Текст книги "Звезда. Весна на Одере"
Автор книги: Эммануил Казакевич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)
«Мама ей нужна», – думал он.
Над городом вздымались ракеты, доносилось тарахтенье пулеметов. Была холодная ветреная ночь.
Генерал вспомнил солдат первой роты и грустно улыбнулся, подумав о том, что, вероятно, каждый из них тоже имеет какие-то сложные личные дела, но все эти дела отходят на задний план нынешней ночью перед боем, и главное в жизни все-таки тот факт, что они находятся в 240 километрах от Берлина, а другие дивизии с боями выходят на Одер.
Поздно ночью к генералу заехал полковник Красиков.
Ознакомившись с планом завтрашнего боя, он озабоченно спросил:
– Возьмете завод?
– Надеемся взять, – сказал комдив.
– Воробьев неплохо продвинулся, – не без лукавства сообщил Красиков. – Может быть, помочь вам корпусной артиллерией?
– Обойдемся, – сердито ответил генерал. – Помогите лучше Воробьеву…
Вскоре Красикова вызвали из штаба корпуса, и генерал остался в одиночестве.
На рассвете Середа вышел к офицерам из своей каморки. Он приник к стереотрубе, внимательно и долго вглядывался вдаль, потом произнес:
– Вот она, эта… этот городишко. – Оглянувшись и увидев, что все стоят, он сказал: – Сидите, всегда рады вскочить и бросить работу, бездельники!.. – Помолчав, он спросил: – Где Сизых? Ага, у Четверикова… – он посмотрел на часы: – Что ж, пора начинать.
XXI
Лубенцов, лежа с разведчиками в лощине среди колючего кустарника, вглядывался в низкие домики с палисадами, в наваленные правей штабели кирпича и металлического лома и в маячащие в дыму массивные корпуса завода. Слева лежала цепь стрелков, еле заметная среди кустарника. Мещерский и Воронин сидели на корточках рядом с гвардии майором.
Разведчики выглядели полусонными. В своих замызганных грязью плащ-палатках, мокрые и молчаливые, они казались неуклюжими, заспанными, не способными быстро двигаться и размышлять.
Гвардии майор, взглянув на них, сердито поморщился. Сам он находился в состоянии лихорадочного возбуждения. Он страстно желал поскорее покончить со Шнайдемюлем и двинуться на запад, к Берлину, с другими дивизиями, которые шагают по всем дорогам германской земли.
В 6.00 загрохотали орудия. В городе запылали дома. Столбы дыма и щебня вздымались среди корпусов завода.
Стрелки начали перебегать. Зачастил мышиный писк пуль. По ложбине прошли с носилками бледные санитары. Лубенцов посмотрел на часы. На тридцать третьей минуте раздался тот знакомый, радостный, любимый всеми солдатами прерывистый и задорный грохот – грохот «катюш», гвардейских минометов, который всегда вызывает в душе солдат удаль и чувство собственной неуязвимости.
То был сигнал к атаке.
Разведчики вдруг оживились. Сонливость их пропала сразу. Небрежным движением плеч сбросив с себя плащ-палатки, они остались в легких ватных телогрейках. Перепоясанные ремнями, на которых болтались ручные гранаты, они сразу приобрели тигриную повадку, какая и подобает разведчикам.
Лубенцов глубоко вздохнул, широко улыбнулся и сказал:
– Поехали.
Разведчики исчезли почти моментально в зарослях кустарника. Следом за ними поползли два связиста с телефоном и катушками провода. Катушка стала с визгом раскручиваться. Провод трепетал на грязной земле, ползя как будто нерешительно, затем напрягался, затем вдруг смело прыгал вперед, задевая мокрые ветки кустов.
Слева раздались крики «ура». Они казались совсем слабыми в шуме ветра и треске пулеметов.
Лубенцов внимательно наблюдал за подразделениями. Маленькие фигурки солдат перебегали, падали в грязь и снова бежали дальше. Вскоре эти фигурки показались уже за штабелями кирпича. Немцы опомнились и начали обстреливать из минометов и орудий наше расположение. Солдаты, однако, были уже далеко впереди разрывов.
Тут Лубенцов обратил внимание на провод. Провод остановился. Он лежал, этот провод, на земле, расслабленный и недвижимый, как будто мертвый.
– Нет, я пойду вперед, – нетерпеливо сказал Лубенцов Мещерскому. Как только полк займет крайние корпуса, делайте бросок к водокачке. Мы с Ворониным будем там.
И вместе с Чибиревым Лубенцов пошел по проводу.
Поле боя, если смотреть на него издали, кажется одной сплошной полосой, полная огня, пустынной и смертельной. Но стоит вам очутиться здесь – и вы увидите, что это весьма разнообразная местность, где растут деревья, стоят домики, амбары. Тут есть дороги, тропинки, овражки. Бывают тут минуты затишья, довольно длительные. Люди разговаривают и даже смеются, хотя очень редко.
Во время ходьбы квадратное лицо Чибирева с малюсенькими острыми глазками неизменно, как привязанное, колыхалось у левого плеча Лубенцова. В те короткие мгновения, когда Лубенцов приникал к земле, остановленный свистом снаряда, лицо Чибирева оказывалось все там же, у левого плеча.
Потому ли, что бой становился все ожесточенней, или потому, что Лубенцов с Чибиревым вступили в полосу особенно жаркой схватки, продвигаться становилось все трудней. Кругом гремело.
В кювете у дороги сидели человек шесть раненых и разговаривали между собой.
– Еще огрызается немец, – степенно сказал один из них.
Второй отозвался:
– Надеется на бога. Тут этих кирх понатыкано, как у нас на Кубани элеваторов…
Третий, пожилой солдат, возразил:
– Какой бог? Гитлер у них бог. На него и молятся, дураки.
Четвертый раненый рассказывал:
– У нас вчера в роте генерал был. Сам нас в атаку повел. Идет во весь рост, а нам велит пригибаться. Генерала, говорит, другого пришлют, а без солдат и новый не навоюет…
Уже совсем недалеко от водокачки, возле свежей воронки от снаряда, лежали убитые два связиста. Чибирев поднял телефон и катушку.
На водокачке Лубенцова встретили разведчики из группы Воронина. Они сообщили, что Воронин ушел вперед, а им поручил наблюдать отсюда. Вот они наблюдают и всё ждут связистов с телефоном, но не могут дождаться.
– Они убиты, – сказал Лубенцов.
Он забрался на башню и стал наблюдать за сражением. Ближние корпуса завода были заняты нашими солдатами. Сзади подходили еще цепи: видимо, Четвериков бросил в бой третий батальон. За главным корпусом собирались немцы. Они сходились сюда, пригибаясь к земле, по ходам сообщения. На длинной прямой улице возле главного корпуса показались четыре танка. Лубенцов передал по телефону о скоплении противника. Через несколько минут он с удовлетворением увидел, как по немецким танкам и пехоте ударила наша артиллерия. Один танк вспыхнул.
Скоро немцы поняли, какая выгодная позиция занята русскими наблюдателями на водокачке. Вокруг нее стали рваться снаряды. Она задрожала – вот-вот рухнет. Лубенцов приник к цементному полу, потом превозмог себя, приподнялся и вскоре засек своего противника; по башне била самоходная пушка; он увидел ее длинный ствол, торчащий из пролома домов.
– Самоходная пушка на углу Берлинерштрассе! – крикнул Лубенцов в телефон.
Через минуту возле самоходки разорвался один снаряд, а за ним второй. Лубенцов вытер пот с горячего лба и мысленно от всей души поблагодарил толстого подполковника Сизых и заодно комдива, давшего артиллеристу такой здоровый и полезный нагоняй.
Стало тихо. Бой переместился вперед. Когда подошел Мещерский со своими людьми, Лубенцов пошел дальше, взяв с собой Чибирева и Митрохина и захватив телефон. У Мещерского был свой аппарат.
Лицо Чибирева снова заколыхалось у лубенцовского левого плеча. Пройдя метров триста, они опять очутились в самом средоточии боя, среди заводских корпусов. Даже Чибирев, и тот ежеминутно шептал:
– Ложитесь, товарищ гвардии майор.
«Пока ты не забыл моего полного звания, можно еще идти дальше», думал Лубенцов, перебегая от укрытия к укрытию среди пулеметных очередей. Вскоре пришлось поползти. Надо было пробраться в четырехэтажный жилой дом: обзор из верхних окон этого дома был, очевидно, превосходный.
Наконец они заскочили в подъезд. Отдышавшись, Лубенцов толкнул дверь. Здесь оказалось обширное помещение с полками и широким прилавком магазин. У разбитой пулями витрины сидел немецкий солдат с окровавленной головой. Он был мертв, и его удерживал только подоконник, на который он склонился. Рядом с ним лежала кучка гранат с деревянными ручками и винтовка. Лубенцов подобрал несколько гранат. Митрохин и Чибирев сделали то же.
Они поднялись по лестнице вверх и вошли в квартиру четвертого этажа. Лубенцов посмотрел в окно и ахнул от восторга: перед ним была вся немецкая оборона как на ладони. Он быстро приладил телефон и позвонил. Мещерский немедленно отозвался с водокачки.
– Передай: скопление пехоты у заводоуправления, слева… По Берлинерштрассе, в ходе сообщения, немцы лежат… Убитые, что ли? Нет, накапливаются для контратаки… Здесь я остаюсь, объект шестьдесят пять, НП высшего класса! Шли ко мне людей…
Связь порвалась.
– Митрохин, – сказал Лубенцов, – беги назад, исправь по дороге порыв и веди сюда солдат.
Митрохин исчез, и спустя минут пять связь возобновилась.
– Четыре танка, – торопливо сообщил Лубенцов, – подходят по Кверштрассе. Еще три идут из центра города по Семинарштрассе. Вот они поравнялись с главным корпусом… Передай генералу: нужно атаковать на всех участках одновременно… Только так, понял? Одновременно! Они подбрасывают с других участков…
Снова порвалась связь.
Подняв глаза от телефона, Лубенцов увидел, что его ординарец ведет себя как-то странно. Он глядит в окно напряженными, слишком напряженными глазами.
Лубенцов тоже взглянул вниз и увидел приближающиеся цепи немецких солдат. Пулеметы захлебывались. Стреляли орудия. Все слилось в один нечеловеческий гул. Немцы поравнялись с домом, обтекли его и побежали дальше.
Шум боя явственно отдалялся.
– Наши отходят, – сказал Чибирев.
Внизу раздались немецкие голоса, потом они умолкли.
– Ничего, – сказал Лубенцов, – выберемся, – и добавил неопределенно: – Митрохин передаст…
Все возбуждение последних минут соскочило с Лубенцова. Надо было действовать расчетливо и хладнокровно. Он подошел к двери и прислушался. Тихо. Он вернулся к окну. Падал мелкий снежок. Возле дома приткнулась кирпичная бензобудка под большой желтой надписью: «Shell». В глубине двора, на деревянных стойках, стояли старые машины.
Мимо бензоколонки прошло человек сто немцев. Они взволнованно галдели и шли довольно уверенно, во весь рост.
– Ничего, – сказал Лубенцов. – Выберемся.
– Стемнеет – уйдем к своим, – сказал Чибирев.
Лубенцов возразил:
– К ночи наши сюда придут. Это место оставлять нельзя. Как стемнеет, устраним повреждение и будем корректировать огонь. – Улыбнувшись, он добавил: – Ох, и попадет мне от комдива за то, что полез вперед.
– Ш-ш-ш… – прошипел Чибирев.
На лестнице послышались шаги. До их этажа не дошли. В тишине пустынного дома Лубенцов услышал разговор немцев.
– Wo hast du diese Leckereien gepackt?
– Hier unten, im Laden.
– Dort liegt eine Lieche…
– Jawohl…[24]
Чибирев шепнул:
– Как бы они провод не приметили…
– Подумают, что свой, – сказал Лубенцов.
Шаги и разговор умолкли.
Оставалось одно: ждать темноты. Лубенцов снова начал глядеть в окно. Система немецкой обороны становилась все ясней. Немцы держались только на очень хорошо замаскированном маневре живой силой и танками. Едва наша атака на этом участке захлебнулась, немцы побежали по траншеям – а улицы были вдоль и поперек изрыты траншеями – куда-то на юг, на другой угрожаемый участок. Туда же, хоронясь за домами, спешили танки.
Время тянулось нестерпимо медленно. Чибирев неподвижно сидел на полу, обняв руками колени.
Поблизости от дома стали рваться наши снаряды – сначала правее, затем левее. Лубенцов незаметно задремал, несмотря на почти непрекращающийся грохот артиллерийского обстрела. Немцы, по-видимому, решили, что на этом участке снова начинается атака русских, и опять со всех концов осажденного города сюда начали сбегаться солдаты и собираться танки.
Лубенцов открыл глаза и с досадой смотрел в окно на все происходящее. Никогда он, как разведчик, не был в таком благоприятном положении. И он был бессилен что-либо сделать!
Вскоре опять стало тихо. Как только стемнеет, надо что-то предпринимать. Имелись три возможности: либо пробраться к своим, либо устранить повреждение провода и остаться здесь корректировать стрельбу, либо, наконец, просто ждать, ничего не предпринимая, – ждать прихода наших. От последнего варианта Лубенцов отказался. Поразмыслив, он остановился на втором.
Наконец стемнело. Лубенцов и Чибирев становились все сосредоточенней, все напряженней. Они молча смотрели друг на друга, пока лица не превратились в неясные пятна. В сгустившемся сумраке оба медленно встали, и Лубенцов сказал:
– Исправишь порыв – возвращайся. Если не найдешь второй конец – тоже возвращайся.
Чибирев ушел. Темнота все сгущалась. Некоторое время Лубенцов заставлял себя не притрагиваться к трубке. Он медленно сосчитал до пятисот. Наконец он взял трубку. Ни звука. Ничего похожего на какую-либо вибрацию. Чибирев не возвращался. Где-то заработал пулемет. Невдалеке раздалась автоматная очередь. И снова тишина.
Лубенцов поднялся, взял в руки провод и бесшумно стал спускаться по лестнице. Провод медленно полз в ладони.
Миновав распахнутую дверь магазина, Лубенцов вышел на улицу.
В это самое мгновение невдалеке грянули две длиннейшие автоматные очереди, раздался оглушительный взрыв гранаты, потом другой, испуганные возгласы немцев – и сразу крик. То, что это мог кричать только Чибирев, было ясно, хотя голос был уже не его, а совсем другой, не человеческий. Он выкрикнул одно лишь слово – родное русское слово в этой немецкой, полной трупов трущобе:
– Уходите!..
Лубенцов застыл на месте. Мозг работал с полной ясностью. Почему Чибирев кричит немцам «уходите»? И тут же Лубенцов понял, что крик Чибирева относится не к немцам, а к нему, Лубенцову. Он крикнул громко, с тем чтобы Лубенцов, который, по его расчетам, находился на верхнем этаже, его услышал. В этом крике не было страха – была отчаянная удаль и одно бесконечное предсмертное желание: чтобы Лубенцов услышал.
Автоматы застрочили бешено. Какая-то пушка выпустила будто с перепугу десяток снарядов, тут же в небо взмыли ракеты, и стало светло, как днем.
«К передовой нельзя, убьют». Лубенцов прыгнул в сторону, Забежал за угол дома, прополз возле бензобудки и юркнул во двор, в одну из машин. Посидев там минуту, пока не погасла серия ракет, он выскочил оттуда, добрался до забора, подтянулся на руках и перепрыгнул. Вокруг стоял невообразимый галдеж немцев. Лубенцов побежал по улице, перескочил одну траншею, другую, третью, ползком пробрался среди «драконовых зубов» противотанковых надолб, с разбегу, как кошка, одолел баррикаду, потом бросился к одной из калиток, открыл ее и вполз во дворик, полный голых клумб и деревьев. Здесь он отдышался и почувствовал, что правая нога ранена или ушиблена, хотя он даже не заметил, когда это случилось. Боли он тоже пока еще не чувствовал.
Он двинулся дальше и вскоре очутился перед глухой стеной полуразрушенного большого дома. Он пролез под железной решеткой ограды и, продираясь сквозь холодные и колючие кусты, набрел на дверь черного хода. Здесь уже было совершенно тихо. Только слышалось, как из желоба стекает вода. Ракеты взмывали далеко позади.
Он стал подыматься по лестнице. Правый сапог был полон крови.
XXII
В ту минуту, когда явился Митрохин с приказанием гвардии майора послать людей в объект 65, капитан Мещерский заметил, что наши отходят от центральных корпусов завода. Минут через двадцать положение стало совершенно ясным: Лубенцов с ординарцем были отрезаны от своих. Мещерский оцепенел и беспомощно огляделся. Разведчики молчали. Потом Митрохин начал подробно рассказывать, как было дело, и что говорил гвардии майор, и как они взяли гранаты в немецком магазине.
Мещерский смотрел на старшего сержанта с удивлением: как мог Митрохин говорить с таким спокойствием, словно рассказывал о каком-то обыкновенном боевом задании. Разведчики стали задавать ему разные вопросы, и он детально и толково отвечал им.
«Почему они так спокойны, так бессердечны?» – думал Мещерский, чувствуя, что сейчас заплачет.
Митрохин сказал:
– Окна в той комнате выходят на северо-восток… Место, правда, выгодное: все видать. Там бы пулеметик поставить, можно натворить делов. А гвардии майор что? Он и не в таких переделках побывал… Пересидит до завтра. Хорошо бы, конечно, дать огоньку вокруг того дома, чтоб немцы не лезли…
Услышав последние слова Митрохина, Мещерский ожил: действительно, неужели гвардии майор, которого ни пуля, ни мина не брали, погибнет в этом немецком городишке?
– Да, – захлопотал Мещерский, – пошли к артиллеристам договариваться!
Побежали к артиллеристам-наблюдателям. Командир дивизиона выделил целую батарею для создания отсечного огня на подступах к объекту 65. Артиллерист был очень удручен случившимся. Он хорошо знал Лубенцова, но отнесся к происшедшему не так оптимистически, как Митрохин и Мещерский.
– Опыт, конечно, дело хорошее, – сказал он, покачивая головой. – А мало опытных погибло?
С водокачки позвонил прибывший туда с пленными старшина Воронин. Он сообщил, что комдив велел Мещерскому явиться для доклада.
Мещерский быстро пошел к НП командира дивизии.
Выслушав доклад капитана, генерал сказал:
– Ну, что же, ладно, можешь идти.
– А как же гвардии майор, товарищ генерал? Может быть, разведрота попытается…
Генерал резко прервал его:
– Запрещаю!
Встретив жалобный взгляд Мещерского, генерал отвернулся и сухо сказал:
– Уложить в гроб десяток разведчиков – нехитрое дело. Можете идти.
О Лубенцове он не сказал ни слова.
Мещерский вышел, полный обиды и даже злости на комдива. Встретив напряженный взгляд ожидавшего внизу Митрохина, он махнул рукой.
Когда Мещерский ушел, генерал некоторое время сидел в одиночестве, потом велел подать машину и поехал на передовой наблюдательный пункт, к водокачке. Он поднялся по деревянной лестнице. Разведчики повскакали с мест. Генерал посмотрел на них очень внимательно. Лица у людей были хмурые, одежда – мокрая насквозь. Антонюк тоже был здесь.
– Бинокль, – сказал генерал.
Ему подали бинокль. Он поднес его к глазам и спросил негромко, ни к кому не обращаясь:
– Где тот дом?
Митрохин объяснил. Генерал долго смотрел на «тот дом», потом сказал:
– Что же вы? Угробили начальника? Ночью будете его выручать.
– Есть перебежчики, – сказал Антонюк.
Генерал ничего не ответил и начал спускаться вниз. Спустившись на две ступеньки, он остановился, обернулся и спросил:
– Что он передал по телефону?
Мещерский повторил то, что уже однажды докладывал генералу:
– Он сказал мне: передай генералу, чтобы атаковали на всех участках одновременно. Он очень настойчиво говорил мне это, даже несколько раз повторил. Потом связь порвалась.
Генерал пошел к своей машине, стоявшей неподалеку в овраге. Приехав к себе, он спросил, где находится Плотников. Сказали, что в политотделе. Генерал позвонил в политотдел:
– А Лубенцов-то…
– Я уже знаю, – устало сказал Плотников.
Генерал положил трубку и подумал о Вике. Вика очень любила Лубенцова.
Поздно вечером к генералу собрались дивизионные начальники. Они сели вокруг стола в ожидании распоряжений. Последним прибыл подполковник Сизых. Он остался стоять у стены.
Отдав распоряжения на завтра, генерал сказал:
– Артиллерия работала хорошо.
Сизых облизал сухие губы языком и только теперь сел. Генерал произнес:
– И разведка… тоже хорошо работала.
Антонюк, присутствовавший на совещании, вышел от генерала с каким-то неприятным чувством. Уж очень все жалели о Лубенцове, и хотя никто этого не говорил, но Антонюк ощущал разницу, которую генерал делал между Лубенцовым и им, Антонюком. Конечно, и Антонюк жалел Лубенцова. В конце концов гвардии майор был справедливый начальник и хороший разведчик правда, без специального образования. Антонюк – теперь он сознался в этом перед самим собой – многому научился у Лубенцова. Гвардии майор хорошо разбирался в самой сложной боевой обстановке и очень точно отсеивал правильные и важные данные от неправильных и маловажных.
Поехал бы Лубенцов в Москву – остался бы жив и здоров.
Оганесян лежал на койке, но, против обыкновения, не спал. Вызванный из роты новый ординарец, молоденький ефрейтор Каблуков, возился в углу, жалостливо косясь на чемодан гвардии майора.
Оганесян из-под полуопущенных век следил за вошедшим Антонюком. Майор уже приобрел знакомую Оганесяну начальственную сухость и важность.
Собственно говоря, Оганесян не мог пожаловаться на отношение к себе Антонюка. Антонюк был высокого мнения о знаниях переводчика и только изредка грубовато порицал его за «гражданскую лень». Однако Оганесян глядел теперь на Антонюка с безмерным озлоблением. Если бы именно не эта лень и нежелание осложнять и так достаточно сложную, как ему казалось, жизнь, он бы выпалил Антонюку все, что думал о нем.
Он бы сказал: «Не радуйся, голубчик! Не быть тебе начальником! Вечно будешь помощником! Слишком всем видна твоя надутая важность, твое вечное омерзительное желание продвинуться… Не радуйся, все равно пришлют из штаба армии другого!»
Он вполголоса ругался по-армянски и плакал. Ему казалось, что без Лубенцова невозможно жить. И он давал себе слово быть таким, как Лубенцов, – честным, прямым, опрятным, добрым и неутомимым.
«Конечно, мне это будет очень трудно, – говорил он себе, сжимая зубы, – но я буду стараться… И потом я вступлю в партию…»
На рассвете вернулись разведчики. Оставляя на полу грязные следы облепленных глиной сапог, они уселись на стулья, и Мещерский доложил Антонюку о ночном деле.
Они прошли довольно удачно, доползли до того дома. В самом доме они не были: там полно немцев. На обратном пути их обстреляли. Сергиенко ранен.
– Надо доложить комдиву, – сказал Антонюк.
– Он уже знает.
– Откуда?
– Он приехал с полковником Плотниковым на водокачку и там ждал нашего возвращения. – Мещерский помолчал, потом сказал, понизив голос почти до шёпота: – Когда мы подползли к белому домику, знаете, к проходной конторе, мы явственно слышали крик. По-моему, это кричал Чибирев.
– Конечно, Чибирев, – сказал Воронин, глядя в окно.
– Он, ясное дело, – подтвердил и Митрохин, тщательно скручивая большую цыгарку махорки.
Мещерский сказал:
– Он крикнул «уйдите» или «уходите». Кому он кричал? Нас он не мог видеть.
– Немцам угрожал, – предположил Митрохин. – «Расходись, мол, туды вашу…»
– Гвардии майора предупреждал, – сказал Воронин.
Кто-то из разведчиков вполголоса рассказывал:
– Немцы после этого крика очень всполошились. Нам часа полтора пришлось полежать, пока они угомонились. Ракеты жгли все время. Стреляли.
Зазуммерил телефон. Антонюк снял трубку. Его вызывал второй эшелон. Неожиданно он услышал детский голосок дочери командира дивизии. Она спросила, нашли ли Лубенцова.
Он ответил, что не нашли, и ждал, не скажет ли она еще чего-нибудь.
– У меня все, – сказала она, наконец, бессознательно подражая генеральской манере разговаривать по телефону, но, не сдержавшись, горько всхлипнула.
XXIII
Узнав, что в медсанбате был Лубенцов, Таня так откровенно просияла, что сестричка, сообщившая ей это известие, даже немного сконфузилась.
– Старый знакомый, – весело пояснила Таня. – Мы с ним случайно встретились на днях.
О том, что это был именно Лубенцов, а не кто-нибудь другой, легко было догадаться по приметам: широкоплечий, синеглазый и, как выразилась сестричка, симпатичный майор.
Однако по смущенному личику вострушки и по тому, как быстро майор уехал, Таня поняла, что разговор был нехороший. Она пристально взглянула на девушку и отошла с тяжелым сердцем. Конечно, как всегда в таких случаях, она стала уверять себя, что это даже к лучшему, и если он с первого слова поверит каким-то глупым сплетням, значит – бог с ним совсем.
И все же Таня несколько раз ловила себя на том, что она ждет кого-то. И в конце концов поняла, что надеется на вторичный приезд Лубенцова.
Между тем шли упорные бои, и в медсанбате все сбились с ног. Несмотря на это, Таня в промежутке между двумя операциями, ожидая, пока сестра обработает инструмент, как-то даже неожиданно для себя спросила у нее равнодушным голоском:
– Почему же майор не стал дожидаться?
Сестра ответила с деланным простодушием:
– Я ему сказала, что вы уехали… Он сразу ускакал, ничего не сказал. Просто повернул лошадь – и все. И ординарец за ним следом помчался.
Таня, рассматривая на свет ампулу с кровью для переливания, осведомилась еще равнодушнее:
– И не спросил даже, куда я уехала?
Сестра понимала, что именно это больше всего интересует Татьяну Владимировну, и хотела было ответить неопределенно: пусть помучается эта недотрога. Но, вдруг пожалев ее, сказала ласково:
– Не спросил ничего… И я ему ничего не сказала, даю вам честное слово.
В деревню въехали машины, прибывшие для эвакуации раненых. Таня пошла в госпитальный взвод и вместе с Машей осмотрела наиболее тяжелых, чтобы выяснить их «транспортабельность». Подошла она и к Каллистрату Евграфовичу.
– Вот вы и уезжаете, – сказала она.
Раненых осмотрели, и санитары начали их выносить поодиночке. Таня сбегала к себе, принесла кулек конфет из своего офицерского пайка и сунула «ямщику» на дорогу. Он смущенно отказывался, потом сдался и сказал:
– Ну, спасибо, товарищ капитан медицинской службы. Век вас не забуду.
В комнате было холодно от беспрестанно открывающихся дверей.
Таня сказала:
– Помните того гвардии майора, который ехал с нами вместе в карете? Он вчера тут был, в медсанбате…
Каллистрату Евграфовичу лестно было, что ведущий хирург сидит возле него и запросто разговаривает с ним на глазах у остальных раненых. Он спросил:
– Ну, как поживает гвардии майор? Хороший он человек, простои такой. А, между прочим, во всем разбирается. По-немецки как говорит, а? Здоров он?
– Здоров, – сказала Таня и тоже стала оживленно говорить о Лубенцове, словно она с ним виделась и долго беседовала. – Если он еще раз приедет, я ему скажу, что вы здесь лежали…
– А он приедет? – спросил «ямщик» и сам себе ответил: – Конечно, приедет… А то вы к нему съездите… Доставите человеку радость…
Таня покраснела и спросила, не нужно ли еще чего-нибудь Каллистрату Евграфовичу. Он попросил карандаш, желая «в дороге потренироваться, левой рукой пописать». Она дала ему карандаш.
Поддерживаемый санитаркой, он пошел к автобусу. Машины вскоре тронулись, а Таня все еще стояла, ей было грустно оттого, что Лубенцов больше не приедет. И вот теперь уезжал Каллистрат Евграфович – рвалась последняя, казалось ей, связь с Лубенцовым.
Маша после эвакуации раненых нашла Рутковского и сказала ему со злостью:
– Вы видели Кольцову? На нее же смотреть страшно, еле на ногах стоит! Вы бы хоть дали ей отдохнуть несколько часов. Безобразие!
На следующий день Рутковский приказал Тане отдыхать. Ока очень переутомилась, и все это заметили.
Оказавшись «не у дел», Таня все утро слонялась по деревне, не могла найти себе места. Потом она вспомнила совет «ямщика». «А почему бы действительно не съездить к Лубенцову?» – подумала она. Нет, она не будет перед ним оправдываться, она ни слова не скажет по поводу его подозрений. В конце концов это ее дело, где и с кем она встречается. Просто она узнала, что он был в медсанбате, и решила навестить его, поскольку он ее не застал.
Приняв это решение, Таня вдруг повеселела и почувствовала себя необычайно отважной и независимой.
Она оделась, привесила – для храбрости – маленький пистолетик к поясу и, покинув медсанбат, прошла лесом к дороге. Ее подобрал какой-то балагур-шофер, везущий «айн-цвай-драй», как он почему-то называл снаряды для пушек.
В штабе дивизии она завела осторожный разговор по поводу дислокации соседних дивизий. Начальник оперативного отделения охотно объяснил ей обстановку.
– Вот здесь наступаем мы, – водил он толстым пальцем по карте, здесь Середа… А здесь…
Дальше она слушала невнимательно, хотя подполковник пространно разъяснял ей ситуацию, сложившуюся на фронте. Она заметила себе, в какой деревне расположен штаб генерала Середы, и собралась было уходить, но ее задержал начальник связи, жаловавшийся на боль в раненой ноге. Нашлись и другие пациенты, и Таня провозилась до полудня.
Наконец она покинула деревню. Здесь ей удалось сесть в машину, принадлежавшую дивизии генерала Середы. Получилось очень удачно: машина шла в штаб. Таня спрыгнула посреди деревенской улицы. У одного из домов стояла эмка, и Таня подошла к шоферу, возившемуся у открытого капота.
– Скажите мне, пожалуйста, – сказала она, – где здесь помещаются ваши разведчики?
Шофер спросил:
– А вы откуда будете?
Она не знала, что ответить, но в этот момент из дома вышел высокий генерал в папахе, с черными усами. Увидев молодую женщину в длинной немецкой прорезиненной накидке, генерал Середа слегка удивился.
– Вы ко мне? – спросил он.
Она ответила:
– Я ищу ваше разведотделение, – и, храбро посмотрев ему прямо в глаза, сказала: – Мне нужен гвардии майор Лубенцов.
– Зайдите, пожалуйста, – сказал генерал, помолчав.
Она вошла вслед за ним в дом. Пройдя коридорчик, где при их появлении вскочил сидевший у окна солдат, они очутились в большой комнате. Здесь никого не было. На шифоньере стоял полевой телефон.
Генерал остановился.
– Гвардии майор Лубенцов? – переспросил он и, опять с минуту помолчав, пригласил: – Прошу садиться.
Она не садилась.
– Прошу садиться, – повторил он строго и начал рыться в планшете на столе, словно собирался именно оттуда достать гвардии майора Лубенцова.
Ей стало не по себе под его странным, внимательным взглядом, и она решила, что требуется дать кое-какие объяснения.
– Мы с гвардии майором, – сказала она, присаживаясь на кончик стула, – старые знакомые. Еще с 1941 года. Мы вместе выходили из окружения под Москвой. Товарищ Лубенцов был на днях у меня в медсанбате, и это, так сказать, мой ответный визит. Вы не беспокойтесь, я сама найду разведотделение. Прошу извинить меня. Я вас задержала.
Таня удивилась, почему упорно молчит этот такой внимательный генерал. Объясняя причину своего приезда, она смотрела на его планшет. Наконец она подняла голову и встретилась с глазами генерала. И вдруг увидела нечто такое, что заставило ее умолкнуть. Было что-то странное и тоскливое в этих умных зорких глазах.
Генерал сказал:
– Лубенцов, по-видимому, погиб. Это случилось вчера.
Зазвонил телефон, но генерал не снял трубку, и телефон все звонил и звонил.
– Как жалко, – сказала она.
Она все продолжала сидеть, хотя знала, что нужно уходить, пора уходить и нечего здесь сидеть, задерживать генерала. Но не было сил подняться и не было охоты что-нибудь делать. Даже просто встать со стула. Во всем доме царила тишина, только телефон настойчиво позванивал время от времени.
Она, наконец, поднялась, сказала «до свиданья» и вышла.
