Текст книги "Галактическая баллада"

Автор книги: Эмил Манов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

На экране возникли контуры какого-то помещения. Оно было очень просторное и гладкое, как бы лишенное всего, кроме нескольких улыбающихся эргонцев в длинных белых рясах. (Я в первый раз видел эргонцев, одетых так, но Юй Оа сказал мне, что интелохахехи Фелисите, которых закон признал таковыми, одеваются только так – это означает добрые намерения и девственный интеллект). Интелохахохи, приподнимая полы своих ряс, поскольку они им немного мешали, подбрасывали большой круглый мяч. Мяч летал от одного к другому медленно и осторожно, но все-таки иногда случалось, ударял кого-то по носу, когда его не успевали поймать, Потерпевший, делая вид, что ему совсем не больно, кланялся влево, вправо, вперед и назад. Тогда в Зале раздавался громкий смех. Звонче всех и счастливее всех смеялся сам интелохахох с расквашенным носом.

Это действительно было очень весело, и я смеялся от всей души, ожидая все-таки начала диспута. Но этого не произошло: он сразу же подошел к концу. Один из интелохахохов приподнял рясу до живота и подбросил мяч немного сильнее, чем того Можно было ожидать.

Тот, кто должен был его поймать, не поймал. Все остальные сразу же отскочили в сторону и около злополучного интелохахоха образовался большой пустой круг. Немного позже за его спиной открылась темная дыра в полу. Интелохахох посмотрел на упущенный мяч, на пустой круг, и его улыбка немного поблекла. А когда, оборачиваясь назад, он увидел дыру в полу, улыбки совсем не стало. (Тогда я в первый и последний раз видел эргонца без улыбки). Интелохахох закрыл глаза, отступил назад и провалился в дыру. После чего мяч снова начал летать между хилыми руками его коллег. Они как будто даже не заметили его исчезновения, потому что дыра в полу закрылась и ничто уже не напоминало о ее существовании.

– Странный диспут, – сказал я. – Очень интересный матч.

Ртэслри булькнул. Лала Ки стала еще печальнее – она смотрела на жизнь слишком серьезно. Юй Оа и его супруга не проявили никаких признаков волнения.

"Как видите, дорогие эргонцы, – заговорил диктор, – приверженцы абсурдной теории, что Большой Космос существует независимо от наших эргонских потребностей, потерпели поражение. Это показывает, что наши интелохахохи не лишены здравого смысла. А сейчас..."

Дальше начались спортивные состязания с мячом, которые ничем не отличались от философского диалога между интелохахохами. Нам показали несколько бытовых сцен из жизни эргонцев: отец бил своего сына палочкой по голове для того, чтобы опустить его мозг немного ниже, то есть туда, где был и его собственный; хирург пытался вшить пациенту легкое молодого теленка, потому что пациент разорвал свое от крика на каком-то торжестве. Несколько улыбающихся эргонок играли в чехарду, перепрыгивая друг через друга, потому что они еще не нашли мужчин, чтобы играть с ними; юноша делал отчаянные попытки забраться на высокий гладкий столб, но все время сползал вниз, едва достигнув середины – диктор объяснил неудачи молодого эргонца его неопытностью и слабыми локтями и так далее...

Для меня все это были знакомые вещи и я осторожно спросил хозяев, нельзя ли выключить видеоэкран, чтобы отдохнуть.

– Это невозможно, – ответил Юй Оа, – и включение, и выключение производится Центром.

Я посмотрел на часы. Видеоудовольствие продолжалось уже три часа. Оставалось еще четыре. Я смирился. Пришлось самым тривиальным образом провести этот эргонский вечер, как обычно проводили вечера и миллионы моих соотечественников на Земле. Под конец я почувствовал, что глаза, устремленные на экран, покраснели, голова – стала ватной, а сам я, если посмотреть со стороны, наверное, был похож на одного генетического идиота из нашего Сен-Дени, которого все знали, и который предлагал каждому встречному ржавую пуговку с брюк за пять миллионов франков – именно столько денег было ему необходимо, чтобы купить Атлантический океан и отнести его домой, потому что его сестра нуждалась в морских ваннах...

Наконец экран погас, и мы легли спать в единственной комнате супругов Оа. Превениане быстро заснули. Уже засыпая, я вдруг услышал сдавленный шепот Юй Оа:

– Робот-доор Прим, Робот-доор Прим.

– Робот-доор Прим слушает, – произнес металлический голос откуда-то с потолка.

– Робот-доор Прим, могу ли я лечь к своей жене? – Все так же тихо спросил Юй.

Последовала долгая пауза.

– Ты уже опоздал, Юй Оа, – наконец ответил металлический голос. Квота для новосоздаваемых эргонцев на этот вечер выполнена. В эти сутки умерло триста восемьдесят шесть тысяч семьсот двадцать четыре эргонца и точно столько же разрешений уже дано.

– Робот-доор Прим, – умоляюще сказал Юй Оа, – а нет ли кого-нибудь, Который в настоящий момент...

– Есть. Один отдает душу, но он скончается через три минуты после наступления новых суток... Не могу тебе помочь, Юй Оа. Займи очередь на завтра.

– Ладно, – вздохнул Юй, а потом и его жена.

Господи, сказал я себе, вот такого в моей Франции никогда не может случиться. Эти эргонцы – страшные верблюды.

И я уснул.

Не улыбайтесь, братья земляне, я под клятвой могу подтвердить и перед французским судом и даже перед квартальным полицейским Сен-Дени, что каждое слово, произнесенное из моих уст и сохраненное в этом кристальном фонографе, – сама истина и даже – что эта истина звучит слишком бледно по сравнению с яркими эргонскими фактами. Если что-то в моем рассказе вам все-таки кажется смешным, вспомните, нисколько смешными нам кажутся иногда даже нравы соседних народов, не говоря уж о более далеких, и тогда вы поймете, почему многое из того, что у нас вызывает смех и недоверие, эргонцы воспринимали вполне серьезно и еще серьезнее делали это.

Кроме того, не все то, что выглядит смешным, является таковым в действительности. Например, насколько смешным выглядели в середине двадцатого века двуногие телята с зелеными фуражками на головах и фотоаппаратами "Цайс Икон" в передних копытах, стоявшие перед Джокондой в Лувре, перед гневным Иисусом в Сикстинской капелле или перед бюстом собственного Гете в Веймаре! Но, в сущности, они совсем не были смешными. Они были авторами Орадурсюр-Сен. Они переплетали книги золотистой человеческой кожей.

Этими же "Цайс Икон" они снимались у виселиц, или, когда, засучив рукава, бросали младенцев в рвы Бабьего яра. Так что от смешного до страшного иногда только один шаг.

Мы не будем делать этого шага. Во-первых, потому, что в увиденном и услышанном на Эргоне не было ничего страшного, и, вовторых,– мы с Ртэслри и Лала Ки были путешественниками, туристами, наблюдателями, а ни одна из этих ролей не располагала нас к тому, чтобы воспринимать Эргон достаточно серьезно. В действительности, это была цивилизация совершенно разумная и процветающая, где все происходило по железным законам логики. Ртэслри мне даже объяснил, что перевод названия этой цивилизации словом Эргон, он имел в виду латинское "эрго", которым начинается каждая заключительная мысль. Он даже привел в пример суждение Диогена Синопского: петухи – двуноги; мы тоже двуноги; эрго, мы – петухи... Но, естественно, я не могу назвать эту планету "планетой Следот вательно" или "планетой Значит" – это звучало бы слишком прозаично...

Меня разбудили звуки фанфар, идущие от стены-экрана, и первое, что я увидел, продрав глаза, была широкая доброжелательная улыбка Супердоора. Мои превениане и хозяева проснулись раньше. Они уже ели утреннее сексаблюдо, глядя с улыбкой в лицо Доора и тихонько разговаривали, не шевеля губами. Только взрывы на экране время от времени прерывали их разговор. Я вслушался и он показался мне странным: Ртэслри спрашивал Юй Оа, когда был построен Храм Статус-кво.

– Сразу же после вашего первого посещения, – ответил Юй. – Если помните, идея Храма уже витала в воздухе... С тех пор ничего не изменилось, кроме нескольких подробностей, связанных с растущей опасностью со стороны Ни Гил.

– И за все это время никакой девиации? – воскликнула Лала Ки. – Но прошло ведь уже около двух эргонских веков!

Черт побери, сказал я себе, и эргонцы такие же долгожители, как и превениане. Эти существа играют веками, как мы минутами. Идя на встречу, они, наверное, поглядывают на часы, но не паникуют, опаздывая на один или два века.

– Напротив, – сказал Юй Оа. – После построения Храма девиации временно увеличились. Известно ведь, чем точнее определено направление движения, тем более вероятными становятся и отклонения. Сами знаете, Нала Ки, если вы пойдете по канату без предварительной тренировки, вы непременно упадете... Впрочем, в последнее время девиации были сведены до минимума. Особенно после введения гастрономической декады.

– Но почему? – наивно спросила Дала Ки.

– Из-за опущения головного мозга эргонца к желудку. Даже у тех, кто его сохранил на прежнем месте, отклонения являются редким явлением.

– Естественно, – кивнул Ртэслри. – Это видно по уличному движению.

Я ничего не понял из этого загадочного диалога. Поздоровавшись, я сел, чтобы съесть свое утреннее сексаблюдо. На экране показывали вечернюю программу, только в сокращенном виде. Юй Оа любезно объяснил нам, что программа – только одна на всю декаду и все смотрят ее по три раза в день утром, в обед и вечером для того, чтобы лучше ее усвоить.

– Но какое же время остается вам для работы? – удивился я.

– О, наши сутки содержат пятьдесят три часа восемь минут и пять секунд. Для всего есть время. Видеоэкрану мы посвящаем лишь двадцать часов... Но, пора идти. Пока вы спали, я попросил разрешения у робото-доора Прим посетить сегодня Пантеон интелохахохов и Зоопарк Фелисите. Вас будет сопровождать моя супруга, потому что rt сегодня работаю. Буду ждать вас в Пантеоне. И не забывайте, что вы мои родственники из Йы Уа.

Юй Оа быстро вышел. А чуть позже мы с Ртэслри и Лала Ки, в сопровождении мадам Оа, направились в ПАНТЕОН ИНТЕЛОХАХОХОВ.

В сущности, переводя таким образом название места, куда мы направлялись, наши интерпланетные дешифраторы были не совсем точны. Гораздо живописнее оно звучало на описательном языке эргонцев: "Большой каменный саркофаг, населенный охахохами-интеллектуалами, которым разрешено думать и изменять материю с целью достижения ее неизменности, и редуцировать ее движение до состояния абсолютного покоя как на Эргоне, так, по возможности, и во всей Вселенной". Но я понимал до некоторой степени затруднения наших дешифраторов. Ни одно краткое определение на земном или превенианском языке не смогло бы вместить все смысловое богатство этого названия. Кроме того, дешифраторы явно, хотя и ошибочно, ассоциировали саркофаг с пантеоном, а слово "интелохахохи" использовали просто для большей лаконичности.

Надо сказать, что к Пантеону интелохахохов мы направлялись, предварительно преисполненные страхопочитания. Мы отказались от летящего сундука, который предложила нам мадам Оа, для того, чтобы лучше узнать Фелисите.

Над столицей светились одновременно два оранжевых солнца – одно на закате, другое – в своем зените. У воздуха был чудесный апельсиновый цвет. На апельсиновом небе плавали круглые апельсиновые облачка, прозрачные здания блестели апельсиновым блеском, и все походило на веселый детский рисунок, увеличенный гигантским объективом. Даже те редкие фелиситеане и фелиситеанки, которые чинно двигались по улицам, ведя за руку маленьких фелиситеанчиков, уча их ходить по прямым коричневым дорожкам, казалось, были одеты в апельсиновую кожуру – настолько ярким был свет на этой планете. Иногда какой-нибудь фелиситеанчик, видимо, еще не обученный, выскальзывал из родительских рук и, громко смеясь, бросался к желтому пространству между дорожками, но сразу же ближайший кибер настигал его. Мигая многочисленными зелеными видеолинзами и ласково крутя хвостом, разумная металлическая собака осторожно хватала мальчугана за одежду и относила его родителям – при этом не забывала им напомнить, что необходимо лучше заботиться о своем наследнике. Родители смущенно улыбались. Эта идиллическая картина настолько тронула меня, что я и не заметил, как сам перешагнул через коричневую дорожку. Кибер, который помогал водворять меня обратно, какое-то время разглядывал меня своими линзами. После чего внезапно закрыл их и отстал.

– Землянин, – тихо сказала мадам Оа, не переставая улыбаться, как того требовал порядок Фелисите, – наденьте сомбреро, наши солнца плохо влияют на вас.

Действительно, жара была страшная и я поспешил напялить сомбреро. То же самое сделали Ртэслри и Лала Ки. Только мадам Оа, шедшая рядом с нами, по соседней коричневой дорожке, продолжала размахивать своим сомбреро, держа его в руке. Ее золотые волосы искрились в оранжевом утре.

– И в самом деле в Йы Уа, откуда вы приехали, коричневые дорожки еще не введены и это до какой-то степени вас извиняет...

– Извиняет за что?

– За поступок, совершенный вами только что, – ответила мадам Оа, глядя перед собой. – Но имейте ввиду, они вас запомнили.

– Кто они?

– Киберы.

– Но он был один...

– О, все роботы Эргона представляют собой единый организм. Когда вас видит один, вас видят все. И все вас запоминают.

– И что из этого следует?

– Один шаг за коричневую дорожку считается случайностью, хотя и подозрительной случайностью... Но два, и особенно три последовательных нарушения уже говорят о психическом отклонении и могут вызвать необходимость исследования верхних слоев мозга. А это иногда приводит к Зоопарку. Или еще дальше.

– Ничего не понимаю, – воскликнул я. – Объясните, прошу вас.

– Какая приятная погода, не правда ли? – неожиданно сказала мадам Оа, и я заметил на ближайшем перекрестке нескольких киберов.

Восьминогие металлические собаки сидели, образовывая своими задами некое подобий звезды. Они во все стороны мигали своими зелеными линзами и задирали вверх головы, все время принюхиваясь.

Мы прошли мимо них, жизнерадостно улыбаясь. Даже Ртэслри и Лала Ки пытались растянуть губы в улыбке. Конечно, надписи на груди, гласящие, что мы из Йы Уа, до некоторой степени оправдывали нас, и киберы ограничились тем, что пристально оглядели нас с головы до ног.

Когда мы прошли мимо, я спросил мадам Оа, что все-таки означает термин "ауойойой", который мой дешифратор перевел как "девиация". Золотоволосая эргонка мне объяснила, что ауойойой означает любое нарушение тех правил поведения, мышления и языка, которые написаны на внутренних стенах Храма Статус-кво, и которые с радостью выполняются каждым истинным эргонцем.

– Вначале, во время первого Доорства, этих правил было только двадцать пять, – продолжала мадам Оа, – при втором Доорстве они увеличились до восьмисот семидесяти, а при Третьем, то есть нынешнем, их уже семь миллионов двести сорок тысяч пятьсот двадцать шесть, и они, безусловно, охватывают все многообразие жизненных явлений. Сейчас стены Храма целиком исписаны, так что если появятся новые правила, нужно будет строить и новый Храм.

– Но как же вы запоминаете столько миллионов правил, мадам? – спросил я изумленно.

– О, этого и ненужно. Достаточно знать от трех до пяти тысяч для того, чтобы практически ни разу в жизни не ошибиться. Каждое правило логически вытекает из предыдущего и это очень облегчает запоминание. Понимаете?

– Приблизительно, – закашлялся я. – Но вы упоминали о трех Доорствах. А что было до них?

– Восемнадцать Коорств.

– А до Коорств?

– Известное количество Моорств.

– А до Моорств?

Мадам Оа посмотрела на меня и пожала плечами:

– Наверное хаос, но этого никто не мог бы сказать вам точно, мсье Гиле. Наше далекое прошлое теряется в тумане времени. Мы знаем только, что первые серьезные мутации в мозгах эргонцев под влиянием жесткой радиации двух Оранжевых солнц, вызвали появление Моррства и тем самым – установление известного порядка на планете. Именно тогда впервые были определены обязанности охахохов, как и права мооров, которые позже переросли в права кооров и дооров.

Объяснения мадам Оа разожгли мое любопытство историка. Я заинтересовался, чем отличались мооры от кооров и последние от дооров. Ртэслри, который шел за мной, пробулькал: – Не задавайте глупых вопросов, Луи.

– Почему? – удивилась мадам Оа. – Вопрос мсье Гиле весьма уместен... Верно, что между Моорством, Коорством и Доорством имеется много общего, и это общее – их главная функция, то есть забота о благе охахохотства. Едва возникнув, мооры взяли на себя эту заботу и уже не выпускали ее.

– Неужели охахохи не могли сами о себе позаботиться?

– Могли. Но мооры великодушно приняли на себя эту обязанность для того, чтобы охахохи производили блага и для них и для себя, не отвлекаясь на посторонние вещи... Что касается отличий, они – очень существенны. Так, например, мооры и охахохи происходили из одного общего племени и различались только функционально, в то время как кооры уже происходили сами от себя, а дооры – прямо от Божественного Провидения. Кроме того, у дооров есть по одной наследственной бородавке на правой щеке, которая делает их непроницаемым как сословие, то есть ни один охахох или интелохахох не мог бы незаметно включиться в Доорство – что ранее иногда случалось и вызывало беспорядки.

Ртэслри неудержимо булькал, но это меня не смутило и я продолжал задавать вопросы. Выяснилось, что весь этот ряд очень разумен, потому что вот уже три эргонских века (а эргонские века в два раза дольше земных) на планете царило абсолютное спокойствие.

– Но в таком случае зачем вам все эти киберы-дооры? – спросил я.

– Лишняя гарантия никогда не помешает, – сказала со своей вечной улыбкой мадам Оа. – Все еще случаются отклонения, которые некоторые эргонцы пытаются скрыть.

– А разве другие их признают?

– Конечно. Это – первая обязанность каждого эргонца. Почувствовав в себе отклонение, даже если оно еще не отразилось на его поведении или языке, эргонец отправляется в ближайшее роботодоорство и объявляет о нем. В зависимости от степени отклонения его лечат или остракируют.

– Каким образом?

– О, способов много и они разнообразны. Увидите сами.

Я попросил мадам Оа показать хотя бы одного живого доора – я видел до сих пор только Супердоора, и то на видеоэкране, – но она сказала, что это невозможно: дооров можно лицезреть только раз в году, на Празднике Статус-кво, а в остальное время они сидят по домам, наблюдая за порядком на планете и непрерывно думая о счастье охахохов. Я спросил, где живут дооры. Этот вопрос обескуражил мадам Оа, но, придя в себя, она тихонько прошептала, что этого никто не знает и никто не мог бы сказать.

– Лучше посмотрите, где проводят часть своего времени охахохи, сказала она, указывая куда-то себе под ноги.

И я посмотрел туда же. Господи! Желтое полотно улицы с коричневыми дорожками здесь было прозрачным. Внизу, в глубине, виднелись какие-то громадные помещения, наполненные чудноватыми машинами. Там вертелись огромные серебристые колеса, плавно спускались и поднимались серебристые цилиндры, большие серебристые шары описывали странные параболические движения, какие-то зубчатые рычаги с визгом выскакивали из корпуса гигантской машины и потом исчезали. Возле машины стояло около ста охахохов. Они протягивали руки вперед, вверх и вниз – равномерно, медленно, спокойно – и это чем-то напомнило мне Гриз. Но я сразу понял, что эта картина не имеет ничего общего с гризианским подземным заводом, так как движения охахохов, хотя и медленные, были совершенно осмысленные: они дергали, нажимали, поднимали реальные рычаги и ручки и, очевидно, были совершенно необходимы машине. При этом, вместо тупого выражения гризиан, у них были улыбающиеся счастливые лица, и я до такой степени увлекся этой картиной, что Ртэслри пришлось похлопать меня по спине и напомнить, что остановка на улице недопустима сточки зрения эргонской морали.

Мы продолжали свой путь. Я увидел, что прозрачные пространства улиц чередуются с непрозрачными в строгом порядке, как и все на этой планете. Очевидно, вся подземная часть Фелисите представляла собой гигантское рабочее помещение.

– И кому принадлежит все это? – спросил я любезную мадам Оа.

– Доорству, естественно. Не только это, но и надземные здания, и улицы, и поверхность планеты, и ее недра, и воздух над ней, и стратосфера, и два естественных спутника Эргона и две оранжевые звезды.

– Мои дье! – воскликнул я ошеломленно. – Но как это возможно?

– Все возможно, – ответила мадам Оа невозмутимо. – На Эргоне нет ничего невозможного.

– Но для чего, черт побери, нужна вся эта собственность Доорству?

– Не знаю. Но Доорство верно служит своей собственности и таким образом поддерживает жизнь на Эргоне. Представляете себе, например, что произошло бы с двумя Оранжевыми звездами, если бы не было Доорства? Они давно бы угасли. А вместе с ними и мы.

– Как это?

– Каждую декаду, – объяснила мне мадам Оа, – Доорство отпускает по два килограмма водорода, гелия и других веществ из собственных запасов стратосферы, и эти вещества забрасывают на звезды – на каждую звезду по килограмму. Так поддерживают их горение. Кроме того, Супердоор временами приказывает доставить на звезды по два-три грамма серы. Таким образом сохраняется их оранжевый цвет.

– О! – только и мог сказать я.

И в самом деле, что еще мог бы сказать человек перед картиной такого могущества? Ведь в нашей Восьмой республике все же имелось целых три фирмы, и эти три фирмы поделили меж собой какую-то паршивую Францию. Даже суперархимиллиардеры по ту сторону Атлантики умерли бы от зависти, если бы им пришлось попасть на Эргон... Мне пришло в голову спросить, как заботится Доорство о двух лунах, но у меня не осталось времени, потому что мы уже пришли к Пантеону интелохахохов.

Это была гигантская квадратная постройка, которая отличалась от остальных зданий Фелисите тем, что ее стены не были прозрачными и сквозь них не было видно ни изнутри, ни снаружи. На высоком стометровом фасаде была одна единственная дверца, через которую можно было войти только встав на четвереньки. На противоположном конце постройки возвышалась квадратная башня, в два раза выше самой постройки. Вокруг шпиля башни плавали несколько оранжевых эргонских облачков.

Снаружи Пантеон интелохахохов был окружен пятнадцатью рядами киберов-дооров. Все они были обращены мордами к зданию, и их бесчисленные зеленые линзы неустанно смотрели на его стены. Что они видели там? Когда я выразил свое удивление, мадам Оа сказала, что позиция киберов – абсолютно целесообразна, так как они охраняют не Пантеон от внешних лиц. а внешних лиц от Пантеона. Почему так? О, это вполне объяснимо: Пантеон интелохахохов – единственное место на планете, где иногда рождаются идеи научные, Texнические и метафизические, а эргонские идеи имеют свойство проникать и сквозь непробиваемые стены и даже сквозь мускулы живота самих эргонцев, что вызывает как затрудненную перистальтику кишек, так и душевные расстройства. Однажды какая-то идея сумела усыпить бдительность киберов-дооров и, прежде чем ее водворили обратно в Пантеон, она несколько раз обошла столицу. Наступил полный беспорядок, истинный хаос: внезапно фелиситеане перестали улыбаться и так глубоко задумались, что охахохи забыли пойти на работу в свои подземные заводы, интелохахохи, неизвестно почему, начали рвать на себе волосы, а часть доорства вышла на улицы и разорвала коричневый круг с золотой молнией на блузах в знак раскаяния.

Но хаос, слава богу, длился только двадцать четыре часа, не выходя за территорию Фелисите. Именно тогда рядов киберов-дооров, наблюдавших за Пантеоном, стало больше, а сами ряды стали гуще, так что даже птица не могла вылететь оттуда, не говоря уж об идее, а раскаявшиеся дооры обезглавили себя за свое раскаяние. И все опять вернулось на круги своя...

К моему удивлению, (на этой планете я не переставал удивляться, несмотря на все потрясения от виденного мной на Гризе) робото-дооры не остановили нас, даже не обратили на нас никакого внимания, и мы по-пластунски проползли через маленькую дверцу.

Пантеон состоял из четырех корпусов, каждый длиной в километр. Эти корпуса окружали большой квадратный двор. По двору расхаживали интелохахохи в длинных белых рясах. Они были молчаливы и сосредоточены, но, конечно, улыбались. Только изредка один из них внезапно поднимал руки к эргонскому небу, выкрикивал: "Ойаийауйа!" – и исчезал в одном из корпусов. Остальные следили за ним взглядами, и их улыбки на какой-то момент становились злобными и зловещими.

На меня произвели впечатление лица тех интелохахохов, которые, как твердила мадам Оа, считались самыми мудрыми на Эргоне.

В отличие от полнокровных жизнерадостных лиц обыкновенных эргонцев, эти лица были испитыми, костлявыми и желтыми как воск, и мне наконец удалось найти объяснение названия их обиталища: все они словно уже прошли или были готовы пройти вечность. Впоследствии я узнал, что интеллектуальной элите еда отпускалась лишь раз в день, так как полные желудки не располагали к размышлению и открытиям. По этой же причине желудки остальных эргонцев никогда не должны были оставаться пустыми.

– Давайте войдем, – сказала мадам Оа. – Мой Юй вам все покажет. Мы найдем его в библиотеке.

Мы вошли в ближайший корпус через нормальную дверь и очутились в зале, который занимал, как выяснилось, его целиком. Потолок зала можно было увидеть с трудом, ширина его была не менее пятисот метров, а длина – такая, что можно было организовывать марафонский забег. Пол зала покрывала великолепная мозаика из фигур животных и растений. Высоченные стеллажи с толстыми книгами и рукописями закрывали четыре его стены. Интелохахохи в белых рясах сновали вверх-вниз по золотым лестничкам и рылись в книгах.

Я протянул рукy, чтобы прикоснуться к одному тому с позолоченным корешком и красиво выписанным на нем названием книги, но пальцы мои стукнулись обо что-то твердое и гладкое. Проведя ладонью по корешкам соседних книг, я икнул от удивления: я ощутил лишь ровную поверхность стены!.. Стеллажи, книги, интелохахохи, которые в них рылись, лесенки – все было только прекрасно выполненными фресками. Зал был совершенно пустым и ни один реальный предмет не нарушал его пустоту. Только где-то вдалеке, в центре его, виднелась небольшая фигурка одного интелохахоха, дремавшего в удобном шезлонге. Но, может быть, и он был нарисован?

Мы направились туда и шли довольно долго, до тех пор, пока не подошли вплотную к дремавшему интелохахоху. Нет, он не был нарисован. И встал, чтобы нас встретить, оправляя полы своей рясы.

Это был Юй Оа.

– С прибытием вас в самую большую библиотеку Космоса, – приветствовал он нас своей эргонской улыбкой.

Ртэслри забулькал во всю силу. Дала Ки увлеклась рассматриванием фресок, пытаясь определить, сколько веков назад и чем они были нарисованы. А я был немало озадачен другим: – Но где же книги, уважаемый Юй Оа?

– Вот они.

Зевая, Юй Оа указал на небольшой сундук, стоящий на полу возле шезлонга. Сундук был из чистого золота и сиял как солнце. Только замок, предохраняющий от его легкомысленного открытия, несколько заржавел. Я смотрел на сундук в полном недоумении.

– Не вижу книг, Юй Оа...

– Они внутри. То есть, она – внутри. Она очень хорошо сохранилась.

– А где же остальные?

– Других нет. – Улыбка Юй Оа в тот момент могла затмить оба оранжевых солнца Эргона, но я, неизвестно почему, вспомнил об обычае японцев смеяться тогда, когда им грустно. – Других нет, это – единственная, землянин. Очень ценная рукопись.

– Рукопись? Неужели вы еще не открыли книгопечатания?

– Как же мы его не открыли?! – немного обиделся Юй Оа. – Мы его уже закрыли;.. При первом Доорстве эта библиотека была вполне реальной, книгами пользовались все эргонцы. Но при Втором уже было положено начало восхитительной селекции. Сначала убрали вредные книги, потом – бесполезные. Потом полезные, но предрасполагающие к отклонению. После этого безвредные, но отвлекающие внимание охахохов от их обязанностей. Потом – недостаточно полезные. После этого – достаточно полезные, но устаревшие. Потом неустаревшие, полезные, но ненужные, ввиду прогресса в образовании...

– Ей богу, последнего я не понимаю, – сказал я.

– Поймете позднее... Потом были устранены книги, которые только что вышли из-под пера скрипторов и ученых. Потом – те, которые скрипторы имели намерение написать...

– Но как это возможно? Как можно уничтожить намерение?

– Путем уничтожения вознамеривающихся... Процесс был продолжительным и благотворным. Чем больше прогрессировала селекция, тем голубее и яснее становились глаза эргонцев, а их улыбки – веселее и жизнерадостней. Этим результатам мы обязаны, главным образом, Третьему Доорству, которое еще при своем вступлении в Храм Статус-кво направило энергию эргонцев на борьбу против Двух зол: насекомых и книг... Вы заметили, какой сейчас чистый воздух на Эргоне?

– Заметил, – сказал я вежливо. – А что находится в этом сундучке?

– Рукопись Йауиюайя, древнего эргонского мудреца. Он первым открыл возможность редуцирования движения до состояния абсолютного покоя. Он же предсказал и появление Доорства еще во времена Моорства... Одним словом, в этом сундучке находится все, что нам нужно.

– А что вы здесь делаете?1 Юй Оа?

– Охраняю сундучок. Каждый день я протираю его no три раза.

– Но замок заржавел...

– О, мне запрещено дотрагиваться до него. До замка никто не дотрагивается.

Сами понимаете, дорогие братья земляне, что мои "но" не имели бы конца, если бы Юй Оа не пригласил нас последовать за ним, чтобы рассмотреть другие три корпуса Пантеона. И все-таки, в то время как мы поднимались и опускались по каким-то бесконечным и ослепительно золотым лестницам по пути во второй корпус, я высказал какую-то ироническую мысль об отношениях между книгами и образованием на Эргоне, но Юй Оа просто-таки заткнул меня, холодно заметив:

– Образование у нас – всеобщее, землянин. Вы сами в этом убедитесь.

Второй корпус по своему внутреннему устройству не имел ничего общего с библиотекой Пантеона. Он был разделен на этажи, коридоры, залы и кабинеты, как всякая Академия наук.

Сначала мы вошли в зал, где я нашел прямой ответ на мой вопрос об образовании. Зал имел вид амфитеатра. На его скамейках, доходящих до потолка, сидели сотни белобородых и седовласых интелохахохов. Они были очень заняты и даже не взглянули на нас. Они почесывали себе шеи, вздыхали и тихонько сморкались в полы своих белых ряс. Через равные промежутки времени они бодро вскакивали на ноги и кричали: "Ay", "ay, ay", что означало: "Да, это так, мы согласны!" С чем же были согласны эти почтенные старцы?

Ах, да. В нижней части зала возвышалась красивая трибуна для ораторов, огражденная коричневыми щитами. На щитах блестели зигзагообразные золотые молнии – эмблема Эргона. На трибуне стоял великолепный, крупный робото-доор, сделанный из чистого золота. Его зрительные линзы представляли собой изумруды, обработанные с большим искусством,– они заливали слушателей зеленым светом. Робото-доор стоял на задних ногах, а остальными тремя парами конечностей энергично размахивал в воздухе: