Текст книги "Полковник не спит"

Автор книги: Эмильена Мальфатто

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Полковник не спит

Посвящается К., у которого не было призраков в глазах

Мне уготовано мрачное наречие смертников

с электрического стула

последние слова обезглавленных

существование – выколотый глаз

Услышьте меня: этот глаз вырывают

снова и снова

бесконечное харакири

Я разъярен при виде умиротворенного олуха

встречающего мои вопли

Арагон

Он был специалистом.

Пьер Мессмер об отправлении Поля Оссаресса в Форт-Либерти в качестве инструктора по «противовосстанческим техникам»[1]1
  Поль Оссаресс (1918–2013) – генерал французской армии. В 2000 году признал, что во время Алжирской войны прибегал к пыткам, после чего его лишили ордена Почетного легиона. – Прим. пер.


[Закрыть]

О вы все…

О вы все

ведь я должен обратиться именно к вам

кем нельзя пренебрегать

ведь теперь вы обратились в темных

         господ

моих ночей

ведь ваши тени и крики

пульсируют впотьмах

ведь Ихтиандры отобрали

         у меня сны

вы все, обращаюсь к вам

мои жертвы, мои палачи

я убил вас всех

каждого из вас: десять лет назад

десять дней назад

или сегодня утром

меня давно приговорили упорствовать

и убивать вас

каждый раз с очередным мертвецом

я увеличиваю срок моего

безапелляционного приговора

постоянство

постоянство

с которым вы, Ихтиандры

снова и снова плывете

в сероватой воде

плывете

с давних пор приплываете

         в мои кошмары

медленно раздвигаете камыши

протягиваете ко мне изможденные

         руки

разбухшие от воды

протягиваете руки, и ровно в тот момент

         всегда

я вас убиваю

снова

убивать мертвецов, убивать вас, снова вас

         моих жертв

ведь иначе нельзя, ведь я уже

         вас убил

ведь скоро вы убьете меня

Полковник приезжает холодным утром, и тут же начинается дождь. Наступило то самое время года, когда вселенная погружается в монохром. Серое низкое небо, серые люди, серый Город в руинах, серая широкая река и ее медленное течение. Полковник приезжает утром, и кажется, будто он явился из тумана – такой же серый, похожий на скопление бесцветных частиц, пепла, словно его породил этот мир, лишенный солнца. Призрак, думает дневальный, глядя, как полковник выходит из джипа. Конвойный встает по стойке смирно и мысленно проговаривает: полковник из тех людей, у которых в глазах погас свет. Он иногда сталкивается с такими на войне. Только красный берет напоминает, что цвета еще не исчезли.

Огромное конфискованное здание возвышается над холмом и служит теперь центром управления и домом старшим по званию. Бывший дворец времен бывшего диктатора, подчинявшийся бывшим порядкам. Сверху донизу он отделан с особой страстью ко всему, что блестит: мрамор, позолота на якобы ионических колоннах, огромные кресла с твердой, словно бетон, обивкой – для длительного дискомфорта гостей на приемах, которые, согласно этикету, должны всячески скрывать неудобство. В нише главного зала – обезглавленный бюст. Его не смогли сдвинуть с места, поэтому пришлось уничтожить изображение прошлого диктатора – того самого, которого во времена целого бюста никто не смел называть диктатором.

Полковник колеблется на пороге Дворца. Он уже здесь бывал? Он верно служил старому режиму, познал мимолетные почести в похожих декорациях: в те дни все статуи стояли целые во всех нишах всех дворцов в стране. Он колеблется, словно боится запачкать мраморный пол жидкой, почти кремообразной грязью, налипшей на ботинки. В этой скользкой и прозрачной грязи отражается внешний мир. Может, у него осталась капля застенчивости (или почтения?) к прошлому диктатору, которому он когда-то был верен, как и многие из тех, кто присутствует здесь, никогда об этом не заговаривает и делает вид, что забыл ту эпоху. Затем полковник расправляет плечи – приди в себя! – и следует за конвойным в большой кабинет, где заседает генерал, командующий северными подразделениями и Отвоеванием.

Возвышаясь над широким столом из красного дерева, генерал сосредоточенно срезает торчащие из носа волоски, щелкая серебряными ножничками и глядя на результат в зеркальце с ручкой. У полковника промелькнула мысль, что это дамское зеркальце, наверное, позаимствовано из одной из спален Дворца – реликвия власть имущих старого режима.

Он стукнул о пол правым каблуком, снял берет и вытянулся по стойке смирно, как того требует устав. Генерал нехотя отложил серебряные ножницы и взглянул на посетителя. Полковник показался ему посеревшим, словно из него вышла вся материя, словно контуры его расплылись в воздухе. Подобные наблюдения, как правило, несвойственны военным и уж тем более – генералам, командующим северными подразделениями и Отвоеванием, поэтому он прогнал их прочь и громко засопел, втягивая ноздрями срезанные волоски.

Что-то смущало генерала в человеке напротив. Его охватило странное чувство, похожее на опасение. Генерал никогда бы не признался, но в ту минуту он был рад огромной дистанции между ними, состоящей из мундиров, званий, начальства и даже этого широкого стола из красного дерева, который представлялся генералу чем-то вроде щита, защищающего от выдающегося человека.

Не говоря ни слова, полковник протянул приказ о назначении, увенчанный эмблемой с красивым золотым орлом. Генерал склонил кустистые брови над листом цвета слоновой кости, пробежался глазами по казенным строкам, излагающим в черных чернилах все могущество Столицы, что-то проворчал – может, дал понять, что ознакомился с информацией, или выразил недовольство, что его отвлекают по пустякам.

Да генералу и нечего было сказать: серый человек отправлен в Особое отделение – хорошо, ему все ясно. Однако он смутно чувствовал, будто должен произнести пару слов и как начальник одобрить приказ, хотя постановления Столицы на бумаге цвета слоновой кости ничуть не нуждались в его согласии. В конце концов генерал сказал: «Особое отделение, очень хорошо, там много дел». По-прежнему стоящий перед столом, неподвижный полковник кивнул. Генерал поднял нос в ожидании какого-нибудь уставного ответа, и полковник ответил: «Да, мой генерал», поскольку ничего другого не оставалось, но казалось, будто он уже покинул кабинет, погрузился глубоко в себя, в далекие края, где, как подозревал генерал, никогда не осмеливаясь озвучить эту мысль, было темно и обитали призраки. Вдруг ему захотелось лишь одного: чтобы этот странный серый человек вышел вон. Тогда генерал выпроводил его, махнув рукой, и оставил на попечение конвойному, который уже ждал у дверей.

Стоило только полковнику покинуть кабинет, как генералу почудилось, будто он снова задышал, будто за прошедшие минуты он, сам того не замечая, задержал дыхание, чтобы не дай бог не вдохнуть пепел, принесенный пришельцем. Теперь ему казалось, что в груди полегчало. Словно пытаясь разогнать монохромные частицы, оставленные полковником, генерал тряхнул головой, затем звучно засопел и вернулся к серебряным ножницам.

В наружной серости полковник брел за конвойным, ведущим его к офицерскому жилью – еще одно конфискованное здание, еще одна реликвия старого режима, правда поскромнее: без мрамора и колонн. Спускаясь с холма, полковник взглянул направо: внизу расстилался Город – то, что от него осталось. Некогда крупное поселение превратилось в поток магмы, скопление прежде организованной материи, которая целую вечность, а может, лишь последние несколько часов складывалась в бульвары, улицы, дома, где люди жили, ели, спали, ругались, занимались любовью и умирали. Только последний глагол отражает сегодняшнюю реальность, подумал полковник.

Конвойный отвел его в комнату. Пустующая спальня, в углу – железная кровать и тоненький матрас, расстеленный поверх. Оконные стекла особой толщины, из нескольких прозрачных слоев, сквозь которые искажается любой свет, любой врывающийся снаружи образ, отчего кажется, будто комнаты превращаются в аквариум, одновременно радужный и матовый, словно смотришь на мир сквозь лужу бензина.

Но полковнику все равно: он даже вздохнул с облегчением, убедившись, что будет жить один – единственная деталь, которая его волновала. Не произнеся ни слова, он окинул комнату взглядом, хотя окидывать было нечего. Конвойный неловко (ему тоже неловко) прочистил горло, издав звуки, походившие на трение наждачной бумаги. Он тщательно подбирал выражения, обращаясь к излишне молчаливому и отстраненному полковнику, пытался как-то заполнить пространство. Практически с извинением в голосе он произнес: «К сожалению, из-за шумного Отвоевания здесь будет сложно уснуть».

«Я не сплю», – ответил полковник.

О вы, мученики, являющиеся…

О вы, мученики, являющиеся

         мне во тьме

ведь я должен обратиться именно к вам

с кого же из вас начать?

Я опасаюсь ночи, как добыча —

         хищника

каждый вечер я гляжу на солнце

в надежде, что сегодня оно не упадет

за горизонт

оно одно держит вас на расстоянии

вас, моих мучеников, моих палачей

вас, моих терзателей

но каждый вечер оно заходит

падает, исчезает, и тогда вы оживаете

в моих глазах

за веками, зажмуренными

изо всех сил

вы являетесь, воплощаетесь

         впотьмах

в моей комнате

и я вижу вас сквозь

зажмуренные веки

кто из вас явится меня терзать

         этой ночью?

ты, Ихтиандр

самый первый

самый первый, кого я обратил в ихтиандра

и бросил в ядовитую

воду

в омертвевшую воду

ты, человек, чье имя я позабыл

но образ тела, сраженного

расчлененного

тела, которое нельзя назвать телом

ни на что не похожего

ставшего почти

смехотворным

гротескным

тело, которое нельзя назвать телом,

                                                        знаете ли

нужно напрячься, чтобы вспомнить:

                                                        когда-то

это был человек

личность

с чувствами

мечтами

и

драмами

кожа была кожей, а не

сплошной ссадиной

свежая рана, кровоточащая рана

сложно поверить, что способен вынести

                                                             человек

да вы и не поверите

сколько он может вместить боли

и страданий от страха

рвущейся плоти

я тоже раньше не верил, но теперь

         верю

я знаю, я видел

своими глазами

своими руками

ведущими руки других

         палачей

истязателей или

тех, кто

иногда берет дело в свои руки

ведь если хочешь что-то сделать хорошо

         сделай это сам

тот же принцип в пытках

в искусстве допроса

сломать человека

замучить

свести с ума

разрушить его тело

кожу

члены

зубы

ногти

знаете ли, это искусство

я остался простым ремесленником, но

         я знавал

эстетов

этой церемонии

режущих под музыку

таких не рвет вечерами

и глаза блестят, когда они выдирают

чужие глаза

я знавал таких, но не пополнил их ряды

простой ремесленник, а не эстет

хотя для тебя, Ихтиандр с растерзанным

         разорванным

разрушенным телом

это вряд ли

что-то меняет

и теперь твоя очередь пытать меня

ломать меня

каждую ночь

каждый вечер

твоя и твоих сородичей, моих жертв,

                                                        вас это

сплотило

хотя не все из вас мертвы

но все равно

за мной длинный список

черная сводка моей души

за которой вы пришли

спросите

к какому мертвецу, к какой жертве

к кому я должен обратиться первым

С первого появления в штаб-квартире, нависающей над Городом, который больше ни на что не похож, полковник каждый вечер слушает звуки Отвоевания. По ночам, в те застывшие часы, предваряющие его кошмары, которые ему не снятся, поскольку он не спит, полковник вслушивается в грохот разрушений. Все вокруг оглушительно гремит, свистит, взрывается, стучит, скрипит, пустеет, разлагается. Полковник даже благодарен громыханию, наполняющему комнату хотя бы на мгновение перед их приходом. Кажется, будто оно оттягивает их появление, будто великий грохот смерти снаружи охватывает все пространство, и для них больше нет места – хотя бы на краткий миг, словно они стоят на пороге и ждут неизвестно чего, возможно, что шум умолкнет, и ровно тогда они явятся. Полковник готов поклясться, что слышит их извинения: «Мы опоздали, нас задержали».

Полковник уже забыл, с каких именно пор перестал спать. После чьей гибели, после какого допроса, какой битвы, какого растерзанного тела. Ему чудится, будто все произошло постепенно. Напрягаясь и оглядываясь на прошлое (что дается со все бо́льшим трудом), он вспоминает детство, юность, поразительные сны, непохожие на борьбу, увлекательные, заманчивые, освобождающие от оков плоти – да, ему вправду казалось, будто на несколько часов он сбегал из собственного живого тела, улетал куда-то вдаль, а затем возвращался, словно некая волна мягко выносила его на берег. Он еще помнит то обволакивающее ощущение при пробуждении – ощущение, которое не посещало его уже долгие годы.

Поначалу он просто не мог подолгу уснуть и поджидал сон, как врага на равнине, как друга, который опаздывает на встречу. Но в те времена – полковник полагает, примерно к концу старого режима, – ему все-таки удавалось задремать, чаще всего к рассвету: он ворочался в слишком нагревшейся, липкой постели, пока на востоке не брезжил луч солнца, врываясь сквозь окно. Первый проблеск авроры. Тогда полковнику казалось, что на сердце полегчало, как будто свирепая, одновременно железная и пушистая рысь, сидевшая на груди, поднималась и уходила прочь на бархатных лапах. Всматриваясь в розоватый свет, полковник наконец закрывал глаза и на несколько часов, а иногда минут сбегал из собственного тела, добираясь до блаженного забвения сновидца.

Перестав спать вовсе, он обеспокоился. Он решил, что умрет. Ведь не бывает, не существует человека, который не спит. Но полковник не умер. Может, именно тогда он начал меняться? Уходить в себя, ощущать одиночество среди окружающих, даже оказываясь в гуще событий. Это значительно усложняет работу, потому что заниматься этим в компании – совсем другое дело. Уже сросшееся с ними чувство выполнения своего долга превращает каждого в надзирателя за соседом – надзирателя, высматривающего сомнения и вопросы, любое проявление духа перед растерзанными телами. Полковник больше не видит себя частью группы, не желает шутить с коллегами: оно всегда выходит вульгарно и наигранно, без капли искренности, но каким-то образом нужно излечить то легкое недомогание, которое невольно возникает, когда стремишься всем сердцем отдаться делу.

Но полковник не умер. Он не умер, и этот факт его даже разочаровал. Жертвы и палачи не позволяют ему так легко отделаться, ведь смерть длится всего мгновение, за которое она успевает войти в тело и прогнать жизнь. И та сбегает. Но пытки, предваряющие ее исчезновение, занимают целую вечность – полковник знает об этом не понаслышке, ведь существует целое искусство не дать умереть слишком рано, поскольку все может остановиться в одно мгновение, поскольку ничто уже не заставит страдать труп.

Он прекрасно понял, в чем состоит его наказание: бесконечная кара, приговор, вынесенный его жертвами, которые отказывают ему даже во временном забвении на несколько часов. Он должен всегда помнить и видеть перед собой тех, кого убил, кого продолжает убивать, поскольку с появления в Городе он продолжает свое дело – а что еще ему остается, спрашивает он себя, он ничего больше не умеет (так было назначено судьбой), поэтому каждое утро после бессонной ночи он продолжает: встает, надевает форму, красный берет, хватает ранец, выходит в наружную серость, ждет конвойного у джипа, чей мотор уже заведен – ведь нельзя терять ни минуты, впереди много работы.

Наверное, стоит начать с тебя…

Наверное, стоит начать с тебя

с тебя, мой первый мертвец

хотя твоя смерть вышла почти случайной

инстинктивной – называйте как

         хотите

ты был первым из серых людей

шла война, я был молод, слишком молод

я еще не знал, во что превратится

моя жизнь

иначе, поверьте, я бы предпочел сбежать

умереть, сраженный рукой другого

                                                        нуждающегося

но что хотите – существуют рефлексы,

                                                               инстинкт

выживания

существует ружье с застывшим дулом

ты появился передо мной в декорациях

апокалипсиса

ты был так же молод, как и я, твоя форма

была почти такая же, как моя

кроме шеврона – представьте, вот она

разница

между жизнью и смертью

тканевый шеврон

ничто

вот чем отличается враг

вдали, вблизи пушки выплевывают

         грохот

металлической смерти

и я уже несколько дней

         не замечал его

не слышал

поверь, оказавшись там снова, я бы предпочел

чтобы ты

ты стрелял

убил меня

чем медленно умирать

         и не дождаться

смерти

все никак не дождусь, с того мига

все эти годы

вечное чистилище

зал ожидания, населенный демонами

которых я сам

породил

которых мужественно творю

каждый день

с каждой раной, с каждым порезом, с каждым

ожогом

с каждым отданным приказом

я – человек, который роет могилу

сам себе

мужественно

долгие годы

и она наполнится их кровью

до краев, и каждый день придется

копать чуть глубже

чуть глубже

чуть ниже

иначе кровь польется через край

представьте эту бесконечную копку

а ты, ты, мой первый мертвец

в тебя я выстрелил почти нехотя

твое ружье было наставлено на меня

ты даже не успел возвести курок

как некоторые

а просто вцепился в металл

шел дождь, возможно, поэтому

ты не смог выстрелить

мое оружие не отсырело

мои руки не дрожали, я стрелял как

на учениях

как нас учили все те суровые мужчины

считающие нас недолюдьми, хуже

         ничтожеств

ты взглянул на меня, когда пуля пронзила

чуть выше желудка

цельтесь в живот, говорили они на учениях

ты и твои застывшие, словно в удивлении,

                                                                  глаза

и ты рухнул

сначала на колени, затем на спину

вокруг по-прежнему грохотали пушки

шла война

это не считается, скажут некоторые

ты не считаешься

шла война

убей или будешь убит

закон войны

да, только вот уже некоторое время ты тоже

возвращаешься

преследуешь меня

ты тоже бродишь в комнатах и коридорах

         впотьмах

твой застывший на мне взгляд

твое леденящее присутствие в моей кровати

         где одеяло

слишком коротко

для

нас всех

и для тебя, и для других

тоже

для вас всех

вас, моих жертв, и меня

слишком много

для одного одеяла

Особое отделение занимает весь подвал одного из зданий в районе кожевников на левом берегу широкой реки, вдоль русла которой еще уцелели кое-какие дома. Подвал – это прекрасное убежище в случае бомбардировок, хотя каждое утро полковник гадает, в чем именно состоит удача, если их погребет живьем под пятиэтажным завалом.

Чтобы добраться до района кожевников от Дворцового холма, нужно пересечь часть Города. Каждое утро полковник осматривает улицы, обратившиеся в пепел. По ту сторону холма раньше высились небоскребы, где жили студенты местного университета. По странной случайности, коснувшейся материи, бомбардировка обрушила все стены и сложила этажи: всякий раз полковник думает о карточном домике.

С тех пор как он оказался в Городе, дождь льет не переставая. Вода не препятствует операциям Отвоевания, но замедляет их. К счастью, она также задерживает Врага: ему теперь не продвинуться с правого берега – того самого берега, который, если смотреть из Дворца, ни на что не похож, словно там орудовал спятивший архитектор. Надо бы изобрести новую терминологию для разрушений материи, подумал полковник. Новые слова, способные описать полное уничтожение города, района, дома, человека. Как называется улица, в которой больше не узнать улицы? Это как с телом, которое больше не похоже на тело, но, к удивлению, полковник не провел эту параллель. Например, этот широкий бульвар, главная артерия левого берега, по которой каждый день едет его джип, превратилась в неумело проведенную борозду, вспаханную плугом смерти, а по обочинам – смесь бетона, металла, асфальта и человеческой плоти. Нечто выпотрошенное, словно кишки Города выпустили наружу, над землей надругались и опустошили – здесь больше ничего не вырастет, эта почва не познает урожая и жатвы. Когда джип, потряхиваясь, едет по улице-борозде, полковник выискивает слова, способные описать то, что он видит, и каждый раз раздражается, поскольку не находит ни одного подходящего.

После многочисленных актов насилия Врага и операций Отвоевания Город обрел новое лицо. Мирная урбанизация приобретает новые функции в военное время. Например, фонари, которые обыкновенно освещают улицы, теперь служат прекрасными виселицами. А так как они больше не горят (им просто нечего освещать), их новое применение пользуется популярностью. Хотя полковник знает по опыту: ничто не мешает повесить человека на работающем фонаре.

Пересекая Город каждое утро, полковник чувствует себя одновременно отстраненно и ясно. Он никогда не боится, даже теперь, пока джип едет по завалам улиц-борозд, избегая Вражеских снайперов. Наоборот, прямо сейчас полковник подспудно надеется на пулю, способную пробить плоть и кость, – ему бы хотелось, чтобы стреляли в голову, – на пулю, которая проложит внутри коварный и смертельный путь, оставив после себя пустоту, от какой не оправиться. Однако полковник никогда всерьез не задумывался о суициде – это не в его характере. Ровно так же он не рискует напрасно, не выставляет себя напоказ перед Врагом. Но каждое утро, когда джип благополучно равняется с дверью Особого отделения, полковник всегда немного разочарован.

Он спускается по ступенькам с острыми краями, которые ведут в подвал, и ему кажется, будто он углубляется в самого себя, словно с каждым шагом преодолевает еще один, более сокровенный и бесчувственный слой своего духа, сжимаясь наподобие улитки, чтобы отныне между ним и миром – между ним и людьми, которых придется сегодня ломать, – образовался панцирь.

Полковник не всегда был специалистом, как его называют теперь в некоторых почтенных кругах, произнося это слово с уважением, страхом и каплей отвращения. Долгое время он служил как остальные, возможно, чуть эффективнее, шустрее, смекалистее. В Долгую войну начальники ценили его именно за эти качества. Он еще не знал, что угодил в капкан, который никогда не разожмется и перемелет его ровно так же, как перемалывает других, всех тех, кто приказывает ему перемалывать. Может, именно здесь и кроется ответ. Прикажите военному выстрелить в цель – он подчинится, такая работа. Но у всех есть свой предел. Во времена Долгой войны многие отказывались от ихтиандров. Вытаращившись, солдаты шарахались от подобных заданий. Полковник тоже широко раскрыл глаза. Но не отступил.

Теперь он специалист. Тот самый специалист, говорят некоторые, будто он единственный в своем роде. Нет никого его уровня, чтобы провести деликатную операцию. Или разоблачить сеть разведчиков. Или сломить человека. Действительно виртуоз, кивают начальники, когда представляют его важным шишкам нового режима, а те горячо пожимают полковнику руку, стараясь избегать взгляда. Возможно, они боятся увидеть там призраков.

Полковник вправду пользуется уважением среди начальства – ровно так же было при старом режиме в окружении бывшего диктатора. Один раз, всего раз полковник лично встретился с ним – с тем, кого называли Отцом, Защитником нации. Перед ним предстал постаревший, уставший мужчина на грани смерти, утянутый в слишком узкую блестящую, словно у персонажа оперетты, форму, золотые пуговицы которой грозились разлететься по комнате с каждым вдохом, с каждым выпячиванием живота. Смутное ощущение подделки и лицемерия – вот что осталось полковнику от единственной встречи с человеком, которого десятилетиями почитали как Бога в стране, где он обратился в дьявола для следующих поколений. Полковник с большой настороженностью относится к взаимозаменяемым правителям.

Он пережил смену режима, чистки, суды, поскольку без его таланта не могли обойтись, а возможно, и потому, что он никогда не был истинным придворным и уже давно посерел, превратился в невидимку, сливающуюся с пейзажем. Кому придет в голову увольнять тень?