Текст книги "Полковник не спит"

Автор книги: Эмильена Мальфатто

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

После тебя…

После тебя

мой первый мертвец

мой первый палач

я долго ждал землетрясения

на поверхности замерзшего озера

сначала лед хрустит у берегов

и в мгновение ока трещина пронзает все

заметив ее, вы понимаете, что уже слишком

         поздно

разлом слишком широк

он растет, удлиняется, заполоняет

все пространство

и в нем мерцает ледяная вода

то же самое

с трещинами души

после тебя, мой первый мертвец, павший

          в грязи

в этой ужасной войне

в этой абсурдной войне, чей смысл я до сих пор

годы спустя

не понял, зачем мы воевали

кажется, мы победили

вырвали

великую победу для

народа

но я уже не знаю, за что бился тогда

тогда я задавал себе слишком мало вопросов

но после тебя, мой первый мертвец

все сложнее и сложнее

залатать эту трещину

расколовшую мою душу

едва проснувшись, я чувствовал, как она

                                                         растет, а я

с каждым днем отрывался

от себя самого

словно плоть стала чужой

не от этого тела, которое больше

не мое тело

а нечто вроде

анатомического механизма, машины

но не я

потому что я сам остался

          в той грязи

рядом с тобой, мой первый мертвец

часть меня

не весь

в то время моя душа еще не

изошла трещинами

это было начало

Каждое утро в подвале уцелевшего здания в районе кожевников полковник входит в помещение, где дожидается сегодняшней работы. Так принято говорить: работа, и всем все понятно. Первый, кто отдает себе отчет, – это сидящий на стуле человек (если его еще можно назвать человеком, думает полковник. Он уже сломлен, и, похоже, с ним уже покончено). В подобные дни полковник почти чувствует облегчение, что не очень профессионально с его стороны. Хотя это гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Полковник часто размышляет над человеческой природой, которая обнажается в эти мгновения абсолютной наготы, когда с человека действительно сняли тонкий слой внешнего лоска – это можно назвать воспитанием, общительностью, любовью или дружбой. Такой лоск скрывает глубинную суть человека кровавого, его животную сущность, нутро – без него остается лишь органическая масса. Сорвите с человека кожу – и увидите нечто кровоточащее, ярко-красное, раздавленного червя, мало чем отличающегося от освежеванной собаки, как иногда думает полковник. Хотя, и тут он вынужден согласиться, часто финальной обработке предшествуют сюрпризы. Трус превращается в храбреца, а храбрец ломается и выдает всех своих, некоторые плачут и умоляют, другие не издают ни звука до конца. Последние – редкость, и полковник испытывает к ним нечто вроде уважения.

Конвойный молча стоит у него за спиной в глубине помещения, держась в стороне от круга желтого света, источаемого лампочкой под потолком. Полковник чувствует, что конвойному не по себе: тот пожелал бы оказаться в любом другом месте. (А разве сам полковник хочет быть здесь? Он уже не задает себе этого вопроса.) Полковник успел подметить, что конвойный утратил задор и рвение к выполнению работы, и складывается ощущение, будто одним своим присутствием он осуждает происходящее в подвале. Полковнику следовало бы написать рапорт и рассказать о своих наблюдениях генералу. Сомневающийся солдат – плохой солдат. Осуждающий – даже молча – солдат представляет из себя угрозу для всех. Полковник вспомнил развешанные по всем казармам плакаты времен Долгой войны: «Солдат! Сомнение – враг победы». За черными буквами юный военный возвел очи горе одновременно с усталостью, воодушевлением и даже каким-то прозрением. Продукт старого режима, чьи постулаты действуют по сей день. Полковник видел похожие афиши в Городе вдоль улиц-борозд и на стенах Особого отделения. Он не готов поклясться, но ему почудилось, будто на них изображен тот же солдат с тем же взглядом, устремленным в небо. Новый строй использовал старые плакаты, подумал полковник, на мелочах не приходится экономить, когда любишь позолоту с потолка до пола (вот еще один пример критического замечания в адрес нынешнего режима и начальства, и если бы полковник пораскинул мозгами, он бы понял: на подобное тоже можно донести).

Тем не менее полковник до сих пор не доложил о подозрительной нехватке веры у конвойного (да, подумал он, именно такие слова напрашиваются). Полковник сам не знает почему: возможно, его все меньше и меньше волнует происходящее. Каждое утро он вступает в световой круг крошечного подвального помещения и усматривает в спине конвойного это неуместное отношение, о котором следовало бы заявить: словно тот нарочно стоит в тени и пытается отмежеваться от работы. Однако полковник до сих пор не переступил порог мраморного Дворца, чтобы исполнить свой солдатский долг и положить конец затаившейся угрозе вместе с жизнью конвойного. «Сомнение – опасный вирус, распространяющийся среди людей и отравляющий победу». Однако (и у полковника нет никаких объяснений) каждый вечер он откладывает на завтра составление рапорта.

Вот и вы, Ихтиандры…

Вот и вы, Ихтиандры

мой худший кошмар

наихудший из всех

хотя я вас не ломал

не расчленял ваши тела

методично

как поступал со многими другими

как продолжаю поступать

ведь таково мое призвание

призвание не выбирают

от него можно отказаться

возразите вы

но после вас, Ихтиандры

что мне терять

ведь участь уже предопределена

ведь вы вернетесь меня мучить

бледные и разбухшие от мутной воды

такими я вас помню

такими вы являетесь за закрытыми

                                                        веками

в моей голове

если я вырву веки и глаза

         вы будете

по-прежнему здесь

вы кроетесь в уголках черепной коробки

вы моя бесконечная пытка

могли он знать в тот вечер, могли знать

тот адъютант

когда он сказал мне: твоя очередь, твой черед

опустить рычаг

мог ли он знать, что приговорил меня к вам

моим Ихтиандрам

и существуют ли другие Ихтиандры

         преследующие

его тоже

было бы справедливо

ведь именно он сказал мне в тот вечер

         твоя очередь

твой черед

идет война

и я опустил рычаг, и пробежала

         дрожь

свист

вокруг

всю воду пронзила волна

всю бесконечность до плоского горизонта

         болот

в которых мы

разложили

на весь тот день

разложили

длинный черный кабель

словно сеть, словно

мережу

чтобы ловить людей

чтобы поймать людей

врага, продвигающегося вглубь болот

и я опустил рычаг, и ловушка захлопнулась

         с вами

с вами, мои Ихтиандры

трясина омертвела

электрическая фея

а когда все кончилось, когда адъютант

приказал поднять

рычаг

со словами: солдат

вот

вот как торжествуют над врагом

то его голос

дрожал

и

вокруг все погибло

вы медленно плыли по воде

уже не убийственной воде

от которой разбухнут трупы

вы плыли на спине как

         мертвые рыбы

люди, мои солдаты, враги превратились

в Ихтиандров

сколько вас, я не помню

казалось, вы простираетесь до горизонта

вместе с вами в мережу угодили животные

чешуя, перья и даже

мелкие пушистые зверьки

в роковом месте в роковой момент

казалось, вы все плывете ко мне

вы плывете за мной

схватить меня

унести с собой

затем

утром

мы отправились вылавливать вас

мы дождались рассвета

потому нужно при свете дня

вас вылавливать, вас

         Ихтиандров

и выложить в ровные ряды ваши тела

между вами известь

песок

ровные ряды

плотные ряды

затем нужно снова расставить мережу

чтобы вечером новый адъютант

сказал одному из нас

твоя очередь

твой черед

и так далее

очередная победа над врагом

а утром – рыбалка, охота на Ихтиандров

лежащих ровными плотными рядами с другими

в строй

в линию

пока не получится дорога из тел

среди болот

куда ни глянь

пока вас не покроют

землей или бетоном

в то время

так методично строили

дороги

Конвойный еще молод, и ему часто повторяют, будто у него вся жизнь впереди, однако ему кажется, что он уже пожил с избытком. Но в армии не принято разговаривать на подобные темы – добрые темы, – и уж тем более такие мысли, как правило, несвойственны обыкновенному конвойному, чья должность раньше сравнивалась с адъютантом и чья участь едва лучше рядового. Улучшенная версия слуги. Слуга в форме, как иногда размышляет конвойный, а затем тут же вспоминает, что слуги тоже носят форму, правда черную, а не цвета хаки.

Подобные заурядные мысли-паразиты иногда приходят в голову конвойному, пока он стоит в стороне, чуть поодаль от светового круга в подвальном помещении, где творит полковник. Он гонит их прочь в те дни, когда чувствует себя солдатом и верит в символичность формы цвета хаки, красного берета, Отвоевания – во все то, во что верил, когда получил голубую бумагу с дорожной картой. На ней жирными черными буквами было написано «Приказ о Мобилизации» – с двумя заглавными, – чернила чуть потекли, но все равно чувствовался весь вес взывающей Нации, высота прописных букв, и он помнил великое ощущение, будто огромная невидимая рука поставила его жизнь на паузу: все, хватит, достаточно пожил, оставим все это на потом, жизнь – это на потом, если ты выстоишь и вернешься, на потом деревенские девчонки, солнце, мама, дом, теплый ветер, на потом – что вообще значит это «на потом», в этом выражении нет никакого смысла.

Другие дни, противоположные этим, случаются все чаще и чаще: конвойный впускает неуставные мысли-паразиты и даже испытывает какое-то удовольствие, почти надеется на их появление, потому что, когда его воображение устремляется к хроматологическому анализу униформ, ему удается сбежать отсюда, из подвального помещения, не смотреть на световой круг, творящего полковника, остальных – ассистентов, обучающихся стажеров и специалистов, наблюдающих и помогающих, – на все это скопление униформ, шевронов, погонов, гоняющихся за работой. Чем меньше в нас здравого рассудка, тем громче мы смеемся, и действительно: похоже, что с работой легче управляться в компании. Называйте это результатом тренировок или чем-то еще, но все постепенно втягиваются в игру, сосредоточившись на задаче, Высшей цели и Разведке, которая поможет уличить террористов: капелька зла во имя всеобщего блага (скажите-ка об этом допрашиваемому), все сплачиваются, чувствуют себя чем-то вроде братства – конечно, болезненного, но все же братства, где друг друга понимают с полуслова, где все знают: за пределами подвала никто не обмолвится о происходящем в световом круге, поскольку все повязаны.

Конвойный все время держится в стороне от светового круга (доступ к нему открывается только с определенного количества нашивок) и изо всех сил сосредоточивается на своем цветовом анализе, чтобы больше ничего не замечать. Особенно чтобы не видеть это – конвойный не может подобрать слово, хотя, конечно, понимает, что речь идет (речь шла) о человеке. Ему действительно приходится приложить немало усилий и распознать в этом человека, и именно поэтому в своих размышлениях он не находит другого слова.

Не замечать это и остальных вокруг вправду помогает конвойному держаться. Со временем он расширил область анализа и начал думать не только об униформах и цветах. Как-то он провел целый день, вспоминая девчонок из родной деревни, поскольку ему же придется жениться позже (когда это «позже»?), как только Отвоевание закончится, по возвращении домой и к прежней жизни, до голубой бумаги с жирными расплывшимися чернилами, до полученного в полдень письма, до того, как мать с подернутыми тенью глазами положила его на стол перед сыном, не сказав ни слова. Иногда он спрашивает себя: а удастся ли? И тут же прогоняет сомнения: возможно, потому, что как прежде никогда не будет, он навсегда останется пленником подвала и, несмотря на все усилия не глядеть, он всю жизнь будет видеть (это) в световом круге полковника (который работает). Иногда конвойный боится превратиться в этого излишне серого человека, способного вызвать у него сильную неловкость, физическую неловкость, и тогда конвойному кажется (он сам не знает, как описать это ощущение иначе), что его не существует на самом деле.

Недавно он понял, что не может запомнить лицо полковника. Конечно, он его узнаёт, распознаёт, незамедлительно реагирует, когда тот появляется (смирно), но затем он не в силах восстановить его черты, словно они ускользают, словно они сотканы из дыма. Как во сне – поскольку конвойному еще удается спать, – когда человеческие лица растворяются, хотя он с абсурдной, всепоглощающей ясностью знает, кому именно принадлежит тот образ. Еще одна мысль-паразит, думает он. Однако конвойный не может отделаться от опасения, что полковник в некотором смысле заразен. О подобных вещах не болтают, уж тем более в армии: попробуйте объяснить начальству, что старший по званию затуманивает людей и вещи вокруг, превращает мир в какую-то дымку, смягчает ход операции. За такое прямая дорога в карцер. Или на передовую. Или того хуже – в световой круг.

Однако конвойный ни разу не задумался перевестись в другое место. На нынешней стадии Отвоевания редкие смельчаки требуют перемен и протестуют. Рискнувшие сумасшедшие долго не протягивают, а в глубине души конвойный – трус, дорожащий своей шкурой. Даже несмотря на то, что ему все больше и больше кажется, будто он пожил с избытком.

Вы мне скажете…

Вы мне скажете

нужно различать

убийства на войне

и убийства ради убийства

по крайней мере, нам так говорили

         тогда

убитые на войне – это не преступление

солдаты

говорили нам

потому что вы убили во имя

высшей цели

во имя защиты Нации

во имя Победы

и в их голосе слышалась заглавная буква

которой не наделили слово жизнь

если мы не убьем, если вы не убьете

солдаты

говорили они

враг вас захватит

вас уничтожит

вас истребит

а вместе с вами нашу страну, наших детей

наших женщин

чьи тела, не забывайте, солдаты, чьи тела

принадлежат вам

вам одним

вам одним принадлежат тела наших женщин

никак не врагу

так они говорили, пока мы стояли смирно

или вольно, или заведя руки

за спину

как у пленников, только у тех на руках

путы

а нам даже путы не нужны

ведь мы сами, добровольно

         заводили руки

за спину

ведь с каждым убитым, как они говорили

без следа преступления, мы сами плели

себе веревки

я никогда никому этого не говорил

до вас, мои жертвы

мои палачи

ведь от вас я ничего не утаю

ведь вы видите мою душу насквозь каждый

                                                                  вечер

скажите-ка, есть ли там на что взглянуть

остался ли хоть клочок души

тук-тук

уже долгие годы она не отзывается на мой стук

и я даже не знаю, есть ли она там

но как о подобном заговоришь с кем-то

кроме вас

представьте такой разговор после

                                                    Долгой войны

невозможно

сомнение – враг солдата

высшее предательство

ну же, солдат

кто-то ведь должен убивать, чтобы его

не убили

чтобы сохранить Нацию

кто-то ведь выполняет грязную работу

пачкает руки

в

грязи, крови, кишках

дерьме

и после этого вы хотите

вы хотите

чтобы мы усомнились

невозможно, солдат

невозможно

подозрительно

после войны, после Ихтиандров, после

сетей

остается лишь тишина

и медали, ордена, пришитые к мундирам

из-под которых сбежали

души

золотые побрякушки на обездушенной груди

красиво смотрятся, пусто звенят

Тем утром человек, сидящий в световом круге, смотрит полковнику прямо в глаза (а в его состоянии держать веки открытыми – это уже подвиг, чудо силы воли, но он пристально смотрит на полковника). Он пристально смотрит на полковника, и в его взгляде ни следа обычной смеси страха и ненависти, свойственной загнанному в угол зверю, который таится от улюлюканья, как мыслится полковнику. Человек не привязан к стулу, поскольку в нем оборвалась всякая нить между телом и разумом и веревки уже не требуются. Этот мужчина поразительно умиротворен, и даже конвойный, держащийся вдали от светового круга в тени, видит в нем человека, а не это.

Полковник в ответ всматривается в глаза человека (в этот раз он не видит в них истерзанной собаки), и это отсутствие ненависти, странное умиротворение, настолько неуместное в световом кругу, ему невыносимы. Словно в этом спокойном взгляде, озаряющем изможденное лицо, таится провокация, вызов; словно изнуренный мужчина насмехается над ним; словно ему известно о ночных гостях. И полковник готов поклясться, что слышит его слова: «Ты ломаешь меня, но сам уже сломлен. Ты убиваешь меня, но сам уже мертв». Не подавая виду, поскольку полковник уже давно привык носить пепельную маску, он чувствует, как внутри просыпаются ярость и (что еще хуже) великий испуг. Окружившие его сотрудники ничего не замечают: они уже возбуждены в предвкушении крови. День едва начался, а смесь отвращения и опьянения уже ощущается в воздухе – снова закипают, горячатся те, кто может сотворить с этим человеком все что только захочется, да, все то же, великое пламя воодушевления, способное подавить исконное омерзение.

Глядя на человека, полковник думает: это посланник Ихтиандров, и эта мысль вдруг пауком заползает ему в голову, в тело. Полковник опускает глаза на свою грудь и обнаруживает там ночную рысь: она вернулась, несмотря на ранний час, несмотря на окружающих сотрудников. Рысь топчется на груди по кругу, укладывается, выпускает когти и разрывает плоть, впивается в полковника.

Снова тот же испуг, паук в голове, рысь на груди, и полковник приходит в еще большее бешенство, потому что знает, да, ровно в этот момент он абсолютно уверен, что человек напротив, этот человек с излишне умиротворенным взглядом, этот человек, которому изменила основополагающая, животная ненависть (ненависть необходима, солдат), именно он призвал рысь, а остальные, все те ночные гости, ему помогли.

И в то утро полковник режет, рубит, расчленяет гораздо яростнее, чем обычно. Спокойный человек не говорит ни слова, чему удивляются сотрудники в подвальном помещении. Они хотели бы возразить: весь принцип Особого отделения сводится к тому, что они задают вопросы, вырывают ответы (вырывать – самый подходящий глагол). Они не протестуют вслух, возможно, из страха начальства, возможно, из ужаса, испытываемого при виде полковника, но подспудно чувствуют: происходит нечто ненормальное и очень опасное. В подвале вокруг светового круга градус разгоряченного воодушевления падает, словно отлаженный механизм Особого отделения дал трещину.

И полковник режет, рубит, расчленяет часами, а умиротворение во взгляде человека напротив не ослабевает, даже когда он закрывает глаза от боли, когда их застилает красная пелена крови. Примагниченное к ним спокойствие не исчезает, по-прежнему ни капли ненависти, и с каждой минутой испуг и ярость полковника растут, с каждой минутой пушистая рысь вонзает железные когти глубже в грудь полковника, пока тот режет, рубит, расчленяет.

Он мог бы вырвать глаза мужчины, как и любую другую отделяемую часть человеческого тела, но нет, как ни странно, полковник их не трогает, словно боится к ним приближаться, словно хочет, чтобы эти ужасные спокойные глаза закрылись сами по свое, высвобождая его из плена. Полковнику кажется, что, если ему это удастся, пушистая железная рысь встанет и уйдет, позволив ему вновь дышать.

Все это время за его спиной вдали от светового круга конвойный мысленно проговаривает письма матери, полученные после приезда сюда, – единственное чтение, дозволенное солдатам Отвоевания, которое тем не менее проверяется цензорами. Они оставляют на листах черточки синих чернил, которые мерцают, словно звезды в бумажной ночи: «Мой сынок, дорогой, мне хочется думать, что у тебя все хорошо. Ты далеко, но здесь все помнят о тебе. – Материнские слова, пробивающиеся сквозь брызги цвета индиго. – Надеюсь, у тебя хватает носков. Каждый день я скучаю по тебе. Напиши ответ быстро, если сможешь. – Уютные банальности, а затем синева, синева, синева и снова синева, как морской прилив, серая лапа цензора поднялась над мелким почерком. – Целую тебя крепко-крепко. Твоя любимая и любящая мамочка». Поскольку это единственное чтение, доступное конвойному, он успел заучить письма наизусть и теперь мысленно повторяет их. Конвойному приходится прилагать немало усилий, чтобы сосредоточиться на материнских словах. Каждый раз, когда человек (уже превратившийся в это, в растерзанную собаку) громко кричит, конвойный сбивается и вынужден начинать сначала.

Неужели вы думаете…

Неужели вы думаете

будто мне не хочется

совсем

быть счастливым

чувствовать

жизнь

а не брести сквозь существование, словно

сквозь поле руин

я их видел слишком много

сотворил сам

столько, что моя душа стала

         похожа на них

вы скажете, вам все равно

я сам причина своего несчастья

и не существует правила, по которому

                                                             жертвы

должны сочувствовать

их палачу

много лет назад я утратил стремление

к сочувствию

к дружбе

к любви

к жалости

Генерал совсем не любит выходить из кабинета, где человеку его звания и телосложения уютно и комфортно. Конечно, он охотно отправляется на еженедельный смотр войск, но за пределами этой обязанности всячески избегает путаться с солдатней. Чаще всего он сидит за широким столом и иногда подолгу играет в шахматы против себя самого. Можно подумать, будто у генерала, командующего северными подразделениями и Отвоеванием, нет времени на подобные занятия, но у него есть. Он уделяет партиям много времени. Несколько недель назад командование Отвоеванием фактически перешло в руки его ревностного прямого подчиненного, у которого как раз нет времени играть в шахматы, поскольку наступление затягивается с каждым днем, хотя генерал утверждает обратное, отсылая в Столицу уверенные воодушевленные послания.

Однако генерал плохо чувствует себя в роли одинокого игрока в шахматы, заседающего в огромном мраморном Дворце. С некоторых пор – а именно с тех пор, как ревностный подчиненный перестал ежедневно перед ним отчитываться, словно решил все спустить на тормозах, – генерал иногда чувствует прилив тревоги, которая не растворяется даже при виде черно-белых клеточек. Если подумать – а сегодня генерал склонен поразмышлять, – все началось с того момента, как здесь появился полковник. После того раза его мало видели во Дворце, либо он действительно обратился в серую тень, заметив которую сомневаешься: а не приснилась ли она мне?

Не в силах сконцентрироваться на шахматной доске, генерал спрашивает себя: а вдруг во всем виноват полковник? А вдруг именно он приносит капельку невезения своим расплывчатым силуэтом, излишним молчанием и мрачностью, которая, словно ледяной туман, проникает под дверь? А вдруг именно он по-настоящему ответственен за застопорившееся Отвоевание, за угрюмое настроение генерала, за отвратительную погоду и даже за черного коня, угрожающего белому слону? Последнее особенно бесит генерала, поскольку он играет сам против себя. Тогда он передвигает ладью, потому что нужно как-то справиться с черным наступлением, как и здесь, в Городе, сдержать Врага, запутать его, установить контроль, уничтожить, покончить уже с сопротивляющимся правым берегом, покончить с Врагом, всех утопить до смерти в тяжелых илистых водах, на доске черный конь съел белого слона, прямо на глазах генерала, безликие солдаты исчезают в волнах, прекрасный сон, ему кажется, будто он ощущает грязь на берегу, запах тумана, утопленники, утопленники, утопленники, все уничтожены под водной гладью, а слон всё идет вперед, съедает черную пешку, всего лишь пешку, так мы не оттесним Врага, наступающую ночь, безликих солдат, генерал ставит себе мат – раз, два, ищет изъяны в своих рассуждениях и действиях противника, то есть в себе самом, а в его глазах тяжелые речные воды захлестывают шахматную доску, и он уже не знает, на что смотрит, острая боль пронзила правую орбиту, словно в нее вонзилась пика излишне яркого света, хотя в кабинете темно, кроме того, где-то в большом Дворце все время хлопает дверь, и стук пробуждает генерала, вытаскивает его из забвения, отрывает от фигурок, под гипнозом которых он находился до сих пор, генерал любуется доской и не видит расположения черных, белых, неразрешимая партия, как и все в этом чертовом Городе, говорит он, как и в этом бесконечном Отвоевании, хотя все уже должно было закончиться. И снова смутные черты полковника навязчиво лезут в голову, снова эта мысль, что он принес с собой беду.

Кстати, теперь, если подумать – раз уж генерал отвлекся, а шизофреническая партия не задалась, он спрашивает себя – зачем вообще нужен этот бедовый полковник, чем он вообще занимается в подвале, в районе кожевников, непохоже, чтобы от этого был хоть какой-нибудь толк, так как больше всего он сейчас нуждается в хорошем пинке, чтобы проснуться, решает генерал (какое ироническое замечание в адрес того, кто не спит), раз уж он не способен продемонстрировать результат, пусть Столица отправит другого специалиста, там-то полно кандидатов для допроса всяких вражеских ублюдков, думает генерал и ощущает прилив бодрости, чего не было уже долгое время.

С этой мыслью, глубоко вздохнув, генерал поднимает свое грузное тело и выходит из большого кабинета. В холле ни души. Слабый свет пробивается в высокие окна. Горчичный цвет, мандариновый цвет, охра, но эту охру, как и все остальные краски, быстро поглощает монохром, и весь Дворец погружается в равномерную серость, едва оттененную оранжевым – пестик шафрана, в мгновение ока поглощенный пеплом.

Генерал звонко шагает по мраморному полу. Обезглавленный бюст притягивает его взгляд: какое ужасное зрелище, генерал до сих пор этого не осознавал, словно статую командира оставили здесь в назидание, в напоминание всем, что люди, владыки, режимы проходят – всего лишь проходят – и рушатся и то, что случилось с ним, может произойти с каждым. Что даже генерал падет однажды, рано или поздно, в нем будет не больше жизни, чем в этой мраморной обезглавленной подставке, вот послание, которое, кажется, посылает ему увечный бюст, генерал пристально смотрит на него, не может оторвать глаз, его, словно магнитом, манит, сильными чарами, черной магией, охровой магией, мандариновой магией, шафрановой магией, серой магией, монохромной магией, дождливой магией, не позволяющей оторвать взгляд и повернуться спиной. И генералу кажется, будто бюст растет, увеличивается в размерах, покидает свою нишу – странная деформация материи, словно мрамор становится податливым, но при этом сохраняет каменную твердость, бюст перерастает нишу, помещение, заполняет собой все вокруг, приближается к генералу, собираясь раздавить всей своей каменной беспощадностью, и в этот момент генералу удается сбросить чары, оторвать взгляд, он бежит прочь из пустого холла и хлопает дверью большого кабинета.