Текст книги "Полковник не спит"

Автор книги: Эмильена Мальфатто

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

За моей спиной шепчут, будто я всего лишь…

За моей спиной шепчут, будто я всего лишь

         серая тень

это правда

и я уже привык

я отказался от мира живых

я еще не принадлежу миру мертвых

я из мира теней

а вы – мой народ

вы, мои тени

мои ночные гости

уже с давних пор вы мой народ

после Долгой войны

я обратился в тень

уже тогда вы, Ихтиандры, и ты

мой первый мертвец, рухнувший

навзничь

и вы, все те, кто последовал за ним

в этой чудовищной войне

уже тогда вы были моим тайным народом

хотя в ту пору мне иногда удавалось

         еще

спать

сбежать от вас

на пару часов

хоть что-то

пару часов свободы

забвения

вдали от ваших пустых глазниц

         от ваших лиц

из пепла

вдали от моих воспоминаний

уже давно я отказался

         от забвения

вы стали моим народом, и каждый день

в подвальном помещении

или

в других местах

на самом деле неважно в каких

я пополняю ваши ряды

расширяю их, множу

вас, людей подвалов

вас, армию теней, которая пожирает меня

каждую ночь

это похоже

на некое долгое истязание

утонченное

истязание истязателя

его же руками

преследование преследователя

каждый день в подвальном помещении

я смотрю на человека в световом круге

в излишне яркам свете, от которого щиплет

         глаза

у меня, кому больше не полагается

свет

я смотрю на этого человека

на очередного новобранца

на того, кто станет моей тенью

кто отягчит мою тень и поступь

тень до безумия тяжела

в это трудно поверить

но разве вы не замечали

когда солнце падает за горизонт

длинная тяжелая тень на стене

прилипает к вашим ногам

ее тяжко тащить за собой

и стоит обернуться

вы ее не узна́ете

потому что она показывает ту вашу часть,

                                   которую вы не хотите

видеть

сторону тени

но я смотрю на нее, ищу глазами

я ее знаю

каждый день я без устали ее взращиваю

подкармливаю

и преуспел настолько

что теперь

когда я бреду вдоль стен

чудится, что моя тень поглотила город

После встречи с обезглавленным бюстом генерал перестал играть в шахматы. Он никому не рассказал о том, что произошло в большом холле. Да и кому он может поведать о подобном? Ему кажется, что Дворец опустел. Шаги на мраморном полу разлетаются гулким эхом по коридорам, в которых генерал не встречает ни души. Словно Дворец обратился в призрака. Где они, все эти торопливые военные, чуть ли не бегом мчащиеся на звуки его поступи в большом холле? Генерал теперь избегает то помещение. Ему приходится его пересекать, но он смотрит в пол, а главное, никогда не поворачивает голову к нише, где восседает обезглавленный бюст из безжалостного камня, который следит за ним своим каменным взглядом – это точно, и тем не менее, повторяет себе генерал, он не сошел с ума, однако все равно чувствует тяжесть этого взгляда, словно затаившуюся угрозу, и он почти уверен: стоит повернуться к бюсту, как тот снова вырастет, увеличится, вырвется из мраморной оболочки, заполнит холл и раздавит его, маленького дрянного генералишку, раздавит своим весом.

Перемещения по холлу превратились в болезненное мучение, и генерал решил спать в большом кабинете, где в воздухе повисла сырость и пахло как перед дождем. Так, подумал он, не придется пересекать широкий, излишне пустой холл. Возможно, без этой пытки, совершающейся дважды за день, к нему вернется страсть к шахматам.

Генерал так глубоко погрузился в собственные мысли, в свои опасения и страх мрамора, что не заметил тишины, охватившей Город несколько дней назад. Бомбардировки почти прекратились, словно у солдат утратилась необходимая для сражений сила духа. Никто не известил генерала, даже его подчиненный, все менее и менее ревностный. Лишь отдаленный грохот по-прежнему раздавался, и шепот дождя не утихал ни на минуту: казалось, будто он растворил людей и оружие в бесформенном и хлипком тумане.

С тех пор как ревностный подчиненный перестал рапортовать, генерал утратил понимание, куда движется Отвоевание, – это нужно признать. Он также потерял всякий интерес к происходящему. Словно все то, что поддерживало его до сих пор – Победа, Высшая цель, защита Нации, – все это наконец явило свое истинное лицо, сущность карточного домика, иллюзорной и хрупкой конструкции, рухнувшей с первым порывом ветра. И снова мимолетный образ излишне серого, излишне расплывчатого полковника (это все по его вине) потревожил воображение генерала, который не мог не думать о прежних временах. Но и в этот момент ушедшая эпоха показалась ему такой далекой и смутной, словно он смотрел на воспоминания сквозь стекло, усеянное каплями дождя.

С тех пор как я приехал сюда…

С тех пор как я приехал сюда

в этот туманный город

мне иногда кажется, что я наконец-то нашел

                                                               место

где могу осесть

с тяжелым багажом моего прошлого

последняя остановка

и лучшего места

не придумаешь

настолько эти призрачные края

похожи на мою собственную тень

даже этот неутихающий дождь

кислотный дождь

растворяющий

рассвет заставляет себя ждать

все дольше с каждым утром

я поджидаю золотистый свет

золотистый – громкое слово, тут лучше

                                                          сказать

серый

сероватый

но это по-прежнему свет

это лучше, чем ничего

с каждым утром все дальше ждать

на пару минут запоздание

в потрескивании дождя

здесь бессолнечные края

похожие на мою душу

лучше места не придумаешь

а вы, мои тени, мои мученики

мои палачи

вы здесь дома

вам будет проще забрать меня

          с собой

иногда с рассветом в утренней

серости

я с трудом вижу себя в зеркале

я сливаюсь со стенами

становлюсь почти

прозрачным

смутным, смутным, смутным

человек без плоти

неужели вы выпили всю мою сущность

          длинными ночами

я бы поверил, что человек вроде меня

истязатель, палач, гонитель

ревностный исполнитель

специалист

носит отметину на лбу, на лице

стигмат убийцы

я еще помню, в те времена, когда

я еще спал

когда

вы еще не овладели

моими ночами

я смотрел на себя по утрам

в зеркало

и в то время свет казался

          мне еще иногда

золотистым

я всматривался, выискивал в чертах

лица

пятно

изъян

клеймо истязателя

но нет

наоборот

каждое утро отражение было более гладким

          более ровным

и только потом

я начал осознавать

щуриться, чтобы отличить себя от стены

отмежевать от сероватого света

мне чудится, будто этот процесс ускорился

здесь

под этим дождем, кислотным дождем

растворяющим

сама вселенная обесцвечивается, теряет

          свою суть

как и они, противники, враги

с которыми мы даже больше не сражаемся

потому что люди утратили плотность

и оружие

не бывает пушки без металла

она ни к чему

не пригодна

пустой снаряд

пуля небытия, семь граммов шестьдесят пять

          небытия

попробуйте выстрелить в призрака

и в материю этого города

          в эту измученную материю

которая меня заворожила

поскольку, наверное, напомнила сломленное

                                                                     тело

человека

иногда чудится, будто эта материя

стала дымкой, туманом

такой плотной

что, если бы я спал

я бы точно подумал, что я

во сне

В конце дня, который ничем не увенчался в районе кожевников, полковник отправился во Дворец. За последнее время у него значительно убавилось сотрудников. Можно сколько угодно затягивать работу в световом круге подвального помещения, однако чувствуется: все замедлилось. Полковник считает, что причиной всему непреодолимо застопорившееся Отвоевание, о чем никто не говорит, но каждый прекрасно понимает. Полковник думает: так случается со всеми режимами. Никто не озвучивает то, что известно всем. Он уже наблюдал подобное, знает принцип. Грохот пушек уже не раздается над Городом без перебоя, как в первый день, когда он превращался в фантастический гул оружия, мертвецов и руин. Однако напротив, у Врага, тоже тишина. Там тоже все умолкло. Словно больше нет никаких воюющих сторон, словно воля к битве сошла на нет.

Кажется, только конвойный сохранил кое-какие цвета в этом мире, который постепенно утратил все краски. Его щеки иногда (лишь иногда) розовеют по утрам. Но вечером, после дня, проведенного в подвальном помещении, они становятся серыми, словно часть униформы (такие щеки – уже часть униформы, думает полковник).

Кроме того, в подвальном помещении по-прежнему появляются люди, перевоплощающиеся в это (истерзанных людей-собак), хотя подобное случается реже. Некоторые из них, несмотря на давшие трещину тела, источают на удивление изумительные цвета: по крайней мере, так кажется полковнику, он иногда замечает в их измученных лицах яркие красные, синие и желтые краски. Вырывающиеся лучи света. Словно закаты из давних времен, подумал однажды полковник, как вдруг, мимолетно, едва уловимо, ему явилось далекое видение из эпохи до Долгой войны и ихтиандров, и оно не было серым. Полковник силился удержать его, но оно тут же исчезло.

За дни, проведенные в подвале, ему, к счастью, не пришлось иметь дело с другим человеком с излишне спокойными глазами. Полковник овладел собой. Работал хладнокровно, эффективно, как подобает специалисту, кем он и является, в плотном кругу сотрудников, с плотным воодушевлением группы, с плотным телом группы, которое чуть перевешивает молчаливость полковника. Тем не менее уже было сказано: у него значительно убавилось сотрудников, поскольку Отвоевание, как и все вокруг, увязло в тумане.

Однако отдаленное (осуждающее, снова думает полковник) присутствие конвойного за пределами светового круга по-прежнему его смущает. Словно пылинка в уголке глаза, камешек в черепе. Тем вечером, который ничем не увенчался в подвальном помещении, полковник переступил порог мраморного Дворца, чтобы подать рапорт генералу (твой долг, солдат): в конце концов, почему его должны заботить последствия для конвойного? И полковник вошел в холл.

Громадное помещение показалось ему на удивление безлюдным: не только лишенным всякой суеты, а вообще опустевшим, вакуумным, словно больше никто и ничто не могло проникнуть сюда, словно обезглавленный бюст (полковник взглянул на нишу, в которой на этот раз ничего не шелохнулось) вобрал в себя все предметы и энергию этого места – да, именно так и подумал полковник, после чего замер среди позолоты, мрамора и колонн.

От этой мысли становилось все сложнее избавиться, поскольку ему не встретилось ни души: ни офицера, ни караульного у генеральского кабинета – Дворец превратился в пустыню, из которой все сбежали, и полковник слышит лишь собственные шаги и непрестанную трескотню дождя, странным эхом (слишком громко, думает он) разлетающуюся по коридорам. Добравшись до двери в большой кабинет, полковник прислушивается, и ему кажется, будто плеск усилился, будто на него вот-вот обрушатся ужасные водопады. Полковник осторожно приоткрывает дверь, и ничего не происходит.

Поначалу огромный кабинет выглядит пустым. Свет горит, но все помещение погрузилось во мрак, словно тьма изменила своей сути и состояла теперь из плотной материи, стала каменной – с такой не справится ни одна лампочка в мире – потребуется световой клинок или световой нож, чтобы прорезаться сквозь нее и увидеть что-нибудь. Полковник замер на месте, осмотрел стену за столом вдоль и поперек, как вдруг заметил нечто продолговатое под коричневым одеялом. Генерал потянулся и, отпихнув одеяло, сел на раскладушке, и двое мужчин обменялись взглядами в сером мраке.

Полковник не уверен, что генерал узнал его, и даже забыл встать по стойке смирно, а тот, напротив, похоже, не обиделся, хотя, возможно, и вовсе не заметил: казалось, он смотрел сквозь полковника. Вдруг генерал поднял правую руку, показал на точку над головой полковника и заговорил загробным голосом, голосом сталактитов: «Вот откуда она течет». Сначала полковник не понял: он задрал голову, и ему в глаз попала капля, холодная дождинка, подобная тем, что снаружи, только здесь, в большом генеральском кабинете, находящемся на первом этаже, над которым высятся другие помещения, такого быть не может, однако нет, тут идет дождь. «Идет дождь», – повторяет генерал, поднимая дрожащий палец к протечкам на потолке, после чего встает и передвигает на несколько сантиметров серебристый таз, похоже не замечая, что емкость уже до краев наполнена водой, и она звонко расплескивается, генерал проливает большую часть на блестящий пол, затем отбегает, садится на раскладушку, расставленную за столом, и натягивает коричневое одеяло на голову, словно раненый зверь, и его взгляд немного похож на взгляды истерзанных людей-собак, думает полковник. Генерал еще мгновение смотрит в сторону полковника – сквозь полковника, который уже понимает: он ни слова не скажет, не положит рапорт, и получается, что конвойный проживет чуть дольше, чем предполагалось, и полковник не может определиться, хорошо это или плохо.

Тогда полковник поворачивается спиной и выходит в слишком пустой холл. Его взгляд падает на обезглавленный бюст, но никто по-прежнему не шевелится в нише, в широком зале, где стены сочатся влажностью. Камень не вздрагивает, когда полковник проходит мимо. Он не поднимает головы, но, если бы он посмотрел наверх, то увидел бы черные пятна, расползающиеся по потолку, словно гангрена, поразившая мрамор.

А в кабинете с серебристыми тазами, за широким столом из красного дерева генерал молча укладывается обратно на раскладушку, отворачивается лицом к стене, демонстрируя спину недавно ушедшему гостю, которого, возможно, он даже не заметил. Под коричневым одеялом генерал вздрагивает каждый раз, как только тяжелая серая капля – кап – падает на голову.

Мне кажется…

Мне кажется

что долго ждать не придется

что следующей ночью я наконец

усну

какое облегчение

представьте себе бессонные годы

хотя иногда я боюсь, что вы откажете мне

и в этом

что, даже умерев, я никогда не познаю

          сон

и забвение

могут ли мертвецы спать

возможно, это туманно

как и вся ситуация

в целом

я никогда не слышал о человеке

вроде меня

который не спит

который проводит ужасные черно-белые ночи

вечно

с тенями

но кто знает

возможно, нас таких много

я никогда ни с кем не говорил об этом

наверное, это из числа тех вещей

которые не обсуждают

с людьми

даже с близкими

неподходящая тема для

светских кругов или

застолья

или в уютной постели

кстати, я гадаю, предполагаю

после Ихтиандров моя постель опустеет

больше некому

шептать

возможно, уже тогда вы, мои тени

были слишком сильными, всепроникающими

и властными металлическими тенями

камнем

вы никому не позволите занять

          ваше место

в теплой

уютной постели

после вас, Ихтиандры

после Долгой войны

мне приказали убивать иначе

резать, кромсать, расчленять, рубить,

                                                          кроить

ломать

вырывать

и прочие синонимы

ставшие моей работой, моей

специальностью

конечно, никто не произносил эти слова

поначалу

нет

все выглядело гораздо тоньше

обезопасить

защитить

и всегда эта высшая цель, высшая цель

          конечно же

уговаривавший меня капитан говорил

          именно так

и улыбался

нам нужны люди вроде вас, люди

особой выдержки

солдат

чтобы закрепиться на позициях к Победе

и улыбался

вспомнив о нем, я думаю, что он выглядел

          тоже

сероватым

Примерно на сороковой день дождя, как и следовало ожидать, из Столицы прибыл посланник. Стоит полагать, ревностный подчиненный не сумел их убедить с той же уверенностью и воодушевлением, что и генерал, поскольку Столица потребовала отчеты, рапорты, схему продвижений на карте, чтобы воочию взглянуть, представить, вкусить результаты, – обыкновенное дело при любой другой операции Отвоевания: те, кто правит, хотят и далее переставлять черные и красные флажки на плане города или мира – все зависит от масштабов кампании. В порядке вещей жаждать ощущения безопасности, будто над ситуацией установлен контроль.

Посланник явился после полудня, в отвратительном настроении, потому что его джип увяз у подножия холма, в результате чего посланник потерял кучу времени, выпачкал сапоги в грязи, продрог – в общем, ему не терпелось со всем покончить. «Что за бардак здесь у вас?» – спросил он дневального, который удивился развязной речи, но виду не подал. Воинственной решительной походкой, которой посланник особенно гордился (мужественный шаг, говорили его товарищи из Столицы, похлопывая друг друга по спине), он звонко прошелся по мраморному холлу и исчез за колоннами, даже не бросив взгляда – заметил ли он вообще? – в сторону обезглавленного бюста, а тот следил за ним несуществующими глазами.

Дневальный какое-то время наблюдал в одиночестве за каплями дождя. Он никогда не задавал вопросов и изо всех сил старался их не иметь, но тем не менее чувствовал: происходит нечто странное в большом мраморном Дворце – уже несколько дней, а может, и недель, ему не удается установить точную дату, и кстати, что это вообще за смешанное чувство, словно вырождаются мир и время, крошатся вещи, существа и даже старшие по званию.

Затем (смирно, и дневальный тут же прогоняет неуставные мысли) он слышит, как за спиной снова раздаются воинственные решительные шаги (правда, чуть менее воинственные, чуть менее решительные и, как следствие, чуть менее мужественные), и посланник из Столицы появляется на пороге, источая досаду, возмущение и нечто смутное вроде грусти. Он говорит: «Генерал не захотел меня принять». И заметно, что впервые в жизни перед ним захлопнулась дверь, что с ним раньше никогда так не поступали. Ему даже пришлось призвать в свидетели перед сплошным, размывающим пейзаж дождем дневального с крыльца мраморного Дворца: «Генерал сообщил, что ему надо первым делом разобраться с проблемой протечек и что его зонт мал для двоих». Посланник произносит протечки с подозрением и негодованием, будто это слово недостойно военного, и сразу ясно: этот точно не собирается выполнять работу сантехника, ну уж нет.

Но на самом деле никто не видел, как генерал превратился в сантехника и отказался открыть дверь. Волна ярости отхлынула и оставила место апатии: посланника вдруг охватило желание рухнуть на пол, послать все к черту и оставить другим заботы Отвоевания и этого (сбрендившего) генерала. Посланник задумался о том, что расскажет в Столице. Он прекрасно понимал, что не сможет объяснить начальству странную атмосферу, царившую в Городе, и не посмеет сообщить, что вернулся из дождливого края, где люди медленно растворяются и откуда он сам спешит сбежать, поскольку уже ощущает, что немного размок в этом сером мире.

Но посланнику из Столицы с тремя звездами на погонах и блестящим будущим впереди (далеко пойдете, капитан) нельзя падать на пол, и он понимает: есть лишь один вариант – перенять уверенный и воодушевленный тон лживых сообщений, которые отправляли генерал и его ревностный подчиненный (больше никаких сомнений: только этим и остается воспользоваться). Ну и ладно, думает посланник, садясь в джип (здесь ему уже удается обмякнуть на пассажирском сиденье, несмотря на все звезды), главное, чтобы Столица была довольна. Когда последние пригороды остались позади, когда холм исчез за спиной, посланнику почти удалось убедить себя в верности принятого решения: прекрасная химера дороже правды.

Неужели я…

Неужели я

заразный?

сею мрак вокруг

облачившись в просторные одежды ночи

                                                            без снов

          без сновидений

продавец теней скоро заглянет

или мир всегда был таким

и только теперь

я это осознал

во влажном городе

где те, кто не умирает, сходят

          с ума

я бы поверил, что это

удобно

думать, будто я по своей сути соответствую

          остальным

соответствую

норме

что мы все одержимы и

          не смеем

признаться

рассказать

каждый уверен, что он – остров

особый случай

я бы поверил, я бы утешился

но все ровно наоборот

хотелось бы надеяться, что, когда вы

          меня заберете

мои тени

я оставлю после себя мир

где больше радости

больше красоты

больше света

он так похорошеет, когда избавится от

моего присутствия

возможно, уходя, я возьму с собой

тень и

дождь

и серость

они завороженно последуют за мной, как крысы

за музыкой

прочь из города

как в той сказке, что я читал ребенком

мысли путаются в последние дни

я больше не отличаю тень

от реальности

но, в сущности, реальность – что это

если не самое разделенное ви́дение

люди забыли, что есть тысячи углов

          зрения

что звезда издалека похожа на

булавку

вроде тех, которые я пускаю

          в работу

но вблизи звезда – это огненный шар

что пылает, пылает, пылает

и огонь я тоже пускаю в ход

и ровно так, лежа в постели вечером

широко распахнув глаза

только вас я и вижу

          во тьме

хотя другие, возможно, не увидят

ничего

потому что их веки зашиты

Сегодня вечером, вернувшись домой, полковник чувствует себя более уставшим, чем обычно, и не находит тому объяснения. Или полагает, что нескончаемая дробь дождя, не затихающая днями, неделями, в конце концов поразила мозг, как при тех долгих пытках, о которых он читал в книгах – гарантированный результат без кровоизлияния, так там было написано. Любопытнее всего то, что экзотические методы всегда вызывали у полковника скепсис и он никогда к ним не прибегал. Подобное кажется неприемлемым в подвале района кожевников.

Он устал, хотя не работал сегодня. Никого в подвале, никого в световом круге, никаких перевоплощений из людей в собак не предвидится. Наверное, объяснение кроется в увязшем Отвоевании, или же во всепоглощающей апатии, которая, пожалуй, является причиной лености самого полковника, а может, именно перерыв в работе его утомляет.

На холме силы остались только у генерала, но он их тратит исключительно на перемещение серебристых тазов под протечками в большом кабинете, который теперь затопило водой – этакое море в миниатюре, на волнах покачиваются тазы, и хорошо бы приделать к ним якоря, но у генерала их попросту нет, поэтому приходится непрестанно управлять серебристыми судами: вода звонко плещется, и как только тазы наполняются до краев, генерал выливает содержимое в крошечное море большого кабинета. Вот уже несколько дней он не впускает никого в помещение, откуда исходит морской, илистый, соленый запах гниения. Поначалу все озаботились его пропитанием, но говорят, что генерал достал со шкафа удочку и кормится сырой трепыхающейся рыбой: он ловит ее между ножками большого стола из блестящего красного дерева, за которым когда-то в одиночестве разыгрывал шахматные партии.

В этой серой и будто разжиженной атмосфере полковник целый день не знал, чем себя занять. Он стоял у окна еще уцелевшего здания на втором этаже – в кои-то веки не в подвале – и наблюдал за дождем, усеявшим район кожевников. В обездвиженном Городе не гремели пушки. Все это напомнило полковнику последние часы старого режима, прямо перед свержением диктатора, когда казалось, будто улицы поняли, что перейдут в другие руки, к очередным хозяевам, и за мерли, словно ретивые лошади, на которых надели шоры.

Тогда, впервые за долгое время, полковник вернулся домой раньше. По дороге к холму, по улицам-бороздам джип ехал мимо охранных постов, где невидимые солдаты кутались в промокшие плащи и грудились вокруг больших бочек, в которых они развели костры – тусклое пламя, заранее проигранная битва с дождем. Они больше не провожали взглядом проезжающую машину.

Полковник смотрел в окно автомобиля и думал, не снится ли ему это, не засыпает ли он. Погрузившись в себя, он покинул шумный джип, разоренный Город и рассеянно вспоминал обо всех пленниках, которых безжалостно пытал, о кошмарах, убивавших их ночью, – вот незадача, армия получит меньше сведений, начальство будет недовольно. И полковник решает, что вернется к этим мыслям завтра, хотя завтра кажется вдруг таким далеким из-за невыносимой усталости, словно берег, от которого его несло сильным течением.

Оказавшись на холме, полковник не ответил на приветствие конвойного, стоявшего по стойке смирно под дождем, с натянутым на лоб красным беретом и слегка порозовевшими тем вечером щеками – и вправду, ведь работы не было. Полковник не чувствовал ни капли на лице, ни вязкую прозрачную грязь под ногами. Он так устал, что едва заметил, как добрался до офицерского дома, пересек коридор и вошел в пустую комнату, в этот аквариум из радужного бензина. И впервые за гады, за сотни ночей, лет и зим полковник растянулся на железной кровати, на тонком матрасе и наконец закрыл глаза.