Текст книги "Звезда. Весна на Одере"
Автор книги: Эммануил Казакевич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)
– «Ручей», «Ручей», я «Море»! – сказал Лубенцов. – Задачу ты выполнил. Иди в сектор шестнадцать, правый верхний угол, и жди нас там. Не забудь про сигналы.
«Правый верхний угол сектора 16» был большой болотистой рощей в восьми километрах северо-восточнее Шнайдемюля.
– Ну, вот и всё! – восхищенно воскликнул Воронин.
– Еще не всё, – сказал Лубенцов озабоченно. – Надо предупредить нашу артиллерию и полки… Как бы они не приняли группу Мещерского за немцев, чего доброго перестреляют в темноте и неразберихе. Пошли в штаб!
Штаба, однако, уже в деревне не было – он, по приказу комдива, передвинулся дальше на запад. Лубенцов поехал догонять его.
XV
В двухэтажном доме почтового отделения, где расположился штаб, все было поднято вверх дном. На полу и на конторках валялись всевозможные штампы, печатки, бандероли, скоросшиватели, целые вороха писем, длинные ленты почтовых марок с изображением Гитлера и Гинденбурга и горки бронзовых монет.
Оганесян бродил по телефонной станции, всовывая вилки в гнезда, и, посмеиваясь, окликал неведомых абонентов:
– Алло, алло!
Но телефоны, покинутые абонентами, молчали.
Интереснее всего были свежие пачки газет – среди них вчерашний «Фелькишер беобахтер». Вчерашние берлинские газеты! Они пахли свежей типографской краской, и вопли Геббельса и Лея на их страницах были тоже самые свежие, только что из глотки!
Вот эту статью на первой странице Геббельс написал всего два дня назад. Геббельс, который существовал до сих пор в голове каждого бойца не как живой человек, а как отвлеченное олицетворение нацистской лжи и коварства, становился теперь осязаемым, конкретным врагом.
Вопли отчаяния исходили уже не от пленных «фрицев», а из первоисточника. Сам Гитлер, казалось Лубенцову, готовится поднять руки и крикнуть знаменитые слова: «Гитлер капут!»
Тем временем привели новую партию пленных, и Оганесян приступил к их допросу в верхних комнатах, в спальне сбежавшего почтмейстера.
Пленные в общем ничего нового сообщить не могли. Они принадлежали к разбитым частям почти полностью разгромленной мощной группировки «Висла», которой командовал новоиспеченный полководец Генрих Гиммлер.
Пленные за войну страшно надоели Оганесяну, но, встретив солдата из 73-й немецкой пехотной дивизии, он сразу оживлялся, щурился, усмехался, с таким солдатом он мог беседовать хоть целый день.
73-я пехотная дивизия была слабостью, предметом особого внимания и особой ненависти Оганесяна. Стоило ему узнать, что взят кто-нибудь из 73-й, – и он сразу же мчался на допрос, жертвуя даже сном, а поспать он любил.
Призванный в армию на должность переводчика в апреле сорок второго года, Оганесян попал в стрелковую дивизию в районе Керчи. Он еще не успел даже обзавестись военным обмундированием, когда немцы при поддержке бесчисленного множества авиации пошли в наступление.
Даже теперь, через три года, в черных глазах Оганесяна вспыхивала неуемная ярость при воспоминании о тех днях.
На узком пятачке у пролива сгрудились тысячи людей. Небо было черно от немецких самолетов, и берег превратился в одну сплошную черную воронку от разрывов бомб. Среди живых лежали и сидели мертвые, и им было легче, чем всем. А обычная жизнь земли между тем продолжалась. Стояла прекрасная летняя погода. Морской прибой разбивался у ног белой пеной. Взрывались вокруг немецкие бомбы, а чайки думали, что это буря, и кричали, как положено чайкам во время бури.
Началась незабываемая переправа. На лодках, катерах, бочках, самодельных плотах люди переправлялись на заветное Кавказское побережье. Они уже не боялись бомб, не боялись немцев, они хотели только одного: уйти на тот берег.
Когда немцы слишком напирали и становились слышны их возгласы, наши бойцы, не дожидаясь команды, бросались на неприятеля. Немцы в ужасе пятились и отступали, и тогда люди снова отходили к синему морю, слонялись у самой волны, тоскливо ожидая подхода очередных лодок. А в синем небе уже появлялась очередная стая немецких пикирующих бомбардировщиков «Ю-87».
Вот в это-то время к Оганесяну подвели его первого пленного. Это был высокий, слегка пьяный немец, который держал себя с вызывающей наглостью. Он, по-видимому, немало удивился, когда стоявший среди офицеров штатский человек, в замаранном глиной и землей синем костюме, с торчащим набок шелковым галстуком и с давно небритыми, иссиня-черными, ввалившимися щеками, стал его допрашивать на чистейшем, литературнейшем «хох-дейч» (верхненемецком).
Удивленный таким превосходным знанием немецкого языка, пленный отвечал Оганесяну на вопросы с некоторым даже уважением. Он был из 73-й пехотной дивизии и хвастливо сообщил, что именно его дивизия так стремительно прорвала фронт и отбросила русских к проливу.
– Поручите мне, – сказал он, – передать командованию о вашей сдаче в плен. Почетная капитуляция. Мы поражены вашей храбростью.
Так говорил этот паршивый полупьяный фриц, играя роль парламентера и спасителя.
Оганесян задрожал и начал отстегивать кобуру у стоявшего рядом капитана (у него самого пистолета в то время еще не было), но выстрелить не выстрелил, а только громко и гортанно кричал что-то непонятное. Это он ругался на родном языке, по-армянски.
С 73-й дивизией Оганесян повстречался еще раз, в конце 1944 года. Она занимала оборону северней Варшавы, в междуречье Буга – Нарева и Вислы. Лубенцов, знавший добродушие и ленивую меланхоличность своего переводчика, удивился поведению Оганесяна в то время. Только жгучая ненависть могла так изменить этого человека.
Заполучив первого пленного, Оганесян долго смотрел на него, усмехаясь недоброй усмешкой, обнажившей его пожелтевшие от махорки неровные зубы. Он спросил:
– Где вы были в 1942 году?
– Вначале я был у Керчи… – начал было пленный и вдруг задрожал, увидев перекосившееся лицо переводчика.
Когда пленного увели и Оганесян стал тем же добрым, милым, чудаковатым Оганесяном, каким был всегда, он рассказал Лубенцову историю своего знакомства с 73-й пехотной дивизией.
– Какой костюм пропал! Какой галстук пропал! – восклицал он, словно это было самое главное. – Я переправлялся на бочке, а одежду волна с бочки смыла… Может, она там где-нибудь еще плавает.
Лубенцов не улыбнулся забавному окончанию страшного рассказа. Он сказал:
– Что ж, подождем. Насколько я разбираюсь в обстановке, твоей семьдесят третьей наступит конец в ближайшие дни.
Действительно, 73-я пехотная дивизия немцев была разгромлена в пух и прах под Варшавой. Ее солдаты разбрелись кто куда, побросав оружие; артполк попал а плен весь целиком. Не раз еще встречались Оганесяну пленные из этой дивизии. Однако, хотя он чувствовал себя вполне отомщенным за керченские дни, солдат 73-й он допрашивал долго, подробно, смакуя детали разгрома и допытываясь о судьбе полков, батальонов и даже отдельных офицеров, фамилии которых он знал. А знал он о 73-й дивизии всё!
Теперь к нему неожиданно попали еще два солдата из этой дивизии. Он стал их допрашивать, по обыкновению злорадно усмехаясь и подсказывая подробности, удивлявшие их.
Один из них – молодой длинный немец с рыжими вихрами – на вопрос переводчика, при каких обстоятельствах он попал в плен, ответил, что его и товарища захватил русский солдат на уединенном фольварке, где они укрывались, собираясь переодеться в гражданское платье и пробраться домой.
– Спроси, где его дом, – спросил Лубенцов.
Оганесян спросил и услышал в ответ:
– Шнайдемюль.
Лубенцов вздрогнул. Это была удача. Он даже удивился, почему Оганесян так спокойно воспринял ответ немца. Ну да! Здесь кончался переводчик и начинался разведчик.
Отправив остальных немцев на сборный пункт военнопленных, Лубенцов при помощи переводчика стал подробно и дотошно расспрашивать немцев из Шнайдемюля.
Пленные показали следующее:
Город Шнайдемюль – польское его название – Пила – стоит на реке Кюддов. Через него проходят «имперская дорога № 160», ведущая к Балтийскому морю, на Кольберг, «имперская дорога № 104», которая через Штеттин тянется до Любека, в провинции Ганновер, и, чуть западнее, «имперская дорога № 1» – на Берлин и далее на Магдебург, Брауншвейг, Дортмунд, Эссен, Дюссельдорф, Аахен.
Немец с рыжими вихрами, оказавшийся шофером, особенно расхвалил эту последнюю «имперскую» дорогу.
– Эта дорога, – рассказывал он не без самодовольства, как построивший дорогу подрядчик при сдаче ее владельцу, – хорошо асфальтирована и весьма благоустроена. Она приведет вас в Берлин, прямёхонько к центру, к Александерплатц. От Шнайдемюля до Берлина – ровно двести сорок километров. Три часа хорошей езды на автомобиле.
Лубенцов не мог не улыбнуться при этих гостеприимных словах немца. Немец-шофер, почувствовав себя в родной стихии, закатывал глаза и продолжал восторженным слогом путеводителя:
– Дорога номер один – самая длинная в Германии и, кроме автострады, самая благоустроенная… Она тянется далеко-далеко, до самой границы с Бельгией…
– А сколько это? – спросил Лубенцов.
– Свыше восьмисот километров.
Лубенцов рассмеялся. Ему, дальневосточнику, показалось смешным это ничтожное расстояние. От границы до границы – восемьсот километров! Он вспомнил приамурские дали, где тысяча километров считалось рукой подать. Вспомнил он также и про «зеленую улицу» протяжением почти в четыре тысячи километров, о которой слышал вчера от генерала-танкиста.
– Ну, ладно, ближе к делу, – сказал он, наконец. – Пусть расскажут о Шнайдемюле.
Пленные начали рассказывать.
Город с востока и юга окружен полосой лесов «штадтфорст». Да, они знают, где находятся старые крепостные форты. Один, самый большой, расположен километрах в пятнадцати восточной города. Там же имеются траншеи. Пять километров южнее еще один форт – «Вальтер». Между фортами старые пулеметные точки, бетонные. Правда, они очень запущены, заросли травой и цветами, в них часто играли дети. Ведь границу отодвинули далеко на восток! Леса изобилуют озерами и впадающими в Кюддов речушками.
Пленные старательно нанесли свои данные на схему, подробно поясняя каждую черточку.
Что касается самого города, то это обычный город с казармами, лесопильными заводами, памятником Фридриху Прусскому, канатными фабриками, старыми кирхами. Один пленный живет на Гинденбургплатц, в центре, а второй – на Берлинерштрассе, на западной окраине. Там у них родственники, а именно…
– Понятно, – сказал Лубенцов. – Спроси их насчет реки, что за река. Ее придется форсировать.
Река Кюддов – небольшая, но довольно многоводная речка, приток Нетце, – омывает город с юго-востока и делит его на две неравные части: меньшую восточную, и большую – западную. Река спокойная, грунт песчаный, берега отлогие. Имеются купальни, лодочная станция…
– Ладно, – усмехнулся Лубенцов.
Один из немцев сказал:
– Может быть, здесь на почте найдется план города. Ведь Шнайдемюль центр здешнего округа.
План действительно нашелся, и в комнатах почтмейстера закипела работа. Топограф и чертежник сели размножать план города для полков. Оганесян переводил на русский язык названия улиц, площадей, промышленных и общественных зданий.
Лубенцов был доволен и с нежностью подумал о том неизвестном русском солдате, который захватил этих шнайдемюльских фрицев где-то в уединенном фольварке.
XVI
Через час позвонил начальник разведотдела армии полковник Малышев.
Узнав, что в распоряжении Лубенцова имеется подробный план города Шнайдемюль, полковник приказал предоставить по одному экземпляру плана тем дивизиям, которые будут осаждать Шнайдемюль совместно с дивизией генерала Середы. Лубенцов пошел в штаб, чтобы узнать, о каких дивизиях идет речь и где они расположены. Здесь выяснилось, что с востока Шнайдемюль будут атаковать части полковника Воробьева. Дивизия же Середы получила приказ обойти город с севера и занять позиции вдоль западных окраин.
Воробьевцы, как сообщил дежурный офицер, уже завязали бои к востоку от города. Действительно, вдали слышалась орудийная пальба и что-то полыхало на горизонте.
Лубенцова и Таню будет, таким образом, разделять осажденный немецкий город. Что ж, пустяки для любящего сердца разведчика!
Однако приказ полковника Малышева насчет передачи соседям плана города давал возможность встретиться с Таней раньше взятия Шнайдемюля. Ведь никакой беды не будет, если Лубенцов сам поедет к полковнику Воробьеву для вручения плана. Все-таки эта поездка казалась ему не совсем благовидной: ведь не будь Тани, он и не подумал бы сам отвозить план. Можно было Антонюка послать или кого-нибудь другого.
Генерал Середа был очень доволен, что его разведка «утерла нос» разведчикам Воробьева и теперь окажет им помощь.
– Приветствуй там Воробьева, – сказал Середа, усмехаясь и покручивая ус. – Спроси, может быть, ему еще что-нибудь нужно… Скажи, чтоб только покрепче блокировали немцев, а город мы возьмем!..
Лубенцов велел седлать коней, вынул из чемодана и надел «мирную» форменную фуражку с малиновым околышем и поскакал крупной рысью на своем вороном «Орлике» к Шнайдемюлю в сопровождении Чибирева. Вскоре всадники свернули на боковую дорогу и очутились в большом лесу. Лубенцов думал о Тане и о том, что только ее присутствие здесь способно умерить его досаду по поводу остановки у Шнайдемюля, в то время как другие дивизии и армии идут вперед, на запад, все ближе к Берлину, следуя за танковыми соединениями, крошащими немецкие укрепленные валы.
Дивизия полковника Воробьева славилась в армии своим наступательным духом. Она создавалась на базе пограничных частей, и ее командный состав был весь из бывших пограничников. Люди этим гордились. То была спаянная и сильная дивизия, стойкая в обороне и стремительная в наступлении. Сам Воробьев, старый чекист-пограничник, никак не мог расстаться с пограничной формой, с ярко-зеленым верхом на фуражке.
Воробьев долго рассматривал план города и фортов. О том, что ему везут этот план, он уже знал: в армии все узнается быстро.
– Ну, что же, спасибо, – сказал он. – Это штука неплохая. А Середе передай, чтоб покрепче стоял по западным окраинам, а я уж тут с моими пограничниками ударю…
Лубенцов улыбнулся: то же самое говорил и его комдив!
Разведчик пошел к своим здешним коллегам. Чибирев шел сзади, держа под уздцы лошадей. У разведчиков Лубенцов спросил, между прочим, о местонахождении их медсанбата. При этом он сослался на зубную боль и скорчил жалобную мину.
– Наш медсанбат здорово отстал, – пояснил он.
Усмехаясь своей уловке и избегая взглядов Чибирева, гвардии майор поскакал в медсанбат. Впрочем, Чибирев был, по обыкновению, невозмутим: он привык не задавать праздных вопросов и скакал рядом с начальником, как тень.
Медсанбат расположился в большой деревне, спрятанной в глубине шнайдемюльского «штадтфорста».
Весело, хотя и чуть смущенно, и на этот раз даже не глядя в сторону Чибирева, он спросил у проходящей медсестры, где он может найти капитана медицинской службы Татьяну Владимировну Кольцову. Сестра, увидев синеглазого улыбающегося майора верхом на красивом вороном коне, ответила кокетливо и с нескрываемым любопытством:
– Она недавно уехала… Что ей передать?
И, то ли не в силах совладать с желанием насолить другой женщине, то ли от стремления предостеречь симпатичного всадника, ядовито добавила:
– Она по вечерам часто уезжает…
– Понятно, – машинально сказал Лубенцов, все еще продолжая улыбаться.
– За ней приходит легковая машина…
– Понятно, – повторил Лубенцов, но улыбка сошла с его лица, и он осадил коня так, что тот встал на дыбы. Кивнув опешившей девушке, он помчался в обратный путь. Чибирев поскакал за ним, но вскоре отстал.
Немного успокоившись, Лубенцов придержал коня, похлопал его по шее и громко спросил:
– А ты-то, бедняга, чем виноват?
– …няга… оват… – отозвалось лесное эхо.
«Немецкое эхо, а по-русски говорит», – усмехнулся про себя Лубенцов.
На западе раздавался орудийный гул. Конь, услышав эти хорошо знаковые и мало приятные звуки, навострил уши и пошел шагом. Моросил не то снег, не то дождик, гнилой и мерзкий.
Лубенцов вскоре выехал на пресловутую «имперскую дорогу № 1», по которой теперь с грохотом двигались советские войска. Проследовал тяжелый артиллерийский полк, гудевший всеми своими машинами. Резво подпрыгивая, пронеслись противотанковые пушечки. Проехала саперная бригада со складными понтонами. Грузовики с гвардейскими минометами медленно прошли стороной. Люди смотрели на пробирающуюся по обочине дороги вымокшую и усталую пехоту с некоторой жалостью: дивизии, застрявшие у Шнайдемюля, казались всем обиженными судьбой.
К Лубенцову подъехал на машине какой-то майор-артиллерист. Он сказал:
– Вы что, у Шнайдемюля стали? Ну, будет вам морока, я думаю.
Увидев хмурое, расстроенное лицо пехотного майора, он по-своему понял его чувства и закончил даже как-то виновато:
– А может, нас на Одере задержат…
Лубенцов даже не рассмеялся этому своеобразному утешению. Потом артиллерист уехал, а Лубенцов отправился разыскивать свою дивизию. Навстречу ему попался лейтенант Никольский, мокрый, осоловевший. Он во главе связистов тянул дивизионную линию. Увидев Лубенцова, он сразу же выпалил новость:
– Знаете, товарищ гвардии майор, мы будем осаждать Шнайдемюль!..
– Знаю, – ответил Лубенцов. – Где штаб?
– Поезжайте по проводам, и они доведут вас до штаба.
– Мещерский вернулся?
– Вернулся и пленных привел.
Вскоре Лубенцов въехал в деревню. Здесь, на одной из улиц, он вдруг остановил коня. Он увидел дом, даже не дом, а большой серый кирпичный сарай, похожий на автомобильный гараж, – с такой же широкой двустворчатой дверью. В этой двери было окошечко. Вместо ограды, вокруг дома, далеко в глубину окружающих его огородов, тянулась колючая проволока в три ряда. Она была натянута на крепкие дубовые колья и переплетена между кольями вкривь и вкось. Вдоль всей этой необычной ограды на расстоянии десяти-двенадцати метров друг от друга стояли невысокие деревянные квадратные башни под треугольными крышами.
Огромный двор, обнесенный проволокой с башнями, был захламлен, завален навозом и обрывками бумаги. Все это вместе – серый дом без окон, двор, ржавая проволока и дозорные башенки – являло собой вид омерзительный и страшный.
Лубенцов сошел с коня, передал повод Чибиреву, а сам медленным шагом вошел в этот дом. На цементном полу лежала солома. Она лежала рядами, в ней еще сохранились вмятины от человеческих тел. На стенах были нацарапаны надписи на русском и украинском языках – душевные излияния обездоленных людей, полные отчаяния и надежды.
Нет, это был не концлагерь. Просто жилище русских военнопленных и рабов, пригнанных на полевые работы в деревню и поспешно угнанных незадолго до прихода Красной Армии. Это был не Майданек какой-нибудь, а обычный маленький лагерь для «восточных рабочих».
Самое страшное было то, что серый дом с его оградой и башенками стоял в ряду других деревенских домов. Справа от него тоже находился дом, но без проволоки, простой, выкрашенный белой краской домик с горланящим петухом во дворе. Слева стоял серенький домишко с занавесками на окнах. Правда, местные жители убежали отсюда. Но ведь они были здесь еще несколько дней назад, ведь они, эти люди, мирно сажали капусту и репу в огородах, прямо примыкающих к проволочной ограде! И напротив тоже стояли дома – просто жилые деревенские дома.
Лубенцов вышел из сарая, вскочил на лошадь и вскоре прибыл к разведчикам. Тут он снял «мирную» форменную фуражку с малиновым околышем, злобно сунул ее в чемодан, скинул шинель, надел пилотку, натянул ватную телогрейку, подпоясался ремнем, положил пистолет за пазуху и, оглядев разведчиков, выстроившихся перед ним во дворе, сказал:
– Ну, ребята, пойдем Шнайдемюль брать! Война продолжается. А то я все в разъездах – то в штабе армии, то с начальством, то бог знает где!
Оганесян тем временем допросил взятых группой Мещерского пленных. Людей из 73-й пехотной тут не было, однако он допрашивал немцев подробно, так как Лубенцов поставил ему задачу – уточнить группировку противника в крепости Шнайдемюль.
Наиболее ценные данные дал огромный грязный детина, оказавшийся ординарцем командира немецкого крепостного батальона. В городе, как он показал, засели: Бромбергское кавалерийское училище, 23-й морской отряд, два крепостных пулеметных батальона, с десяток батальонов фольксштурма, какой-то охранный полк и танковая часть.
При каждой фразе пленный охал, вздыхал, махал рукой, – на все он махал рукой, этот опустившийся, ни во что уже не веривший немец.
– Ах, да, – говорил он, – здесь был Гиммлер! – он махнул рукой и на Гиммлера, с миной, означавшей: «Что уж тут может поделать Гиммлер?» – Да, пять дней назад тут был Гиммлер, он назначил подполковника войск СС Реммлингера начальником обороны города, – немец снова махнул рукой: какого чёрта тут сделает Реммлингер?
– Почему же вы продолжаете сопротивляться? – задал Оганесян ставший уже стереотипным вопрос.
– Ах, да… – сказал немец и вздохнул. – Приказ есть приказ… – и он махнул рукой, на этот раз уже на себя и на своих товарищей, которых нацисты заставляют драться, хотя всякому понятно, что это уже бессмысленно.
Лубенцов велел Антонюку сообщить все данные комдиву и Малышеву, а сам пошел с разведчиками на передовую.
Противник находился на востоке – во второй раз за войну, – впервые так было под Москвой, когда Лубенцов выбирался из окружения. Вспомнив об окружении, Лубенцов снова подумал о Тане.
– Ты женат? – спросил он у старшины Воронина, молча шагавшего рядом.
– Нет, – усмехнулся Воронин, – не успел. Женюсь, как только возьмем Берлин и я домой вернусь.
– Уж так это срочно?! – насмешливо сказал Лубенцов. – А на примете есть кто-нибудь?
– А как же! – ответил Воронин. – У кого же нет на примете невесты? Вот приеду домой, расспрошу, конечно, как она там жила… М-да… У меня там разведчик есть, – он лукаво подмигнул, – сестренка, на заводе токарем работает… Она мне все про мою Катю пишет… Как она да с кем она… В общем, все…
– А это некрасиво, – сурово сказал Лубенцов. – Мало ли что на нее наклевещут, а ты сразу и поверил?
– Почему сразу? – ответил Воронин, несколько удивившись горячности гвардии майора. – Сразу только дурак поверит… – он помолчал, потом серьезно сказал: – Катя у меня хорошая… Я и не сомневаюсь… А у вас на примете есть кто-нибудь?
Лубенцов покосился на молча шагающего слева Чибирева и проговорил:
– У меня никого нет.
Неподалеку разорвалась мина. Лубенцов продолжал:
– Вот видишь? Рано насчет невесты загадывать.
Они вошли в деревню, на краю которой стояла одинокая башня. К чему построили здесь эту башню, неизвестно: то ли она красовалась в виде остатка далекой старины, то ли служила пожарной каланчой, – но Лубенцов сразу оценил ее выгоды и решил устроить здесь наблюдательный пункт командира дивизии. Он поднялся по винтовой лестнице и посмотрел в бинокль. Перед ним расстилался город, покрытый сизой дымкой сырого тумана. Мокрая красная черепица крыш, справа – вокзал, слева – бездымные трубы большого завода.
Лубенцов послал одного из разведчиков с донесением в штаб, а сам с остальными двинулся дальше. Они шли мимо окапывающихся подразделений, мимо только что отрытых позиций артиллерии, мимо установленных в овраге минометов, мимо дымящих походных кухонь. Солдаты всюду хлопотали, устраивались, жгли костры и, несмотря на страшную усталость после трех недель непрерывного наступления, ругали этот город, остановивший их движение вперед, на Берлин.
Пахнуло полузабытой за время наступления окопной войной. Разведчики шли по ходу сообщения, то переступая через спящего солдата, то перескакивая через земляной горб не вполне законченного участка траншеи.
Лубенцов, проходя вдоль фронта, беседовал с командирами рот и взводов, с солдатами – преимущественно с пулеметчиками и снайперами, с полковыми разведчиками, с саперами и артнаблюдателями, подробно расспрашивая обо всем замеченном, нанося данные на карту и схему наблюдения. Он старался все делать как можно более тщательно. На рассвете полки будут подняты в атаку, и следовало поэтому уяснить себе и обобщить систему немецкой обороны, расположение огневых немецких точек и инженерных заграждений. Кроме того, следовало забыть о Тане, и Лубенцов добросовестно старался забыть о ней. Правда, слушая командиров, он иногда ловил себя на том, что думает о своей «старой знакомой». В такие минуты он сурово хмурил лоб и вспоминал генерала Сизокрылова. Строгое, спокойное лицо члена Военного Совета всплывало в его памяти, и это воспоминание каждый раз подхлестывало его и заставляло сосредоточиться на одном – на своей работе.
Так он продвигался вдоль фронта дивизии с юга на север, и план города понемногу заполнялся различными значками, обозначающими немецкие пушки, танки, пулеметные точки, проволоку, минные поля.
О Тане ему все-таки пришлось вспомнить еще раз: в одной землянке, у щели с пулеметом, он натолкнулся на своего попутчика – «хозяина» знаменитой кареты, капитана Чохова.
XVII
Капитан Чохов очень удивился, увидев майора-«чистюлю» в ватной телогрейке с двумя гранатами на поясе, во главе дивизионных разведчиков. Еще больше удивился он, узнав, что этот майор и есть тот знаменитый, удалой, неизменно удачливый и бесстрашный Лубенцов, начальник разведки дивизии, о котором ему не раз уже рассказывали солдаты.
Чохов смутился. Смутился и Лубенцов, но совсем по другой причине: весь мир словно сговорился напоминать ему об этой Кольцовой! Он нахмурился и сказал:
– Вот мы и встретились еще раз! Ну, рассказывайте, что вы наблюдали у немцев…
Чохов сообщил ему в немногих словах все, что видел. Он показал на плане города – на лубенцовском плане, уже, к удовольствию гвардии майора, дошедшем до командиров стрелковых рот, – расположение замеченных им и его солдатами огневых точек.
Пока Лубенцов наносил на свою схему данные Чохова, капитан следил за гвардии майором. Правильный профиль с чуть-чуть вздернутым носом, красивые, теперь крепко сжатые губы, высокий, чистый лоб с русой прядью. В душе Чохова шевельнулось нечто вроде зависти – не к славе Лубенцова, а к его какой-то явственно ощутимой душевной ясности и отсутствию всякого подобия рисовки.
Лубенцов сложил схему и сказал:
– Пошли, понаблюдаем!
Один из разведчиков тихо и настойчиво сказал:
– Вам, товарищ гвардии майор, поспать надо. Вы которую ночь не спите.
– Правильно, – поддержал его другой. – Мы сами понаблюдаем.
– Да я же спал, – возразил Лубенцов.
– Когда? – спросил первый разведчик. – Не видели мы что-то…
– Я по дороге из штаба армии спал, – сказал Лубенцов и сразу покраснел, вспомнив, что тут находится свидетель его «дежурства» с Таней позапрошлой ночью. Он быстро добавил: – Я в машине, когда ездил с членом Военного Совета, дремал…
– Не спали вы, товарищ гвардии майор, – жалобно произнес разведчик с квадратным лицом.
– Брось, Чибирев, – оборвал его Лубенцов, – пошли. Пойдете с нами? – спросил он Чохова.
Чохов вышел вместе с разведчиками. Хлестал полуснег, полудождь «фашистский дождик», как называли его солдаты. Траншея перерезала холм, на восточном скате которого все остановились.
– Вот здесь удобно, – сказал Чохов.
Лубенцов посмотрел в бинокль и бросил Чохову с некоторым упреком:
– Далеко от немцев окопались…
В траншее сидели солдаты. Они разговаривали. Лубенцов прислушался. Черноусый старший сержант проводил, видимо, политбеседу. Он стоял у ручного пулемета, вглядываясь в серую пелену тумана перед траншеей, и одновременно говорил, время от времени поворачивая голову к внимательно слушающим солдатам:
– …Гитлер, значит, социалистом назвался, а хозяев и пальцем не тронул. Это, конечно, нам понятно: фашисты – цепные собаки капиталистов. Почему же все-таки Гитлер назвался социалистом? Потому что социализм идея правильная, передовая, она в крови у рабочих, рабочий человек от нее отказаться не может. И не пошел бы он за Гитлером, если бы не обман. Что правда, то правда, немецкий рабочий… того… дал себя обдурить этому бандиту. – Он замолчал, потом сказал с горечью: – Вот я шахтер. Ну, и в Германии есть шахтеры. И я все думал: как же немецкие шахтеры, горняки, допустили до такого страшного дела? Как это они пошли на нас, русских шахтеров? Как это они рубали уголек для тех заводов, что строили самолеты, юнкерсы, бомбившие мою родную шахту, где я работал всю жизнь и где рабочие – хозяева? Как их так обдурили? Вот, сознаюсь, не думал, что можно так облапошить шахтера! – Он помолчал, потом хмуро объяснил: – Шахтера – это я к примеру говорю… Рабочего, одним словом. И тут, конечно, надо проявить большое рабочее, советское сознание и понять, что к чему, чтобы не обозлиться на немцев вообще, на всех: и на тех, что охмуряли, и на тех, которых охмуряли… И товарищ Сталин нам об этом говорил всегда…
– Ваш? – вполголоса спросил Лубенцов у Чохова, одобрительно кивнув головой.
– Парторг Сливенко, – ответил Чохов.
– Правильно говорит, – сказал Лубенцов, хитро прищуриваясь. – Умница. Не то что некоторые другие.
Чохов покраснел: он прекрасно понял, что хочет сказать этим Лубенцов. Разведчик, понятное дело, вспомнил об их недавней стычке.
Сливенко между тем вдруг запнулся и умолк. Потом крикнул:
– Смотрите: немцы зашевелились!
Маленькие фигурки немецких солдат перебегали по железнодорожной насыпи.
– Сообщите артиллеристам, – сказал Лубенцов.
Чохов быстро пошел к телефону в свою землянку. Наша и немецкая артиллерия заработали почти одновременно. Дуэль продолжалась минут десять. Немецкие снаряды рвались несколько левее, но очень близко.
– Ложитесь! – сказал Лубенцов, не переставая наблюдать.
Он засекал по огненным вспышкам, по звуку выстрела и силе разрыва позиции и калибры вражеской артиллерии. В этом деле Лубенцов не знал себе равных – артиллеристы всегда консультировались с ним. Приглядываясь и прислушиваясь, он негромко говорил сам с собой:
– Так… семьдесят пять миллиметров… Хорошо… Еще одно того же калибра в створе между вокзалом и депо… Прекрасно. Ого, какая махина! Не меньше ста пятидесяти пяти миллиметров… Постой, постой!.. Она же… Ложись, ребята!
Он пригнулся. Вслед за отвратительным свистом позади траншеи разорвался снаряд. Захрустела и разлетелась на куски одинокая ольха невдалеке от землянки Чохова. Засвистели осколки и куски дерева. Лубенцов осмотрелся и увидел командира роты. Чохов стоял на земляном горбе, до пояса высунувшись из траншеи, и курил с таким независимым видом, словно ехал в карете. Лубанцов усмехнулся полунасмешливо, полуодобрительно и подумал: «Экий хвальбишка! А смел, ничего не скажешь!»
– Спуститесь пониже, – сказал он. – К чему рисковать зря?…
Чохов послушался.
Артиллерийская дуэль закончилась так же внезапно, как и началась.
