Текст книги "Достался нам век неспокойный"

Автор книги: Емельян Кондрат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

А, не нравится! Отворачиваешь!

Метров с пятидесяти всадил в него длинную очередь – полетели куски...

В жизни я не видел такой пальбы. Бьют синими толстыми струями "юнкерсы", бьют "мессершмитты", сыплются по небу наши серовато-белые брызги, лупят зенитки, и расцветают их черные, голубые, белые дымки... Голова ходит кругом. Где мы крутились? Как удавалось держаться вместе? Как уцелели?

Возвращаемся. Уже сумерки. Наши встречают морем огня. Горят костры, указывающие направление, палят из ракет, освещая аэродром.

Поставлены самолеты на свои места, остывают горячие моторы: техники, механики, мотористы осматривают, ощупывают заправляют.

Мы стоим гурьбой, еще разгоряченные, еще взволнованные, переживая вновь те моменты, когда сразил врага, когда выручил товарища, когда сам чудом уцелел. Переживаем гибель комдива...

Вдруг на привычной нашей дороге показались три легковые машины, и прямо к нам.

Распахнулась дверца первой – вышел командующий Волховским фронтом генерал армии Мерецков. Еще генералы – члены Военного совета фронта. И наш командир корпуса. Докладываю.

– Где летчики, которые прилетели только что?

– Здесь, товарищ командующий.

– Постройте.

Я скомандовал, он подошел к нашему немногочисленному строю. Повернулся ко мне:

– Кто дрался?

– Все.

– Кто производил первую атаку?

– Я, товарищ командующий.

– Ваш позывной?

– Тридцать первый.

– Спасибо! Очень хорошо, – Подошел ближе к шеренге.

– Ваша фамилия?

– Капитан Соболев,

– Спасибо!

– Ваша?

– Старший лейтенант Пушкин.

– Спасибо! – Каждому крепко жмет руку. Отступил на миг. – Спасибо за отличный бой!

– Служим Советскому Союзу!

Поворотом головы подозвал адъютанта, взял у него блокнот, тот подсветил ему фонариком.

– От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик Военный совет фронта награждает личный состав, участвовавший в этом бою орденом Красного Знамени – капитана Соболева, старшего лейтенанта Пушкина, старшего лейтенанта Соколова, лейтенантов Косолапова, Майорова, Резникова, Федоренко.

И еще раз похвалил:

– Хорошо дрались!

Сделал шаг к машине, но вопрос Майорова заставил обернуться:

– Товарищ генерал, а что же командира нашего забыли?

Командующий медленно подошел к Майорову, положил руку на плечо.

– А командир ваш заслуживает большего.

Только они уехали – над нами в звонком морозном воздухе зашелестело, и следом на дальнем конце аэродрома раздался взрыв.

– Начинает "Берта" свой концерт, – прокомментировал Косолапов.

Быстро пошли к землянке. Запахло порохом, скрипел снег, и под частые шаги Панкина гулко стучал планшет.

– Я ходил смотреть ее осколки, – заговорил Майоров. – Ё-моё! Как клепки от дубовой бочки. Опять прошелестело и громыхнуло...

Транспортный самолет, стоящий у леса, начинает запускать моторы, я вижу это из кабины и подаю своей группе команду на взлет.

Мы уходим восьмеркой в небо, и когда, сделав круг над нашим аэродромом, возвращаемся, – Ли-2 как раз взлетает.

Восьмерка догоняет его, делает горку – и шестнадцать пушек бьют в небо. Прощальный салют нашему комдиву.

– Сопровождаем Ли-2 до Тихвина, здесь уже нечего опасаться вражеской атаки.

– Прощайте, Григорий Пантелеевич, – говорю я. Он будет похоронен у Кремлевской стены.

* * *

27 февраля неожиданно объявился Скрыпник.

Он вошел в здание школы, и единственный, кто оказался здесь, был Костя Федоренко. Иван постоял над спящим другом, не решаясь будить, и все же не выдержал. Он тронул спадающий Костин чуб, отвел его – полностью открылось исхудалое лицо, и сердце Скрыпника кольнуло острой жалостью.

Костя открыл веки. Глаза какое-то мгновение с недоумением смотрели на Скрыпника, и вдруг Федоренко рванулся, обхватил руками друга.

– Ваня! Родной мой...

Но тут же отшатнулся, судорога прошла по лицу, словно ему передалась боль Скрыпника.

– Ой, прости!..

– Ничего, – ответил Скрыпник, здоровой рукой поправляя ту, что была в бинтах и безжизненно держалась на перевязи.

– Что с тобой было? Рассказывай, – перебил Костя.

– Что было, то сплыло. Видишь, я живой и здесь. А ты, дружище, мне не нравишься.

– Непонятное творится, – пожаловался Костя. – Силы нету, а от пищи рвать тянет. Командир велел несколько дней побывать на лазаретном режиме. Наш медик майор Егоров говорит: "У тебя, Федоренко, нервы оголились... " Ну да ерунда! Ты-то, Ваня, как? Нет, погоди... Ложись, я же вижу: еле на ногах держишься. Я сейчас... – и он выбежал.

На КП полка, в наш "тоннель", Федоренко ворвался возбужденный, шумливо-радостный.

Я пошел с ним.

Когда вошли, Скрыпник шагал по комнате, качая свою руку, как незасыпающего ребенка. Обнялись. Поздравил его с возвращением.

– А теперь рассказывай.

– Долго рассказывать, товарищ командир.

– Ничего. Рассказывай долго.

– Сколько ж это дней тому было? – спросил Скрыпник, вспоминая.

– Шесть, – подсказал Федоренко.

– Ну вот, вылетели мы, – начал Иван. – Федоренко с Бессолицыным чуть впереди, мы с Фонаревым позади, а между нами три девятки Ил-2, которых прикрывали.

– Это ясно, я докладывал, – поторопил его Федоренко.

– В общем, когда нас уже возле станции Мги атаковало шесть "мессеров", я понял, что попались асы. И все же одного, как-то получилось, сразу снял. Вижу, Костина пара тоже связана боем, а Фонарева оттеснили от меня. Как ни пытался подойти к нему, – не получалось. Сбили Фонарева. Сразу загорелся, я видел. И тут удар в правую руку, стала она бесчувственной. Ну, повел я машину левой, а какая уж тут маневренность...

– Одной рукой не налетаешь, – вздохнул Федоренко.

– Совсем обнаглели "мессеры". Один выскочил сбоку вперед, я чудом каким-то левой рукой успел и машину довернуть, и на гашетку нажать. И сбил! А тут очередь по мне с хвоста, по двигателю. Тяну к своим, и – спасибо зенитчикам: над линией фронта сбили они фашиста... Выбрал я поляну и направил туда – мотор уже не тянул. Плюхнулся в снег. Выбрался, смотрю: самолет пополам развалился. А мне ничего. Рука только...

В этом месте рассказа Скрыпник стал приподниматься, глаза жадно тянулись куда-то за наши спины. В дверях стояла Таня. Стояла, будто натолкнулась на преграду, но вся сияющая, счастливая.

– Садись, Таня.

Мы устроились по двое на койках, друг против друга:

– А что с рукой? – напомнил Костя.

– Гляжу: полная крага крови. Стащил перчатку и вылилась кровь ручьем.

Таня испуганно закусила губу. Костя подал ей знак: спокойно, мол, все уже позади.

– "Мессеры" не улетели. На снегу я – прекрасная цель. И стали они парой пикировать на меня. Бежать? Но снега по пояс. Бросился под двигатель, и тут они начали палить – только звон стоит. Ушли. И с противоположной стороны пикируют. Прячусь под другой бок мотора. Добили бы они, но как раз наша шестерка появилась...

– Та, что выслали на помощь, – уточнил Костя.

– Содрал еле-еле с себя нательную рубаху и наложил жгут. Переночевал в кабине. Про жгут забыл, что его долго держать нельзя. Рука вовсе омертвела, Утром выдрал из-за бронеспинки НЗ и пошел. Тяжело нести – взял только шоколад. Куда идти? Решил на канонаду. Прикинул, что до передовой ближе, выйду. А в тыл если – по этим лесам можно год петлять. Два дня шел. Представляете, по такому снегу? К вечеру набрел на лесную дорогу, сел на пень – буду ждать. Чувствую, могу сознание потерять. Откушу шоколада, снега глотну, и все жду. Глубокой ночью слышу песню. Наши? Немцы? Не понять, и не понять откуда. А может, мерещится уже? Жду. Вдруг лошадь в упряжке, сани а ночь лунная. Оказалось – наши.

Скрыпник рассказывал, стал я замечать, уже в жару. Хотел было остановить его, но он, видимо, устав, сам заторопился:

– Завезли меня в медсанбат, там посмотрели: руку ампутировать! Взмолился: "Что хотите, только оставьте руку. Нужна драться". Заговорили, засоветовались, вызвали полковника. Попробую, говорит. Сделали операцию. Ну а потом – в санитарный поезд, оттуда я и сбежал. Вот и все.

– Молодец, что сбежал, – поощрил Федоренко. – Вот так оторвешься, а потом попробуй в свой полк вернись.

– Нет, только в свой, – тряхнул головой Скрыпник. – Он ведь родным тебе становится, твой полк.

В тот же день врач полка доложил: Скрыпника нужно в тыл.

И все-таки вернется он в свой полк. И будет сражаться до победы. И увезет потом в свою Полтаву сибирячку Таню. Будет у них два сына, и оба тоже свяжут свою жизнь с авиацией...

На КП я засиделся допоздна. Отвлек дежурный: – Вас какой-то пехотный старший лейтенант спрашивает,

Вошел он, высокий, подтянутый. Замялся. Странно как-то...

Кашлянул. Снял шапку, начал перебирать в руках. Все это длится мгновения, но очень выразительно.

– Одним словом, – сказал старшин лейтенант, – диверсант я.

Чего угодно можно было ожидать, только не этого.

– Диверсант? – переспросил я, обескураженный.

– Вообще-то, старший лейтенант, из 2-й ударной армии. Попал в июне прошлого года в плен. Стали немцы вербовать на это дело. Подумал: вот путь, по которому можно вернуться. Пусть тюрьма, пусть даже расстрел, но чтоб вернуться к своим...

Он сильно волновался. Надо было поговорить с ним подробнее. Дежурному приказал разыскать капитана Козюка.

– Вы один?

– Еще четверо. Выбросили с самолетов По-2. Немцы так и оставили наши опознавательные знаки...

– Откуда у них По-2?

– Наши когда-то ошибочно сели.

Припомнился тот давний случай. Группа По-2 должна была доставить грузы в окруженную 2-ю ударною армию и взять раненых. Ведущий заблудился над лесами и приземлил группу на похожую поляну, но там были фашисты...

– Давно вы здесь?

– Десять дней.

– Десять дней, а только сейчас явились.

– Нельзя было, мог провалиться.

– Что же делает эта группа?

– Днем находятся в назначенных пунктах. Кто возле аэродромов, – между прочим, корректировку "Берты" тоже вели, кто на железнодорожной станции, кто интересуется штабами. Вечером собираются, обобщают, передают по радио собранные разведданные. В ближайшее время намечено переходить к диверсиям.

Похоже на правду. Теперь понятно, отчего, лишь приходят на станцию эшелоны, – валом валят сюда "юнкерсы". И все же надо быть осторожным.

– Чем вы докажете все это, да заодно и искренность своих намерений?

– Завтра все соберутся, вся группа. Мы живем в лесу...

Хлопнула дальняя дверь, послышались шаги, стали осторожнее, и в кругу света неслышно появился Козюк.

... – Живем в лесу. У нас там землянка, рация. Завтра можно всех взять.

Козюк все понял из услышанных им слов.

– Позвоните в особый отдел корпуса, – посоветовал. На другом конце провода какое-то время размышляли.

– Отпустите его, иначе группу нам не взять – всполошатся. Об остальном договоримся с утра. Где землянка?

– Недалеко от нас, в лесу.

– Тогда ваших людей и используем. Нашим в помощь. А этого надо поскорее отпустить.

Ему явно не хотелось возвращаться.

– Заслуживай прощение, – сказал Козюк.

– Да, конечно, – спохватился старший лейтенант. – Я готов кровью... Пусть даже погибну, но чтоб не в одной яме с ними хоронить, а?

– Тебя не тронут, – пообещал капитан.

Когда старший лейтенант уходил, Козюк продолжительно смотрел ему вслед. Может, запоминая? Обернулся ко мне:

– А мы их искали... СМЕРШу сейчас работы – ужас! Очень густо их тут немцы насажали... Жалко мне чего-то стало этого, – без всякой связи с предыдущим завершил он.

Взгляды наши сходятся. Козюк тотчас отводит глаза, смущенный. Неужели "лед тронулся"? Во всяком случае, мягче стал, сдержаннее, приходит, рассказывают, к людям – посидеть у огонька, покурить, поговорить. Заставляет себя? А хоть бы и заставлял, хуже не будет.

– И насчет Шахова вы с замполитом оказались правы, – опять неожиданно произносит он. – Крепкий боец получился.

Представляю, как даются ему такие признания. Не от неловкости ли торопится:

– Разрешите идти?

На следующий день, точнее сказать, уже ночью, наши механики и мотористы, выделенные в группу захвата (они с гордостью произносили незнакомый им прежде термин) несколько раз повторяли рассказ о поимке вражеских диверсантов.

А через несколько дней погиб лейтенант Константин Федоренко. Смерть доказала, что сильных людей она умеет подстерегать на мелочах, на мгновениях их расслабленности.

Получив самолет после ремонта, Федоренко решил облетать его. Уже когда шел на посадку, спикировали два "мессершмитта" и разрезали беспомощный Костин самолет надвое.

Забыл Костя о приказе: если тренировочный полет, – обязательно кто-то прикрывает. А еще пуще должен был помнить об этом его непосредственный командир. Пренебрегли – и вот какой бывает за это плата...

И вновь весна. Раскисли аэродромы, авиация с обеих сторон бездействует.

Едва просохло – нам приказ: ехать в тыл за самолетами. И вновь знакомый городок Сейма, и стоит, ожидая, когда подрулит наш Ли-2, подполковник Акуленко. Он уже не зам – командир запасного полка. Я схожу по трапу и вижу: Акуленко разводит руками, весь его облик, его жесты выражают одно: "ну и ну!".

– Что такое, Прокоп? – спрашиваю, подходя.

– Вот те на! – не перестает он удивляться. – А говорили – ты погиб. Молва была такая: погибли в одном бою "три К", то есть Кравченко, Кузнецов и ты.

– Как видишь, жив.

– Вижу, – говорит он, и мы обнимаемся – соратники по Испании, соученики по академии, правда, сразу же прекратившие учебу: пришлось участвовать в конфликте с белофиннами. И здесь я встречаю его уже третий раз, получая из запасного полка летчиков.

Потом мы вылетели транспортным самолетом на завод. Узнав, что прибыли летчики гвардейского полка, авиаконструктор Семен Алексеевич Лавочкин пожелал встретиться с нами, поговорить о своей машине, послушать отзывы. В память об этой беседе подарил каждому именную зажигалку, а мне, кроме того, велел дать более усовершенствованный самолет, первый из новой серии.

Возвращались уже каждый на своей машине.

– Ну-ка покажи, как гвардейцы летают, – попросил Акуленко по радио.

Я снизился до пятидесяти метров, пронесся над аэродромом, взял горку, сразу вошел в правый боевой разворот и тут же закрутил левую бочку. Обычно в бою так удается уходить из-под вражеской атаки. И пока вокруг меня вертелись небо и земля, слышу треск. Кое-как выровнял, оглядываюсь, Оказывается, от перегрузок сорвалась мачта на кабине и разбила хвост. Внизу забегали. Еще бы: с такой высоты не прыгнешь, а посадить не так просто, С большим трудом и риском удалось это сделать.

Мне явно не везет на подарки от конструкторов.

Сообщили на завод. На следующий день заводской летчик пригнал новую машину.

– Семен Алексеевич сам лично выбирал, – сказал он со значением.

Все было готово к новым боям, Впереди ожидало огненное небо Курской битвы.

Японские крепости

Никогда в жизни не изменяли мне так нервы, не проявлял я такой невоздержанности.

Уже, разгорались бои на Курской дуге, как вдруг приказали явиться на фронтовой КП командующего ВВС Красной Армии маршала авиации А.А. Новикова.

– Вот что, товарищ Кондрат, – начал маршал, вертя в руке карандаш и пристукивая его тупым концом по столу. – Есть соображение перевести вас на Дальний Восток.

– Зачем? – опешил я.

– Зачем? – переспросил командующий и усмехнулся. – Везде есть авиация, и надо ею командовать. Будете командовать дивизией.

"Товарищ маршал, – заволновался я, – разве мы плохо воевали? Под Ленинградом полк уничтожил около полусотни вражеских самолетов. Почему же такое понижение?

– Странный человек, – вмешался член Военного совета ВВС генерал-полковник Шиманов, – ему дивизию дают, а он – понижение.

– С фронта в тыл – значит понижение, – запальчиво возразил я.

– Там тоже нужны знающие люди. Вы с фронтовым опытом, кроме того, на Дальнем Востоке служили – это важно.

– Собственно, на вас сделан запрос, – маршал Новиков взял со стола две бумажки. Командующий ВВС на Дальнем Востоке Павел Федорович Жигарев знает вас лично и просил прислать в его распоряжение.

– Не поеду!

– Как это – не поеду?! – удивился он,

– Я никогда не отказывался. В бои не отказывался, а в тыл не поеду.

Командующий приподнялся, заговорил жестко, зло:

– Мы за такие вещи снимем звезды с погон, и партийный билет положите!

– Я их себе верну, товарищ маршал. Ни одного вылета не пропущу, ни одного боя – и верну.

– Вот что, Кондрат, – спокойно вмешался генерал Шиманов. Он помнил меня по службе в Ростове, – ты далеко зашел. Давай договоримся: погуляй часок, поостынь и приходи.

Погулял, поостыл, вернулся. Наметил такую линию: твердо и с достоинством стоять на своем

– Пришел? – скупо улыбнулись оба, – Мы решили тебе помочь. Видим: трудно человеку принять решение, поэтому приняли его сами. Итак – едешь, распоряжение об этом передано кадровикам в Москву.

Что поделаешь – такая она, военная жизнь...

В Москве выпросил денек для свидания с семьей.

Все светлое время пути простоял у вагонного окна. Вокруг зеленели поднимающиеся хлеба, вдоль железной дороги бежали узкие огородные полоски с молодыми упругими картофельными кустиками, ребятишки веселой стайкой шли по тропинке в школу – от всего веяло забытой довоенной жизнью. Глаза задерживались на этих картинах, а душа торопила их. Скорее мелькайте, телеграфные столбы, чаще проноситесь, рощи, леса, мосты, деревеньки!..

И вот завизжали тормоза, залязгали вагонные буфера, и прямо против окна появился низенький невзрачный станционный домик с выцветшей надписью: "Сарапул".

Я почти бегу. Останавливаю прохожих и долго не могу понять, куда мне сворачивать, каких примет держаться. Наконец – вот эта улица, вот этот дом...

Во дворике, за непрочным, одряхлевшим заборчиком стоит Димка и смотрит на меня строгими глазами. И когда раздался счастливый вскрик Нилы, и когда ее мать поднесла платочек к глазам, и когда Димка, поняв все, запрыгал и зачирикал: "Папка приехал!" – что-то теплое пролилось внутри, согрело всего, и я подумал, что ради этого мига стоило часы, месяцы и годы терпеть испытания, что счастье сильнее любых лишений. А они никого из нас не обошли.

* * *

В Хабаровске представился командующему ВВС генералу Жигареву. Был он, как и прежде, скупой в движениях, медлительно-чеканный в речи.

– Положение у нас здесь не такое уж тыловое, как может показаться издали, – говорил он. – Хотя с Японией в сорок первом наша страна заключила договор о нейтралитете, но отношение врагов к договорам нам уже известно.

– Кроме того, – продолжал генерал, – Япония все время наращивает силы в Маньчжурии. Увеличивает свою Квантунскую армию. Строит аэродромы. Словом, готовность нам здесь нужна постоянная и наивысшая.

Сообщив, что мне предстоит ехать в 9-ю воздушную армию, где принять истребительную дивизию, заключил:

– Задача: сделать ее боеспособной, как это должно быть с точки зрения, фронтовика.

Оказалось, что вначале я слишком просто все понял. Думал, от меня требуется внести в налаженную жизнь дивизии фронтовой опыт. В первую очередь. Собственно, это и требовалось, но начинать пришлось совсем с другого.

Это мне стало ясно уже в первый день. Один из беседовавших со мной летчиков вдруг побледнел, зашатался, отошел в сторону, прислонился к дереву.

– Случается, – пояснил начальник политотдела. – От недоедания.

– Разве так плохо кормят в столовой?

– У нас ведь нормы довольствия совсем не те, что в действующей армии. На одного более-менее хватало бы, но семьи голодают, каждый стремится побольше от своей порции унести домой.

Военный городок располагался в трех-четырех километрах от села. Но отдаленность ни о чем не говорила. Контрольно-пропускной пункт – КПП существовал для формы, целый день по городку ходила масса гражданских, тарахтели телеги.

– Дивизия тут недавно, а перед тем городок некоторое время пустовал. Вот и заселились люди. Кто из села, кто приезжие...

Да, начинать надо было "широким фронтом". Не случайно подряд состоялись две такие разные беседы. Первая – в конце дня с начальником штаба – о том, как организуем боевую подготовку, что изменим, что внесем нового, чтобы сделать учебу интенсивнее. Второй разговор был позже, дома.

– Нила, придется тебе возглавить одно важное движение.

– Сразу – важное! И сразу – возглавить? И целое движение? – засмеялась она, еще не подозревая, насколько все серьезно.

– Понимаешь, людям-то голодно. Детишки страдают. И в то же время удивляешься: кругом столько земли, копай, выращивай – вот и будет тебе помощь.

– Что же я конкретно должна делать?

– Конкретно – взять огород, вскопать, посадить картошку, лук, чего там еще...

– Нам ведь хватит и так.

– Я не говорю нам. А для примера, и для всех.

* * *

Было 13 апреля 1945 года.

– Несчастливое число, – пошутил командующий 9-й воздушной армией генерал Виноградов. Я представлял, как он там, на другом конце провода, морщится: – Только что была комиссия и вновь пожаловала. Ты там ближе всех. Возьми машину, съезди в город и тихонечко разузнай.

Тихонечко не получилось. Эшелон действительно прибыл. По перрону деловито проходили туда-сюда командиры в полевой форме. Стояла охрана.

– Мелькнула повязка дежурного. Направился к нему, назвал себя, объяснил: мне поручено узнать, кто прибыл.

– Вот и прекрасно, – ответил он, выслушав. А мы вам только что звонили. Авиационное начальство интересовалось вами.

Пока шли к вагону, размышлял: почему интересовались именно мной? Успокоился на мысли, что, видимо, причина та же: наш гарнизон ближе других.

В вагоне лысоватый человек в пижаме читал какие-то бумаги. Я назвал себя.

– А я – командующий 9-й воздушной армией генерал Соколов.

Новый командующий?

Он вышел и через какое-то время явился в форме.

– Сейчас мы с вами пройдем в следующий вагон. Провел меня через охрану, зашли в просторный вагон и генерал доложил:

– Товарищ командующий, прибыл командир 249-й дивизии полковник Кондрат.

Хозяин вагон-салона, генерал-полковник, пил чай. Сразу бросилось в глаза: широкоплечий, с полноватым круглым лицом, волосы гладко зачесаны назад и набок. Запрокинул голову вверх, вглядываясь. Поднялся, протянул руку, весело говоря:

– Будем знакомы. Генерал-полковник Максимов. И посмотрел пытливо в глаза.

Есть люди, которые не меняются. По-моему, он не изменился даже с того времени, когда я видел его в Испании.

– Но ведь...

– Ни слова! – спокойно прервал. – Я генерал-полковник Максимов. Понятно?

Передо мной стоял маршал Мерецков.

– Присядем, – предложил он и, обращаясь к Соколову, продолжал: – Это, Иван Михайлович, тот самый летчик, бой которого я наблюдал под Ленинградом. К Герою мы его тогда представили, а он до сих пор без Звезды.

– Два года прошло, – уточнил Соколов.

– А Золотую Звезду я вам привез, – повернулся ко мне. – На днях вручу. Очень рад был видеть и поздравляю с повышением. Теперь немножко о делах.

Вопросы были в упор: каков уровень боевой готовности дивизии, какие еще, на мой взгляд, есть слабые места, что надо сделать, чтобы быстро их ликвидировать.

Когда вышли, я спросил:

– Как же мне доложить генералу Виноградову?

– Так и доложите...

Едва телефонистки соединили с генерал-майором Виноградовым, он нетерпеливо спросил:

– Узнал! Ну кто там приехал? Чего откашливаешься, как перед лекцией?

– Прибыл командующий 9-й воздушной армией со своим штабом.

В трубке установилась тишина. Наконец кашлянули и там, и генерал спросил, удивленный:

– А я кто же?

– Сказали, что вам все завтра объяснят.

Объяснили, правда, не все. Сообщили только, что Приморской группой войск руководить теперь будет генерал-полковник Максимов. Тут же генерал-майор Виноградов узнал, что он отныне заместитель командующего 9-й воздушной армией.

С приездом нового, закаленного фронтом командования и началась у нас подготовка к будущим военным действиям против Японии. Они ехали под чужими фамилиями, в знаниях ниже своих собственных. С ними прибыли и их фронтовые штабы, с которыми сливались наши.

Еще через два дня меня вновь пригласили в вагон генерал-полковника Максимова. Здесь собрался Военный совет, многие были известны мне по Волховскому фронту. Уселись за накрытые столы. Кирилл Афанасьевич, вручив мне Золотую Звезду, очень тепло поздравил. Все стали вспоминать тот бой, который был виден с командного пункта фронта, и как потом приехали на наш аэродром...

Жизнь в наших краях резко изменилась. Шли постоянные учения, смотры, проверки, сборы командного состава. Однажды во время оперативно-тактических сборов генерал-полковник Максимов вдруг быстро вошел, лицо радостное, и сказал:

– Товарищи, победа! В Берлине принята капитуляция...

В тот вечер торжественно отмечали долгожданное великое событие.

Но все понимали: еще предстоят бои.

Наступил день, когда вновь собрали командный состав. Появился, уже в форме маршала, К. А. Мерецков и начал свою речь волнующим словом:

– Завтра...

* * *

Жду телефонного звонка. Днем состоялся короткий разговор с генерал-полковником Соколовым.

– Назавтра вам предстоит особое задание. Кроме того, подготовьте две эскадрильи к перебазированию. Погоду обещают.

– Ясно. Разрешите узнать, в чем будет состоять задание?

В трубке какое-то мгновение шелестит телефонная тишина.

– Сколько их у вас на счету "особых заданий"? – Командующий уходит от ответа. Угадывается шутливая интонация вопроса. Сам же он и уточнил: – Два. Вот в таком же духе что-то придумаем и на этот раз. И уже серьезно:

– Ждите. Вечером позвоню. Жду.

– Слышь, Юра! – обращается к собеседнику в смежной комнате мой адъютант Гаранин. – Был я на КП армии и видел там карту. Представляешь, с запада отмахали уже километров пятьсот, с нашей стороны – почти триста. Это за какую-то неделю и по такой-то местности!

– Не помогли японцам их крепости.

– Куда там! Хотя некоторые, рассказывают, долго и упорно держались.

Встает и перед моими глазами оперативная карта того времени, оживает, напоминает. 9 августа, после того как нашим правительством было сделано Заявление, с запада – со стороны Монгольской Народной Республики и с востока – с Приморья ударили в извилистые линии границы красные стрелы, навстречу друг другу. Забайкальский и 1-й Дальневосточный фронты. И с севера – 2-й Дальневосточный. С трех направлений стали вгрызаться они в трудную землю Маньчжурии, где сосредоточены основные силы Квантунской армии. Трудную с запада – безводными, жаркими, бескрайними степями, пустыней Гоби, Большим Хинганским хребтом; с востока и севера – мощными таежными дебрями, топями, скалами, бездорожьем. И со всех сторон – упорной обороной японцев.

Здесь, с нашего направления, у японцев сплошная линия дотов. Мощнейшие сооружения из мертвого бетона, с бронещитами, тяжелыми орудиями. Перед ними проволочные заграждения в несколько рядов, рвы, минные ловушки. Пришлось поработать и летчикам тяжелыми бомбами, и артиллеристам главным калибром, и саперам своими взрывными приспособлениями, и пехотинцам в рукопашных. По узким дорогам устремились танки с десантом, вонзаясь в тайгу, карабкаясь по осыпающимся камням в ущельях, выскакивая к городам, перерезая магистрали, встречая шквальный огонь врага.

В первый день бомбардировщики совершили налеты на крупные военные объекты в глубине Маньчжурии. Я наблюдал встревоженное лицо их командира корпуса – много машин не вернулось.

Мы прикрывали бомбардировщики и наземные части. Знакомая фронтовая карусель: одни уходят в воздух, другие возвращаются, третьи заправляются.

Войска продвигались быстро. Потом произошла заминка. Перед Муганьцзяном японцы сильной контратакой связали наших танкистов. К этому времени у них как раз заканчивалось горючее.

Вот тогда от генерал-полковника Соколова было получено первое "особое задание": слетать в освобожденные нами города Мулин и Мулинсян, посмотреть, нет ли там японских запасов горючего.

Конечно, при бездорожье, а оно усугубилось еще и обрушившимся перед тем ливнем, быстро разведку можно совершить только на самолете. Это было очень важно – найти горючее для наступающих танков, так разве мог я доверить выполнение задания кому-то?

В Мулине подошел ко мне полковник. Познакомились. Солнце после дождей заботливо обсушивало землю, от нее шел приятный запах освеженной травы. Полковник снял фуражку, наслаждаясь ласковой теплынью утра. Увидев, что я с любопытством разглядываю капониры, усмехнулся. В них и кое-где в открытую на поле стояли деревянные макеты самолетов.

– Хитрецы, – сказал полковник, повернувшись в ту сторону и щурясь от солнца. – Но наши не бомбили – разгадали.

– Давно вы здесь?

– Недавно, но уже обживаем, – полковник сделал рукой широкий жест, словно приглашая приглядеться.

И точно – в зарослях поодаль дымила полевая кухня, за речушкой светлели палатки полевого госпиталя, солдат с автоматом стоял на посту у свежевыструганного шлагбаума.

Выслушав о моем деле, полковник с готовностью шагнул, поманив меня приглашающим кивком светловолосой головы.

– Пошли посмотрим.

В складских помещениях из красного кирпича, обведенных по контурам окон и фундамента белой краской, находились ящики с галетами, рыбные консервы, много других запасов, все такое сухое и соленое, что могло пролежать, казалось, хоть сто лет.

Нашли и бочки с бензином.

– То, что нужно, – оценил полковник. – С маслом разведут – и порядок.

Поднял голову к небу, спросил, показывая на пару истребителей:

– Чего крутятся?

Пара была моя. Я приземлился, они остались охранять,

– Мало ли что, вдруг налетят и разобьют на земле – это проще простого. Хоть и найдешь горючее, а не вернешься, не сообщишь.

– Верно, – согласился полковник. – Как говорится, трудно угадать, с какой стороны ждать.

– У меня к вам просьба. Прилетят Ли-2, будут этот бензин брать. Так вы им покажете.

– Организуем, – коротко пообещал он. – А сейчас пойдемте, интересную покажу штуку.

Прошагали немного по бетону взлетной полосы, и тут сбоку, из бурьяна, ударила очередь. Мы пригнулись, упали.

Но только он уже не поднялся...

Сопровождавшие нас бойцы, выпустив в то место, откуда стреляли, по полдиска, быстро, срывая дыхание, понесли полковника через речушку к палаткам госпиталя. Вышел навстречу врач, посмотрел на лицо светловолосого полковника, тронул его безвольную руку, поморщился, как от боли, сказал со вздохом:

– Неживой он уже, ребята.

Это всегда потрясает: вот был рядом человек, говорил, с тобой, по-детски счастливо щурился – и вдруг в один миг его нет, ни его голоса, ни улыбки – ничего. И к этому никогда не привыкнуть.

Его тело бережно, будто он живой, пронесли еще метров тридцать и положили крайним в длинном ряду погибших. Таких же прошедших долгие годы войны с гитлеровцами, счастливо улыбавшихся в конце: "А мы, видишь, выжили!", пересекших после победы всю страну, чтобы прибыть сюда и – так им выпало – умереть. Их лежало здесь много. Наверное, сносили, всех, кто погиб в бою за этот город.

Неподалеку стоял китаец. Невысокий, худенький, в одноцветном ветхом облачении, рубашка поверх брюк, с длинной жиденькой бороденкой. Глаза его слезились – не знаю, от старости ли, от грустной ли этой картины. Никто не обращал на него внимания, и он теперь ни на кого не смотрел – только на убитых. Может, пришел поблагодарить освободителей да попал на их горе, так и окаменел здесь, возле мертвых, молчал, не благодарил – слишком очевидным было, что даже самая маленькая радость теперь неуместна, а самая большая благодарность все равно не возместит утраты...