Текст книги "Достался нам век неспокойный"

Автор книги: Емельян Кондрат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Но война торопила восполнить понесенные потери. Кроме того, суровая година застала нас на этапе перевооружения, реорганизации и переучивания.

Над ЛаГГ-3 упорно трудились, продолжалась конструкторская доводка, хотя машина уже поступала в войска. Полк ко всему сделали еще вроде испытательного. Приехал летчик-испытатель майор Гузий, ему важно было изучить самолет уже в боевом полку.

Он и "ассистировал" мне в первом бою.

Первые появившиеся в небе Ростова фашистские самолеты не бомбили иногда поливали город из пулеметов. Наконец мы поняли, в чем дело: фронт еще далеко, и немцы могут совершать сюда лишь разведывательные полеты, вместо бомб берут побольше горючего.

В тот день было пасмурно. По небу волочились сырые тяжелые облака. Мы с летчиком-испытателем толковали на стоянке о некоторых особенностях "лагга" и собирались в воздухе их проверить. Гузий присел на корточки, рисуя прутиком чертеж. Неподалеку на самолете пробовали мотор, и нам приходилось почти кричать. Но вот самолет замолк, и в наступившей тишине услышали монотонно-завывающий звук. Не наш звук, так работали моторы на немецких машинах. Говорили – от качества горючего. Гузий встал прислушиваясь.

– "Юрка", – сказал уверенно. Так почему-то стали называть "юнкерсов".

– Взлетаем! – бросил я.

Когда наши "лагги" стали заходить на него, он не изменил курса, только ощетинился огнем пушек и пулеметов. Не сговариваясь заранее, мы стали с Василием расходиться, чтобы "раздвоить" внимание экипажа, и тут же резко я перешел в атаку. Длинная сверкающая струя плеснула из моей машины вдогонку "юнкерсу". Пули сверкали, как искры, но самолет никак не загорался. Но наконец показался дымок, он все густел. Растягивая за собой полосу дыма, "юнкерс " пошел наклонно к земле. Плюхнулся и сразу озарился вспышкой взорвались баки.

Это был первый сбитый в небе Ростова-на-Дону фашистский самолет.

Зарулили на стоянку. В это время на аэродром выскочил голубой ЗИС, притормозил рядом. Я сразу узнал авиаконструктора В. П. Горбунова – одного из авторов "лагга". Взгляды наши сошлись, и вдруг почти одновременно вырвалось:

– О, вот так встреча!

В тридцать седьмом, сразу после возвращения из Испании, меня отправили в санаторий. Здесь мы и познакомились. Его комната напоминала маленький филиал конструкторского бюро, сам он почти не отдыхал – работал.

– Теперь я понял, – говорю, – почему вы тогда так страдали над чертежами.

– Да... – озадаченно ответил он. – И все же не хватило времени. Сами видим, еще улучшать и улучшать, а фронту ведь сейчас самолеты нужны.

Начался профессиональный разговор: что летчики могут подсказать конструкторам. Обсуждали, спорили, тут же доказывали или проверяли в воздухе.

– Полк немало нам помог, – сказал, прощаясь, Горбунов. – Сделаю-ка я командиру персональный подарок от конструкторов.

– Ого! – подзадорил Гузий. – Такое не часто случается. Если не секрет...

– Никаких секретов. Есть у нас улучшенный уже самолет. Будет вашим, забирайте.

– Когда же? – зажегся я.

– Хоть завтра.

– Лучше так, – предложил Василий, – я скоро Суду на заводской площадке. Облетаю его, а потом перегоню сюда.

На том и порешили.

Через несколько дней мы узнали: Василий Гузий погиб. Пошел на пикирование, резко взял горку – фюзеляж переломился. Это был самолет, который предназначался мне...

– Вот видите, – подавленно сказал Горбунов при следующей встрече, какие "подарки" получаются иной раз... Фронт приближался. Враг рвался на Кавказ, к нашей нефти. "Юнкерсы" уже могли доставать нас с бомбовой нагрузкой. Приходилось отчаянно метаться – прикрывать баржи с войсками, обеспечивать эшелоны, отгонять бомбардировщиков от городов, срочно вылетать на штурмовку прорвавшихся немцев. Генерал Красовский – этот двужильный труженик каким-то чудом выискивал резервы: то бросал в бой "транзитные" части, то спешно формировал отряды из летчиков училищ.

Однажды сам я попал в городе под бомбежку и слышал, как возмущались:

– Да где же наша-то авиация?

Авиации просто было мало. Катастрофически таяли и силы полка. Всю ночь возились инженеры, техники, механики, чтобы утром могли вылететь семь-восемь самолетов. К вечеру они опять превращались в решета.

А штаб требовал и требовал:

– Кондрат! Кондрат! Мост под угрозой, а вы там куда смотрите? Почему не взлетаете?

– Только что вернулись из полета, заправляем машины.

– Сколько вы их будете заправлять! Это мост, а не что-нибудь, вы поняли? Не будет моста – будет трибунал!

Мост, действительно, объект № 1. И для нас, и для фашистов. Единственная здесь ниточка через Дон, питающая наших, сражающихся к западу от реки. Фашисты стремятся разбомбить мост во что бы то ни стало, мы – во что бы то ни стало сохранить.

Опять зовут к телефону:

– Что вы возитесь, черт вас всех побери... – дальше идет присловье, какие в книгах не приводят.

Там, "наверху", знают и наши силы, и условия, но все нервные, вымотанные, нещадно требуют невозможного, и – удивительное дело невозможное чаще всего совершается.

Люди выдерживали все и на все были готовы. Не выдерживала техника. Полк в конце концов остался без самолетов.

Теперь мы ехали за ними.

* * *

Баканову ужасно захотелось курить. Несколько часов эшелон не останавливался. Вначале терпелось, но когда стало посасывать внутри от голода, тут уж закурить – как спасение. Но спички у него кончились.

С усилием выкарабкался из танка – мешал покрывавший машину брезент пошел по качающейся платформе. Дошел до края – буфера лязгали и плясали, как сумасшедшие, но в этот момент поезд, показалось, стал замедлять ход, и Баканов решил подождать. Перешагнул на соседнюю платформу, когда эшелон шел уже поспокойнее.

Тут он заметил, что "соседи" не в танке, а на платформе, стоят спиной к нему, хоронясь от ветра за кормой машины. Он набрал воздуха, чтобы крикнуть: "А ну, делись, братва, огоньком!", но резкий, испуганный голос Назарова остановил его:

– ... Как это – убить?

– Обыкновенно, – желчно ответил Уткин. – Убьем, и дело наше в шляпе.

Баканов попятился. Его счастье, что ни один не повернул за эти мгновения головы и что были подняты воротники шинелей – как шоры у глаз. Отступая и машинально придерживаясь рукой за борт танка, он ощутил его край, быстро шагнул за переднюю часть, присел. И тут пришла мысль укрыться брезентом и над танком подползти поближе к этим двоим.

Поезд начал сбавлять ход, Баканову стало хорошо слышно.

– Заруби себе, болван, на носу, – зло говорил Уткин, – если заявимся просто так, то какой с нами разговор? Кто мы с тобой? Герои ростовской каталажки, уголовные типы? Немцам нужны не такие, а чтоб с заслугами.

– Надо было сразу к ним податься, как только нас выпустили.

– Ну и что? Пришли бы два рецидивиста – эка радость. Это даже хорошо, что нас из тюряги прямо сюда. Некуда нас было девать – немец пер, вот и выпустили, вот и в армию послали. А оно и неплохо – тут мы и заработаем себе заслугу перед немцами.

– И никак нельзя иначе? – Баканов почувствовал, как Назаров поежился.

– Ты всю жизнь шавкой будешь, – презрительно отозвался Уткин. Фантазии у тебя нет и сила не буйствует, так – сморчок.

И Уткин сплюнул.

– Нет, без полковника нам нельзя, – через какое-то мгновение продолжил он. – Предъявим его документы, оружие, ордена – совсем другой разговор пойдет с нами.

– Не знаю, как и подступиться. Шуму будет! Зашухаримся...

– Я же говорю – извилин у тебя совсем нет. К коменданту на станциях он как обычно ходит? Один ходит. Вот в этом и все дело. Подстережем его, и дальше так: в удобном месте подходим, я сразу бью по горлу, и орем, что вот, мол, сволочь, шпион немецкий, прикрылся званием и наградами. "Не погань советскую форму и ордена!" – и рву с него гимнастерку с документами и орденами, а ты не забудь пистолет.

– Сбежится толпа, – испуганно подсказал Назаров.

– Пусть. Только все надо делать быстро. Закричим: "Постерегите, товарищи, шпиона!", тебя пошлю за комендантом, а сам рванусь вроде за машиной...

Помолчали.

– На первый путь подают, к перрону, – произнес Уткин уже с другой стороны танка. Не уследив за их перемещениями, Баканов с тревогой подумал, что рискованно ему будет сразу покидать свой тайник. И когда движение прекратилось, он минуты три лежал, прислушиваясь к перронной суете, окрикам и разговорам, пытаясь из всех выделить голоса Уткина и его приятеля. Вспомнилось, дней двадцать назад они появились в полку, не скрывая, что война их "освободила", бахвалились знаменитым на весь Ростов воровским прошлым.

Баканов подполз к краю брезента, но неожиданно замер.

– Папаша, – сказал Уткин где-то внизу, с земли, – замечаю я, что пахнет керосином.

– Чего замечаешь? – удивленно отозвался хриплый голос.

– Уже третий служитель железной дороги, включая тебя, папаня, прошел в состоянии алкогольного возбуждения. И ни один не подумал о Красной Армии. Патриоты, называется!

Уткин грубоватым своим юмором явно набивался выпить.

– А-а! – обрадованно догадался "служитель". – Так его тут целый состав.

– Кого его?

– Спирту, говорю. На четвертом пути цистерны. Сделали дырочку – и текет.

– Берем-ка фляги, – быстро скомандовал Уткин, – и организуй слушок по эшелону.

Кто-то из них вскочил на платформу, зашурудил под брезентом, в танке, выбрался и тяжело спрыгнул на перрон...

– Комендант станции сообщил, что стоять будем долго.

– Можно устроить обед. У вас есть полевая кухня?

– Мы сухим пайком выдаем.

– Ну а кипяточек у нас найдется прямо из крана на перроне.

Железнодорожник посмотрел в окно, вздохнул:

– Вся страна теперь пьет кипяток, по всем вокзалам велено круглосуточно подавать. Такая масса людей двинулась!

Ну что ж, обед – хорошо. Сегодня еще не было возможности дать людям хотя бы кипяточку. Заодно расскажем о новостях, прокомментируем последние сводки с фронта. Потружусь, так сказать, за себя и за комиссара.

Комиссара теперь в полку нет. Был – вызвали в тыл формировать авиационно-техническое училище. Вместе с ним поехали и мои: Нила, ее мать Наталья Степановна и Дима, сын.

Возле вагона начальник штаба торопил группу людей, собираясь, как я понял, куда-то идти. Увидев меня, облегченно вздохнул:

– Товарищ полковник, никуда не отходите, а лучше будьте в вагоне.

– В чем дело?

Он рассказал о разговоре, услышанном Бакановым.

– Послал арестовать этих паскудных типов. Но не могут найти.

Только тут Баканов вспомнил:

– Они за спиртом побежали...

– Значит, не убегут, – успокоился начштаба. Он поставил ногу на свисающую из вагона проволочную петлю, которая служила нам лесенкой, положил на поднятое колено пухлую свою сумку и начал писать сопроводительное письмо местным военным властям насчет этих двоих.

– Ведут! – послышалось.

Впереди шел Уткин. Устало, тяжеловато, со связанными руками и в разорванной гимнастерке – была борьба. Люто бросал быстрые взгляды по сторонам. Задержал глаза на мне, в них острая неисполнимая злоба. И сказал, искривляя шрамом рот, будто поделился неудачей:

– Просчитались мы, начальнички...

Видно, в пылу борьбы кто-то сказал, выдал, что все их планы известны.

Глядя им вслед, Баканов прищурил свои голубые, обычно беззащитно-добрые, но теперь беспощадные глаза.

– Предатели – это всегда мерзостные типы.

– Не всегда, – возразил Баканову лейтенант Кувшинов. – Иной с виду знаешь какой порядочный.

– Всегда! – упрямо повторил Баканов.

Я приказал построить полк. Все ожидали объяснений, но дело было сейчас в другом: немедленно сдать спирт.

Понемногу начали сносить...

С комендантом станции мне надо было еще решить кое-какие дела. Пошел к нему. Когда закончили, комендант пожаловался:

– Что за народ! Прострелили цистерну, налакались спирта. Теперь вон они, лежат. Питье-то было и не питье вовсе. С черепом и костями. Но разве обращают внимание? Для них главное – пахнет, а знак – так это, мол, обманывают.

Все во мне похолодело. Вдруг из наших кто-нибудь затаил!

Подняли полк в ружье. Наверное, лицо мое было неузнаваемо. На нем и страх за жизни, и ненависть к этой безумной людской жадности, и торопливая устремленность к благополучному исходу.

Надо, чтоб все запомнили этот урок.

В колонне по два проходит полк мимо скрюченных трупов.

Были потом слова, только не такие, какие обычно произносят над мертвыми. Не все на войне умирают геройски, некоторые и вот так, бессмысленно, даме грязно. Это надо запомнить. Каждому. Навсегда.

Вот когда по-настоящему полился спирт! Из фляг, бутылок, ведер, даже из противогазных коробок. В одном вагоне смущенные бойцы извлекли связку фляг из бочки с питьевой водой.

– Паршивая смерть у тех троих, – сказал Кувшинов. – Но хоть в чем-то она была и полезной, как ни парадоксально. Сколько бы трупов могло быть!..

* * *

В Москву прибыли, когда только что было введено осадное положение. Часть правительственных учреждений, дипломаты срочно эвакуировались в Куйбышев. Это подействовало на население. Многие, кто прежде отказывался эвакуироваться, теперь заторопились.

Три сиротливых вагона загнали в "тылы" Казанского вокзала, танки пошли дальше – на фронт, совсем близкий. Из своего вагона комендант литерного махнул на прощанье здоровой рукой.

Неподалеку рабочие сваривали из тяжелых плит бронепоезд. Потянуло к этим первым встретившимся москвичам.

– Какие новости?

Они ответили сразу, ответили радостно, словно человек подошел узнать именно об этом:

– Товарищ Сталин – в Москве! Политбюро и Ставка тоже на своем посту. Так что все нормально...

В тот день много раз слышал, как передавали эту новость один другому, и она производила магическое действие.

Подошел худой, болезненного вида человек, начал сзывать по фамилиям рабочих. Человек десять встали в кружок вокруг него, и он сказал:

– Проведем наше... – помедлил, бросил взгляд на меня, – наше партийное собрание. На повестке дня – прием в партию. Вот заявление.

Секретарь читал, а по тому, как степенный пожилой рабочий покраснел и опустил голову, я понял, что это его принимают в партию.

– "... В суровое для столицы нашей Родины время, – читал секретарь, хочу быть в рядах ее защитников коммунистом".

Закончил, обвел взглядом "собрание".

– Вопросы будут? Кто что скажет? Помолчали, и один глухо произнес;

– Сам все знает, как оно есть и как надо. Вот так и надо!

Эта немногословная, но многозначительная фраза подействовала на пожилого рабочего очень возбуждающе. Он всем по очереди благодарно жал руки, и выражение торжественной решимости не сходило с его лица.

– А я тебе все же сделаю замечание, – сурово заговорил секретарь, беря его ладонь в свою. – Не по-партийному поступаешь, когда злишься, что не отпускаем в ополчение. Ты у нас редкий специалист и твой фронт – тут. Понял? Это тебе теперь партия говорит. Понял?

Тот торопливо закивал, тяжело сглотнул застрявший в горле комок. Голос его дрогнул:

– Я... до последнего дыхания...

Когда у них все закончилось, секретарь сделал несколько шагов в мою сторону и, подойдя, спросил:

– У вас к нам дело?

– Да нет. Мы только что приехали, – я махнул рукой в сторону наших вагонов, – и не терпится узнать о Москве в москвичах.

– Москва выстоит, в этом никто не сомневается, а москвичи – вот они. Правда, не все наши здесь. Многие – особенно женщины и подростки – сейчас под Москвой, на строительстве оборонительных сооружений. Ну а настроение какое? Сегодня еще шесть заявлений в партию получил.

Вспомнилось мне, что и у нашего парторга, пока ехали, Накопилось в планшете много заявлений.

– И знаете, – делюсь с собеседником, – поразительный факт: чем тревожнее фронтовые сводки – заблокирован Ленинград, подошли фашисты к Москве, сложно на юге – тем больше видно в людях твердости, тем многочисленнее наша полковая парторганизация...

– Вот вы говорите это, а мне пришли на память ленинские слова об аналогичной ситуации зимой девятнадцатого года. Тогда тоже усилился приток в партию. Заметьте: не в какое-нибудь благополучное время, когда к правительственной партии неминуемо стремятся примазаться карьеристы и проходимцы. А стояла такая же суровая пора, когда, говоря словами Ленина, Юденич был в нескольких верстах от Питера, а Деникин в Орле, около трехсот пятидесяти верст от Москвы, то есть когда Советской республике угрожала отчаянная, смертельная опасность и когда авантюристы, карьеристы, проходимцы и вообще нестойкие люди никоим образом не могли рассчитывать на выгодную карьеру (а скорее, могли ожидать виселицы и пыток) от присоединения к коммунистам... Именно в таких условиях сегодня тысячи, тысячи и тысячи наших людей совершают свое присоединение к коммунистам. А?!

– В истории третьего такого факта не сыщешь.

– Не сыщешь. Могу и точнее сказать, слышал на совещании: за первые месяцы войны в партию вступило в несколько раз больше, чем за последнее мирное полугодие. Но и это не выражает всего. Куда ни посмотришь сейчас, видишь, буквально видишь: сплотился, сгрудился, встал в боевой порядок вокруг партии весь народ.

Он неожиданно окликнул паренька-сварщика, сказал ему, чтобы комсомольцы подумали над именем для бронепоезда, и так же неожиданно перешел к нашему разговору:

– Бывали вы в Москве? Теперь она, конечно, иная. Напряглась для боя...

Едва вышел на привокзальную площадь, чтобы направиться в штаб ВВС, там должны были указать дальнейший наш маршрут – завыли сирены, и репродукторы с нескольких сторон стали повторять:

– Граждане! Воздушная тревога...

Люди побежали кто куда, все, наверное, знали, куда бежать. Я не знал, поэтому прижался к стене дома.

Как-то сразу надо мной загудели моторы, и началась стрельба. Завязывался воздушный бой, но бомбардировщики упрямо шли вперед и как раз над вокзалом стали высыпать свои бомбы. Со всех сторон грохотало, было это все же не рядом, за строениями. Но вдруг дом напротив вздрогнул, чуть поднялся в воздух – или так показалось – и посыпался вниз лавиной кирпичей.

Бомбежка закончилась быстро, звуки моторов и трескотня воздушного боя исчезли так же внезапно, как возникли. Площадь вновь ожила. Появились пожарные машины, санитарные фургоны.

Я вернулся, но убедившись, что беда миновала нас, опять направился в город. Шел пешком, хотелось посмотреть, послушать. Действительно, город напрягся для боя. Иногда улицу пересекали ежи, опутанные колючей проволокой, баррикады, выложенные из мешков с землей. Висели аэростаты воздушного заграждения. Суровая деловитость отличала жизнь города. Возле домов стояли небольшие группы людей – в основном женщины и молодёжь, с противогазными сумками на боку. Это после бомбежки покидали свои посты на крышах дежурные смены добровольных дружин. Их задача – сбрасывать и тушить зажигательные бомбы. Другие дежурят в подъездах, у входа в бомбоубежище. Теперь они сошлись и возбужденно обсуждали детали только что затихшего воздушного нападения.

– И часто бомбят? – спросил я, подойдя к одной из таких групп.

Ответили не сразу. Замолчали, обернулись, изучающе разглядывая.

– А вы кто такой будете? – подозрительно спросила сухонькая, решительного вида женщина лет пятидесяти.

Пришлось объяснять.

Глядя на этих женщин и девушек, я вспомнил Нилу. В Ростове-на-Дону она вот так же забиралась на крышу, дежурила на улицах. И так же подозрительно оглядывала прохожих. Чувство повышенной бдительности было присуще всем – по радио, через газеты постоянно напоминали: не доверяться незнакомым. Однажды Нилу остановил милиционер, назвал улицу и спросил, как ее отыскать. Едва отошел, она побежала за патрулем.

– Конечно, подозрительно, когда милиционер спрашивает улицу, оправдывалась, рассказывая мне, что задержанный оказался нашим. И с возмущением привела еще один повод, который он дал для подозрений: Представляешь, война, а от него одеколоном пахнет!..

Где она сейчас? Как доехала? И доехала ли?

Круговая оборона

Самое страшное – это когда зенитка не стреляет. Если она бьет – тут уже спокойнее, потому что видишь: бьет и не попадает, Можно увернуться от черных хлопьев.

Но когда зенитка не стреляет и ты знаешь, что она есть, что прилипчиво следит своим стволом, и представляешь, как наводчик старается поймать тебя в прицел, а может быть, уже вцепился в самолет перекрестием – скверно в такие мгновения на душе!

И вот зенитка выстрелила. Блеснуло внизу и блеснуло рядом. Сквозь рев мотора чуть послышался звук, будто швырнули горстью гороха.

Еще неясно, что произошло, сбит или не сбит, поврежден или не поврежден, выведешь машину из пике или она уже не послушается – об этом просто не успеваешь подумать, потому что как раз время нажимать на гашетку. Длинная светящаяся нить пульсирует вниз, обрывается в стоящем на поле "юнкерсе".

Выходим из пике и идем друг за другом, образуя большой круг. Сейчас должны появиться вражеские истребители – надо занять круговую оборону.

Возможности техники диктуют тактику. ЛаГГ-3 уступает "мессерам" и в скорости, и в маневре. Единоборство удается только опытным летчикам. Но таких мало. Большие потери. Все время поступает молодежь. Неопытные. Кто-то подал идею: а не выгоднее ли бить фашистские бомбардировщики на аэродромах? Защищаться же от истребителей нередко приходится "в кругу". Крутясь в нем, подстраховываем друг друга, медленно оттягиваясь к территории, занятой своими.

Что и говорить, оборонительная тактика.

Но нужно и наступать, не давать бомбардировщикам проходить к намеченным целям – ведь это главная задача истребителя. Нужно нападать на идущие бомбить "юнкерсы", рассеивать их. Хорошо, если они без прикрытия. Но если прикрытие и есть, все равно нужно нападать. Нужно! И значит сознательно идти на схватку при всех преимуществах за врагом. "Слишком велики шансы обреченности", – с горечью говорят летчики, подсчитывая пробоины.

И поражает, как спокойно они вновь выходят на задания с таким вот "шансом обреченности". Потому что в жизни бывает время, когда твоя собственная судьба в твоих собственных глазах кажется второстепенной. Все заслоняется чем-то гораздо большим, и становится естественной, даже обыденной, само собой разумеющейся мысль о жертвенности: каждый должен честно совершить все, что кому выпадет,

Во имя этого большого. А это – судьба страны. В ней для каждого солдата есть свой особый участок. Кому-то насмерть стоять на подмосковных рубежах, кому-то до последнего держаться в Севастополе, кому-то останавливать лавину, рвущуюся к Волге.

Для нас же сейчас главное, во имя чего совершаются все "надо", Ленинград.

Осенью сорок первого фашисты взяли его в железное кольцо блокады. Страшные испытания обрушились на город зимой. Голод схватил ленинградцев своей цепкой костлявой лапой. В декабре, выдавали по 125 граммов хлеба на служащих, иждивенцев и детей, по 250 рабочим, по 300 для войск в тылу и по 500 граммов для тех, кто на передовой. Стояли лютые морозы. Не работало отопление, не ходили трамваи, вышли из строя водопровод и канализация, в дома не подавалось электричество – пользовались керосиновыми лампами, а то и лучинами.

Смерть от голода стала массовым явлением. 20 февраля сорок второго года, например, на Пискаревское кладбище доставили несколько тысяч трупов.

Но город живет, трудится, борется. Невероятные муки и невероятная стойкость ленинградцев потрясли весь мир.

Два фронта – Ленинградский и Волховский – ведут упорнейшую борьбу за город Ленина, колыбель революции, сюда приковано внимание всей страны.

Идет зима сорок второго года. Время невероятно трудное. Но это уже не сорок первый. Враг в основном остановлен, он уже был бит под Москвой, уже рухнула идея гитлеровского "блицкрига", уже мы освободили немало городов и сел. Уже ведется широкое наше наступление – силами девяти фронтов.

Ленинградский и Волховский в этом общем зимнем ударе по врагу решают свою задачу: сорвать гитлеровский штурм Ленинграда, вызволить город из блокады. Оба фронта начали наступательные действия навстречу друг другу.

Бои идут упорные. Лишь 2-й ударной армии Волховского фронта удалось вклиниться в расположение врага на 70-80 километров. Но положение это опасно, армию могут отрезать, взять в кольцо – слишком узкую горловину оставила она за собой, войдя в прорыв.

Что особенно угнетает летчиков, – господство немецкой авиации. Она непрестанно висит над частями 2-й ударной, преследует их, буквально терзает. А мы бессильны. У нас нечем помочь. Бывает, что на весь Волховский фронт остается каких-то два десятка самолетов, по четыре-шесть машин на полк. Все основные авиационные силы страны брошены на прикрытие Москвы, на обеспечение боевых действий на центральном направлении. Новая техника поступает очень редко: еще не набрали свою мощь заводы, вывезенные в глубь страны...

... Зенитки лупят вовсю. Наша штурмовка еще не кончилась, и они неистовствуют.

Но вдруг обстрел прекращается. Теперь гляди в оба – значит на подходе вражеские истребители. Собственно, не на подходе, а вон уже висят над нами и начинают срываться вниз, в атаку...

– Десять вылетало, четверо не вернулось, – мрачно говорит командир полка, хотя я и сам уже успел подсчитать.

Молча оглядывает свое скудное хозяйство.

– Опять подписывать четыре похоронки, – лицо его искажает гримаса боли. – Трое из погибших всего неделю как прибыли. Еще и фамилий не запомнил.

Подходит поближе, с остервенением отдирает торчащую на крыле щепку дельта-древесины, трогает пальцем рваное отверстие на фанерном фюзеляже.

– Шапкой не заткнешь. Хорошо посекли, сволочи. Во всех самолетах пробоины, на полную ночь теперь работа.

Майор пытается рассеять гнетущее настроение, но шутка получается невеселой:

– Так и запишем: старший инспектор ВВС Волховского фронта привез полку из боя рожки да ножки.

Такая теперь у меня должность – старший инспектор. Такая работа: помогать полкам в обучении, в организации их боевой деятельности, передавать опыт. Инспектор должен быть хорошим организатором, знать авиационную технику, состоящую на вооружении ВВС. Он учит не "на пальцах" в боях. Находясь в полках, он должен летать. Никто не установил, сколько летать. Но ты ведь не хочешь, чтобы за твоей спиной говорили: "Слова изрекать мы все мастера... "

Поворачиваем головы на звук – низко над лесом идет По-2. В полку такого нет, значит – связной, а то, может, начальство пожаловало. "Кукурузник" делает короткую пробежку, с ходу занимает место под деревьями на кромке леса. Через несколько минут к нам приближался летчик из управления ВВС фронта – я узнал его.

– Товарищ полковник, генерал Журавлев приказал вам сразу же прибыть.

– Держитесь правее, – советует на прощание командир полка. – Тут повадились "мессера" на охоту выходить...

Через полчаса мы увидели под крыльями Малую Вишеру, где располагались штаб фронта и штаб ВВС фронта, а еще через пятнадцать минут командующий ВВС генерал-майор И. П. Журавлев говорил:

– Прилетают десятый полк и две эскадрильи на пополнение других полков. Они полностью укомплектованы, это много для нас значит. Но вы же знаете теперешние привычки...

Действительно, стали нередкими факты, когда командиры с большими правами тут же посылали в бой приземлявшиеся на их аэродромах транзитные части. На место назначения части приходили уже изрядно потрепанными.

– Наше пополнение, – продолжал генерал, – приземлится на аэродроме у... – он назвал фамилию командующего ВВС соседнего фронта. – Ваша задача: встретить, проследить за заправкой, проверить знание маршрута, обеспечить дальнейший перелет. И ни в коем случае не поддаваться попыткам местных властей послать полк или эскадрильи на задание. Берите По-2, поведете сами, и с вами штурман подполковник Болоцкий.

Я уже выходил, когда он остановил меня.

– Да, а знаете характер генерала? Это я на тот случай, чтобы вы приготовились к сильнейшему натиску.

Погода была дрянь. Крутил снег, самолет бросало. Мы едва отыскали нужный населенный пункт.

Пошли представляться.

– Интересное задание, – с сердитой иронией сказал генерал, выслушав рапорт о цели прибытия. – Смотри, какие вы хитрые там со своим Журавлевым. А как хоть воюете?

– По-всякому приходится. Воюют люди геройски, да одного этого мало. Не хватает самолетов.

– Можешь не рассказывать – знакомая картина, – вздыхает он.

– Представляете, как сейчас ждут подкрепление?

– Представляю. Но тебе же известен порядок?

Командующий ВВС фронта широкоплеч, лицо у него круглое, большое, глаза смотрят сурово. Манера разговора грубоватая.

– Какой порядок?

– Простой порядок. Раз они сели на мой аэродром, должны слетать разок в бой.

– О таком порядке мне неизвестно. У меня приказ: самолеты, никуда не отвлекая, доставить в районы нашего базирования.

– А знаешь, – лицо его багровеет и голос взлетает, – знаешь ты, что у меня сейчас творится под Старой Руссой?! Тебе что – только своя шкура дорога?

Порою в самом деле: не тот прав, кто действительно прав, а тот прав, у кого больше прав. И к тому же это нечестный прием, хотя где-то в глубине души я понимал генерала и сочувствовал ему.

– Мне приказали – я приказ выполню, – стараюсь говорить одновременно вежливо, спокойно и твердо, правда, не знаю, насколько это удается.

– Ладно, – мгновенно остывает он, будто ударил порыв ветра и враз исчез, и деревья, только что уронившие листву, опять стоят недвижимо. Давай пообедаем.

Резко встает, ничего не остается делать, как следовать за ним.

В столовую шли молча, он впереди, заложив руку за спину.

Проследив, как я раздеваюсь, сказал:

– То-то, смотрю, гонористый ты. Война чуть больше полгода, а уже три ордена. Это у вас на Волховском так раздают награды?

– Раздают, как везде.

– Ну, значит, любимчик чей-то...

– Ордена в боях заслужены, товарищ генерал.

– Где же это? – в голосе нескрываемое недоверие.

– Два за Испанию, третий – за финскую кампанию.

– Из молодых да ранний, – все равно недовольно констатирует он. Помолчал.

– Ну ладно, чего это мы... Выпьем за встречу и, как говорится, знакомство. Что? Ну, ты, полковник, большой оригинал. Вообще не пьешь или сейчас отказываешься? Прогадаешь. Хочешь, не хочешь, а полк слетает разок.

– Не слетает, товарищ генерал.

Смотрит тяжелым ненавидящим взглядом, а голос вдруг становится глухим и слабым.

– Слушай, человек ты или нет? Знал бы, какое у нас положение!

– У нас оно не лучше. Эти самолеты все ждут, как бога.

Выпил, стал есть. Через полминуты отложил ложку.

– Ну так как мы договоримся?

– Никак. Единственное, что можно предпринять: позвоните генералу Журавлеву, если даст мне такое распоряжение...

– Даст он, черта с два.

Обед доедаем молча...

Мы с Болоцким прибыли вовремя. Наши самолеты только что приземлились здесь, и запоздай мы – пошли бы они на задание, а то и на второе, третье. Генерал и теперь пытался за нашими спинами распорядиться, но мы строжайше проинструктировали командира полка и командиров тех двух эскадрилий. Да и сами были начеку.