонная церковь.

Солдаты, впрочем, обратили мало внимания на эту церковь, как и на другие многочисленные церкви и дворцы города. Война еще продолжалась, немецкие фаустники, засевшие в домах, еще огрызались.

Стрельба прекратилась только к вечеру, и комдив продиктовал донесение о взятии Потсдама. Полковник Плотников решил проехаться по городу: ему было любопытно посмотреть на исторические места прусской резиденции. Он захватил с собой Мещерского. Побывав во всех полках, Плотников отдал распоряжение о том, чтобы была организована охрана исторических памятников, в частности дворца Сан-Суси и Нового дворца.

Возле разрушенного городского замка, стоявшего на берегу Хавеля, находилась площадь Парадов, та самая, по которой мимо Фридриха когда-то проходили гусиным шагом прусские солдаты с косичками. По Брайтештрассе выехали к гарнизонной церкви. Знаменитый колокол ее валялся в щебне на развороченной мостовой, сбитый разрывом бомбы. Внутри церкви было тихо и темно. Вслед за Плотниковым и Мещерским сюда вскоре зашел старик-немец в высокой шляпе. Он предложил русским офицерам ознакомить их с достопримечательностями церкви и, если они пожелают, всего города.

Плотников согласился было на эту экскурсию, как вдруг где-то неподалеку загремели выстрелы и загрохотали минометы. На улицах города поднялась тревога. Из домов выбегали строиться солдаты.

Полковник тревожно переглянулся с Мещерским. Город Потсдам сразу же перестал существовать для них как средоточие различных исторических достопримечательностей и снова превратился в населенный пункт, на окраине которого части дивизии ведут бой.

Сели в машину и помчались в штаб дивизии. Здесь еще толком ничего не было известно. Комдива они не застали: он минут десять назад спешно выехал вместе с Лубенцовым и подполковником Сизых к югу, откуда доносилась сильнейшая пулеметная стрельба. Несомненно, там происходил настоящий бой.

Плотников с Мещерским немедленно отправились вслед за комдивом. Машина обгоняла спешащую в том же направлении пехоту и дивизионную артиллерию.

Комдив обосновался на станции Вильдпарк. Он сидел у телефона в помещении какого-то изящного павильона, который, однако, за короткое время приобрел тот давно знакомый облик и даже запах наблюдательного пункта, который всюду одинаков.

– Ну, уважаемые туристы, – усмехнулся Тарас Петрович при виде встревоженного Плотникова, – осмотрели все дворцы прусских королей? Безобразники-фашисты не дают возможности культурно провести время…

Из района деревни Гельтов, расположенной южнее Потсдама, полчаса назад появились группы вооруженных немецких солдат, завязавшие бои с полевыми караулами полка Четверикова.

Никто – ни генерал Середа, ни Лубенцов, ни Чохов – еще пока не знал, что в этот момент их путь скрестился с путем Гитлера: из Гельтова пытались прорваться передовые отряды 12-й армии генерала бронетанковых войск Венка, спешащие на выручку «фюреру». Под напором наших батальонов они теперь медленно с боями отходили обратно к Гельтову.

Мещерский, узнав, что гвардии майор с разведчиками ушел вперед, тотчас же пустился вслед за ним.

В большом лесу – вернее, парке – южнее Потсдама все кишело солдатами. Стрельба то затихала, то снова усиливалась.

На опушке леса Мещерский остановился. Вдали пестрели крыши Гельтова. По зеленой равнине к деревне медленно двигались цепи советских солдат. С ожесточением стреляли пулеметы. То тут, то там взлетали вверх клубы дыма и пыли, похожие на вырастающие на мгновение из земли черные деревья. Затем слышался звук взрыва. Это немцы, отброшенные к Гельтову, обстреливали оттуда равнину из минометов.

На холме, у опушки, Мещерский увидел Четверикова, Мигаева и других офицеров полка. Четвериков, широко расставив кривые ноги, глядел вперед в бинокль.

– Первый и третий батальоны ворвались на окраину, – сообщил снизу, из окопчика, телефонист.

Мигаев сказал Мещерскому, что гвардии майор только что был тут и ушел вперед.

Мещерский очень сердился на себя за то, что увлекся осмотром сооружений Потсдама и в нужную минуту не оказался на месте.

– Как нехорошо! – укоризненно бормотал он.

Действительно, он нашел разведчиков лишь тогда, когда бой был уже закончен. Немецкие солдаты на лодках и вплавь удирали обратно через Хавель и озеро Швиловзее.

Гвардии майор стоял на берегу Хавеля и глядел в бинокль на противоположный берег, где находился городок со странным многозначительным названием: Капут. Рядом с Лубенцовым молча курили капитан Чохов и майор Весельчаков. Вокруг расположились на отдых пехотинцы и разведчики.

– Что-то слишком быстро они удрали, – задумчиво сказал Лубенцов, опуская бинокль. – Минометы бросили…

Вскоре бегство немцев объяснилось. С противоположного берега донеслось прерывистое гудение многих моторов. Несколько минут спустя на прямых улицах Капута появились танки с красными флагами на башнях. Один танк вырвался к самому берегу и остановился как раз против того места, где по другую сторону узкого пролива стояли Лубенцов, Чохов, Весельчаков и Мещерский.

Танкисты, видимо, заметили их. Люк танка открылся, оттуда показалась голова в шлеме. Танкист начал внимательно вглядываться в противоположный берег.

Лубенцов сложил ладони трубкой у рта и громко крикнул:

– Здорово, ребята-а-а!..

– Здорово-о-о!.. – донеслось с другого берега.

– Откуда, ребята-а-а?…

– Первый Украинский, ребята-а-а!.. А вы-ы-ы?…

– Первый Белорусский-и-ий! – крикнул Лубенцов.

Танкист помахал рукой в знак приветствия, потом сообщил:

– Даю салют!

И танк, содрогнувшись, выстрелил в воздух. Оглушительное эхо пронеслось над лесами, озерами, реками.

– Берлин в мешке, – сказал Лубенцов. – Надо доложить комдиву.

12-я армия генерала Венка, бросая оружие, бежала на юго-запад. В последующие два дня она растаяла, как дым.

XXIII

Утром 1 мая Лубенцов решил, наконец, поехать к Тане.

Улицы Потсдама были в этот день особенно оживлены. Всюду висели красные знамена и происходили митинги солдат, на которых читался первомайский приказ Сталина, и слова приказа гремели над домами прусской столицы:

«Ушли в прошлое и не вернутся больше тяжелые времена, когда Красная Армия отбивалась от вражеских войск под Москвой и Ленинградом, под Грозным и Сталинградом».

«Мировая война, развязанная германскими империалистами, подходит к концу. Крушение гитлеровской Германии – дело самого ближайшего будущего. Гитлеровские заправилы, возомнившие себя властелинами мира, оказались у разбитого корыта».

Сталин обращался к своим солдатам с призывом:

«Находясь за рубежом родной земли, будьте особенно бдительны!

По-прежнему высоко держите честь и достоинство советского воина!»

У советской комендатуры стоял огромный хвост немцев и немок, которые пришли сюда, согласно приказу Советского командования, сдавать оружие. Немцы стояли чинно, держа в руках охотничьи ружья немножко в отдалении от себя, чтобы никто не заподозрил их в нежелании разоружиться.

Солнце светило особенно ярко сегодня.

Дивизия полковника Воробьева находилась в Шпандау, и Лубенцов в сопровождении своего ординарца отправился туда.

Переехав через канал, Лубенцов окунулся в гул и грохот больших дорог.

Опять шагали во всех направлениях люди всех национальностей. Опять двигались на велосипедах, в повозках и пешком пестрые кочующие таборы освобожденных людей. Развеселым строем шли бывшие военнопленные союзных армий – французские, бельгийские, голландские и норвежские солдаты – в обтрепанных за время плена мундирах.

На огромных помещичьих фурах, размером с добрый автобус, среди светловолосых англичан белели чалмы колониальных солдат, пестрели гофрированные юбочки шотландских гвардейцев. Среди бледных лиц освобожденных из тюрем американских летчиков мелькали черные лица негров. Американцы в этот момент ликования и всесветного равенства не гнушались близким соседством потомков дяди Тома. Наоборот, на виду у проходящей мимо советской силы американцы и англичане демонстративно обнимали своих негритянских и индийских соратников, и цветнокожие улыбались, скаля белоснежные зубы и думая, вероятно, что так уже будет всегда.

На перекрестке дорог в большой деревне стоял Оганесян, которого политотдел мобилизовал для разъяснения союзникам приказов советского командования насчет пути их следования.

Рука Оганесяна ныла от тысяч пожатий. Все звездочки на его погонах, не говоря уже о звездочке на пилотке, перешли во владение освобожденных военнопленных – американцев и англичан, – настойчиво требовавших что-нибудь «на память». Он еле спас свой орден Красной Звезды, который тоже чуть было не сделался добычей одного американца, особенного любителя сувениров.

– Вы видите? – спросил Оганесян, горячо пожимая руку гвардии майора. – Тут нужен Суриков или Репин! Меньше никак нельзя!.. А вы куда?

Лубенцов пробормотал что-то нечленораздельное в поспешил проститься.

Чем ближе подъезжал Лубенцов к Шпандау, тем тревожнее становилось у него на душе. Перед самым городом он так струсил, что чуть было не повернул обратно. Он остановил коня и посмотрел на Каблукова.

– Собственно, надо было бы передать Антонюку… – пробормотал Лубенцов, но что такое следовало передать Антонюку, он не сказал по той простой причине, что передавать было нечего.

Наконец он отпустил поводья, и Орлик поскакал дальше. Миновали военную дорогу «Ост-Вест» и въехали на западную окраину Шпандау, где в одном из домов у железной дороги находился штаб дивизии.

Здесь была хорошо слышна артиллерийская канонада, доносящаяся из Берлина. Горизонт над Берлином пылал. То и дело показывались в небе советские самолеты, летевшие бомбить последние очаги немецкого сопротивления в столице Германии.

В штабе дивизии Лубенцов пробыл два часа. Он подробно ознакомился с обстановкой на этом участке, нанес все данные на карту для доклада своему комдиву и все медлил, никак не решаясь спросить, где расположен медсанбат.

Гвардии майора выручил командир дивизии полковник Воробьев. Увидев разведчика, он сказал:

– А-а, посол от Тараса Петровича! Ну, что у вас нового?

Лубенцов рассказал о немецких дивизиях южнее Потсдама, шедших в Берлин выручать Гитлера.

Воробьев удивился:

– Значит, он все-таки в Берлине?! Видно, совсем уже некуда податься сукиному сыну!

– Что это у вас? – спросил Лубенцов, заметив перевязанную руку комдива.

– Ранило под Альтдаммом. Уже заживает. Я только что приехал с последней перевязки из Фалькенхарена…

Лубенцов попрощался и поскакал в Фалькенхаген. По дороге он несколько раз замечал на войсковых указателях красный крестик с надписью «Хозяйство Рутковского». Значит, он ехал правильно. В Фалькенхаген он прибыл, когда уже стало темнеть.

Возле домов, где расположился медсанбат, Лубенцов остановил коня, соскочил, постоял минуту и сказал Каблукову:

– Подожди меня здесь.

Он направился к дому, помедлил у входа. Наконец он решительно поднялся на крыльцо и вошел. В первой комнате никого не было. Он постучался в какую-то дверь. Женский голос, хотя и не принадлежавший Тане, заставил его вздрогнуть:

– Кто там?

Лубенцов ответил:

– Вы не скажете мне, где Кольцова?

Тот же голос негромко спросил у кого-то:

– Не знаете, где Татьяна Владимировна?

Лоб Лубенцова покрылся потом.

– В операционной, наверно, – послышался ответ.

– Нет, – сказал первый голос, – все раненые уже обработаны… Она у себя.

Дверь приотворилась, и к Лубенцову вышла высокогрудая брюнетка с очень черными, чуть раскосыми глазами. Из окон падал предвечерний свет. Лубенцов еще мог разглядеть ее лицо. Она же видела его плохо: он стоял спиной к окнам. Пристально глядя на него, она спросила:

– А зачем вам нужна Кольцова? Кажется, вы не ранены…

Ее голос звучал не слишком любезно.

Лубенцов сказал:

– Да, я не ранен. Мне нужно повидать ее по другому поводу.

– Что? – отрывисто спросила женщина. – Аппендицит? Грыжа?

В эту минуту тихонько раскрылась дверь с улицы, кто-то вошел, и Лубенцов совершенно отчетливо почувствовал, что это вошла Таня.

Женщина с раскосыми глазами сказала:

– Тебя тут спрашивают.

Тогда Лубенцов обернулся. Лица Тани он не увидел, но увидел ее силуэт на фоне открытой двери.

Он глухо произнес:

– Это я, Таня. Здравствуйте.

– Кто? – спросила Таня и слабо вскрикнула.

Потом вдруг стало светло – женщина из соседней комнаты принесла лампу. Свет лампы осветил лицо Тани, белое как бумага.

Потом оба вышли на улицу. На восточном горизонте полыхало пламя, где-то ухали орудия, но Лубенцов и Таня не слышали и не видели ничего. Потом в небе появился узкий желтый ноготок молодой луны, и луну они заметили и остановились.

– Это вы? – спросила Таня и, вглядываясь в его лицо, несколько раз повторила этот вопрос, потом сказала: – Какое счастье, что вы живы! Вам, наверное, нужно уже уезжать, у вас так много дела… Мне страшно вас отпускать, чтобы вы опять не… Какая я глупая, я говорю: опять… Я никак не могу привыкнуть к тому, что вы живы. Вы были ранены, да?

Все это она произнесла быстро и бессвязно.

– Идемте куда-нибудь в темное место, – сказала она бесстрашно: она не желала теперь считаться с условностями, – я вас поцелую.

Они зашли за ближайший дом, она обняла его и поцеловала.

– Как мне вас называть? – сказала она. – Я ведь рас никогда никак не называла. Тогда, под Москвой, – «товарищ лейтенант», а при нашей последней встрече в Германии – «товарищ майор». Буду вас называть Сергеем, ведь вы меня зовете Таней… Ничего не говорите. Я боюсь, вы скажете что-нибудь неподходящее. Это – счастье, что мы встретились, – и все. Вообразим на минуту, что войны уже нет и мы просто гуляем по бульвару в Москве. Ох, как хочется уже увидеть нормальных детей, пускающих по лужам кораблики, играющих песочком!.. Знаете, когда я узнала, что вы погибли, я думала, что доля вины лежит и на мне тоже. Вам сказали что-то плохое обо мне… Да, да, я знаю. И мне казалось, что вы со зла пошли в огонь. Конечно, это было глупо, но я так думала.

Мимо них медленно проезжали повозки, не спеша шли солдаты. И так как все были счастливы в преддверии мира, люди смотрели на влюбленных затуманенными и мечтательными глазами, от души желая им радостной, мирной жизни.

– Меня ординарец с лошадьми ждет, – вспомнил, наконец, Лубенцов, и они пошли обратно в Фалькенхаген.

Каблуков с конями находился на том же месте.

– Сейчас будем чай пить, – сказала Таня. – Лошадей мы устроим у меня во дворе, там какие-то сараи стоят.

Каблуков вопросительно глянул на гвардии майора, но тот смотрел не на него, а на эту женщину. Она пошла вперед, и Каблуков повел лошадей следом. Возле одного дома она остановилась, сама открыла ворота, сказала:

– Вот здесь. Здесь я живу.

Вместе с Лубенцовым она вошла в дом. Навстречу им вышла хозяйка, старушка-немка с тонким лицом, в очках, показавшаяся Лубенцову очень милой, гостеприимной старушкой.

Таня вышла вместе с ней в другую комнату. Потом она вернулась, накрыла стол, принесла черного армейского хлеба и мясные консервы. Хозяйка заварила чай. Сдержанное волнение Тани как-то передалось и ей, и старушка суетилась вокруг стола, что-то быстро-быстро бормоча себе под нос. Когда она ушла, Таня вышла во двор и позвала Каблукова. Все уселись за стол, но ел один Каблуков, а перед Таней и Лубенцовым стояли стаканы с чаем, но они не пили и не ели, а только глядели друг на друга.

Кто-то постучал в дверь. Просунулась женская головка. Медсестра якобы явилась к Тане по делу, но и Таня и Лубенцов поняли, что она пришла сюда из любопытства, и сама она поняла, что они это поняли. Сестричка что-то говорила, краснея, но Таня вряд ли уразумела, в чем заключалась просьба.

Медсестра ушла, а через некоторое время в комнату заглянула другая женская головка. И у этой девушки нашелся какой-то повод, чтобы сюда придти.

Каблуков встал, поблагодарил и сказал, что ему надо идти накормить и напоить коней. Таня тоже вскочила и сказала, что она пойдет попросит хозяйку, чтобы та раздобыла сена. Но Каблуков сказал, что он сам попросит. Таня предложила показать ему, где находится вода, но Каблуков сказал, что он сам узнает, и вышел. Таня села и начала что-то говорить о том, что сено у хозяйки есть. Таня сама видела сено во дворе.

А Лубенцову все было ясно – все, что происходило с ней и с ним самим, и он в каждом слове и в каждом жесте своем, Танином и всех людей все понимал до самой глубины и, как ясновидящий, безошибочно читал чужие мысли.

Потом постучался и вошел еще кто-то, но Лубенцов не досадовал на это, он даже не посмотрел на вошедшего, он глядел на Таню и удивлялся необыкновенному свету, который излучали ее огромные серые глаза.

А это вошла Глаша. Она сразу же узнала гвардии майора, который часто бывал у Весельчакова в батальоне. Она сказала с виноватой миной:

– Ах, Татьяна Владимировна, простите меня, дуру несусветную! Совсем не думала я, что гвардии майор вам знакомый. Я же знала, что гвардии майор живой остался… Я почти всем сестрам рассказывала про тот случай, как гвардии майор пробыл три дня посреди немчуры в городе и потом помог нашему батальону продвинуться… – Помолчав и помявшись с минуту, она тихо спросила: – Не знаете, товарищ гвардии майор, Мой Весельчаков что? Живой? Совсем писать перестал, не знаю, что и думать… Забыл он про меня.

– Живой! – сказал Лубенцов. – Вчера его видел. Жив и здоров.

– Здоров, – грустно сказала Глаша. – Наверно, курит запоем…

– Курит? Не заметил… Ей-богу, не заметил. Если бы я знал, я бы постарался заметить.

«Какие глупости я говорю, – думал Лубенцов, замирая от счастья. Совсем себя не помню…»

– Зачем ему курить? – сказала Таня. – И не забыл он вас. Как он мог забыть! Это было бы очень странно… Нет, нет!

Она подумала, как и Лубенцов, что говорит глупые слова, потом сообразила, что надо пригласить Глашу к столу.

– Садитесь, Глашенька, – сказала она.

Но Глаша отказалась.

– Мне надо идти, – ответила она тихо. – Работы много.

Работы никакой не было, конечно, но Таня ничего не возразила, ей не хотелось видеть никого, кроме Лубенцова.

Глаша ушла, но через минуту пришла та самая узкоглазая брюнетка, которая так неприветливо встретила гвардии майора.

Она и теперь окинула его неприязненным взглядом и спросила несколько вызывающе:

– Надеюсь, не помешала?

– Что ты, что ты!.. – засуетилась Таня. – Садись, Маша, и знакомься. Гвардии майор Лубенцов, мой старый знакомый. Мария Ивановна Левкоева, командир госпитального взвода и мой друг.

Маша спросила:

– Ты не поедешь в монастырь?

– Нет, поезжай сама, – ответила Таня.

– Я так и думала, что сегодня ты не поедешь в монастырь, – сказала Маша, подчеркивая каждое слово.

Таня, словно не заметив прокурорского тона Маши, объяснила Лубенцову:

– Тут рядом женский монастырь, и при монастыре детский приют для сирот. Полковник Воробьев, когда здесь начались бои, вывез детишек на машинах… Потом они вернулись, и комдив приказал нашим снабженцам отпустить для приюта рису, муки… Даже дойных коров несколько им дали. Монахини очень удивились, не ожидали, что большевики питают слабость к детям… Мы, врачи, шефствуем над приютом, там много больных детишек дистрофия… Вот мы и ездим туда уже пятый вечер, глюкозу возим.

Поглядев на сдвинутые брови Марии Ивановны, Лубенцов вдруг рассмеялся и, оправдываясь, сказал:

– Простите, Мария Ивановна, я вспомнил, как вы интересовались моими болезнями.

– Ну, и что же! – произнесла Мария Ивановна сурово. – Да, я спросила и имела право, как врач, спросить, чем вы больны. И – да, я произнесла слово «грыжа»… Такая болезнь существует, и врач может о ней спросить.

Таня звонко расхохоталась, и тут неожиданно рассмеялась сама Маша. Она быстро поцеловала Таню и выбежала из комнаты.

Они опять остались наедине. Таня сказала дрогнувшим голосом:

– Вам, наверно, надо скоро уезжать?

Лубенцов мог бы остаться до завтра, но он не решился признаться в этом. Это было бы слишком много.

Он сказал:

– Да. Прошу вас, если вы сможете освободиться завтра, приезжайте ко мне в Потсдам. Генерал вас приглашал. Вы посмотрите город, дворцы и парки. Это очень интересно.

Она сказала, глядя на него доверчиво:

– Хорошо. Я сделаю все, что вы захотите.

– Сразу же утром и приезжайте.

– Хорошо, приеду.

– А на чем вы приедете?

– Приеду.

Они вышли на улицу, оставив на столе непочатые стаканы чаю.

В небе мерцали звезды, бледные от полыхающего над Берлином зарева.

На крылечке курил Каблуков. Заслышав шаги, он встрепенулся и сделал движение, чтобы уйти.

– Седлай, – сказал гвардии майор.

Каблуков пошел седлать, а Лубенцов и Таня постояли под звездами, прижавшись друг к другу. Потом послышался цокот лошадиных копыт, звяканье уздечек. Подошел Каблуков с конями.

По дороге Лубенцов и ординарец молчали. Гвардии майор думал о том, каким странным тоном произнесла она те слова: «Я сделаю все, что вы захотите». Эти, слова, думал он, связали их навсегда, и все на свете казалось ему теперь легким и простым.

Кони скакали быстро. Уже перевалило за полночь. Наступило 2 мая.

XXIV

На следующий день, 2 мая, Таня не смогла приехать, так как произошли неожиданные и важные события.

В ночь на 2 мая из Берлина на запад через районы Вильгельмштадт и Пихельсдорф прорвалась большая группировка немецких войск общей численнностью до 30 тысяч человек с самоходными орудиями и бронетранспортерами.

Не успел Лубенцов прибыть в Потсдам, как из Гатова и Кладова сообщили первые сведения о появлении на дорогах больших масс вооруженных немцев.

Вся дивизия поднялась по тревоге. В предрассветной густой темноте, только изредка прорезаемой лучами карманных фонариков, солдаты грузились на автомашины и отправлялись на север, чтобы перекрыть дороги, ведущие из Берлина на запад.

Телефоны в штабе беспрерывно звонили. Сообщались все новые подробности о прорывающихся немцах, которые шли густыми колоннами, избегая по возможности населенных пунктов.

Лубенцов поднял разведчиков, спавших в доме напротив. Они быстро вскочили, разобрали автоматы и гранаты. Их уже дожидался грузовик. Вскочили в кузов. Машина быстро двинулась к северу.