Текст книги "Достался нам век неспокойный"

Автор книги: Емельян Кондрат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Война отсчитывала последние дни сорок второго года. Старшина Алхименко уже и елку срубил, чтобы установить в столовой. Но в это время полк получил приказ: перебазироваться на аэродром возле станции Шум.

И снова на Волховский фронт. Снова – под Ленинград.

Такой долгий-долгий бой...

– Ну докладывай.

– Товарищ генерал, полк перебазировался, к боевым действиям готов.

– Готов? – переспросил командир корпуса. – Только что прилетели – и уже готов?

– У них отработано, – пояснил командир дивизии. – Одна эскадрилья берет в самолеты техников, вторая лампы, третья – чехлы. На новом месте, таким образом, все есть, чтобы моторы разогреть и сразу летать.

– Правда, – дополняю комдива, – каждому технику, пока подъедут остальные, приходится обслуживать по три машины, но ничего.

– Хорошо, что готов, – удовлетворенно говорит генерал Благовещенский.

– Как прошло перебазирование? – интересуется начальник политотдела.

– Было неважно с погодой. Плохая видимость. Обледенение начиналось.

– Лучше бы, конечно, подождать, – соглашается комдив генерал Кравченко. – Но нас торопили.

Командир корпуса пододвинул ко мне карту,

– А теперь слушай задачу. Мог бы поставить комдив, но раз уж я здесь...

В те дни готовился прорыв блокады Ленинграда, хотя об этом прямо еще не говорили. Поэтому и перебросили сюда наш авиационный корпус резерва Верховного Главнокомандования.

В любом большом или малом сражении у каждого свои особенности действий. На этот раз полку не придется подвешивать бомбы, ходить на штурмовку, сопровождать бомбардировщики.

– У полка особая задача: борьба за господство в воздухе. Что это значит? Держать под контролем небо, всюду успевать на помощь и обеспечивать превосходство. Помечено на карте все, что надо пометить, записано все, что надо записать, спрошено все, о чем надо было спросить.

Командир корпуса смотрит на часы.

– Поздно уже. Оставайся поужинать с нами.

Убрали со стола карты и бумаги. Ординарец внес дымящуюся картошку, раскрытые консервы, сало.

Минуту шло "молчаливое осмысливание" вкуса обжигающей картошки и холодного, сверкающего изумрудной изморозью сала.

– Ай, ка-ла-со! – засмеялся Благовещенский. Засмеялся и Кравченко.

– Так китайцы говорили, когда встречали нас после боев, – пояснил Благовещенский.

Оба они сражались в Китае. Известный уже в то время летчик-испытатель Благовещенский возглавил истребительную группу, был в ней и Кравченко. За отличия в тех боях оба стали Героями.

Я давно заметил неожиданность начала застольных бесед. Крякнут, закусят, пожуют, а кто-то потянет ниточку из совсем далекого клубка: "А помните, года три назад..." И необязательно будет значительное. Может, главное событие жизни, а может, и просто случай на охоте.

– Да... – протянул Благовещенский. – Был бы тогда старик близоруким, не есть тебе сейчас картошки. Разглядел-таки, что русский. А то вздумал топить, решил – японец. Ну уж перепутать тебя, Григорий Пантелеевич, с японцем!

Плотный, широкоплечий, крупнолицый Кравченко приглаживает пятерней густые, слегка вьющиеся волосы. Память воскресила случай, когда он сбил три японских самолета, но увлекся, и подбили его самого. Выбросился с парашютом, угодил в озеро. Подплыл старик рыбак и стал веслом колотить. Но на счастье, скоро разобрался. Потом посадили крестьяне советского летчика в паланкин и с почетом несли до городка почти двадцать километров, как он ни сопротивлялся.

– Да и вам не сидеть сейчас тут, если бы тогда чуть сильнее зацепило...

Они вспоминали былое, и как тогда с кем было, и кто потом куда подевался, и где теперь. Но разговоры за столом ведутся по одному принципу; в конце концов "все возвратится на круги своя".

– Должны, должны, Алексей Сергеевич, взломать блокаду. Как там люди заждались, как натерпелись! – говорит начальник политотдела.

– Трудно представить, как натерпелись, – соглашается Кравченко. – По льду Ладожского озера пока еще доставляют в город кое-что. Но начнется весна, и Дорога жизни перестанет существовать.

Командир корпуса поворачивается ко мне.

– Тяжелая будет драка. Так и настраивай людей.

– Твоему замполиту я сказал, – подхватил начпо. – Соберите коммунистов, проведите комсомольские собрания, общеполковой митинг. Объясните всем исключительный смысл того, что их прислали сражаться за Ленинград...

Первые полеты на новом месте – ознакомительные. Начинает их руководство полка и эскадрилий. Надо изучить местность, ориентиры, поглядеть с высоты, где проходит передний край.

Вылетели рано утром. Скованная снегом, матово поблескивает земля. Воздух, кажется, промерз насквозь. Передний край спит... Кажется, спит, а на самом деле что там творится? Там, в заполненных снегом окопах, где ветер несет колючую, обжигающе холодную пыльцу и где чуть застоишься, начинает протаивать уснувшее болото. Там, где не дает поднять головы вражеский пулемет и где не разложить огонька, не обогреться даже пробежкой, где раз в сутки, ночью, вползет в окоп повар с остывающими термосами...

Вдалеке, над берегом Ладожского озера, тянется шестерка наших транспортных самолетов. Идут из Ленинграда, сопровождает их несколько истребителей МиГ-3. Мы летим парами: командиры эскадрилий со своими заместителями, у меня ведомым Майоров. Люблю летать с ним – отважный, зоркий, цепкий.

Откуда ни возьмись – "мессершмитты". Свалились на наши транспорты, истребители прикрытия завертелись, отбивая нападение. Но силы далеко не равны.

– На выручку! – кричу своим.

Когда врезались в эту гущу, когда вцепились в выбранные цели, сразу почувствовали преимущество своих машин. Раньше, бывало, "мессер" от "лагга" уходил вверх и догнать его было невозможно. А тут чувствуешь: идешь ты за ним – и расстояние сокращается, сокращается...

Ла-5 для фашистов здесь еще новинка.

На земле – мы совершили посадку первыми – Майоров радостно вспоминает:

– Смотрю: он эдак себе самоуверенно взял вверх, а мы за ним, и догоняем... Эх, занервничал он тут, да деваться некуда.

Майоров говорил, а в это время на посадку шел Соколов. Вдруг из-за леса на бреющем выскочил истребитель, догнал Соколова и, обгоняя, закрутил вокруг него спираль, потом перевернулся на спину и понесся почти над землей вот так, кабиной вниз.

– Ё-моё! – воскликнул Майоров. Он подался всем телом, следя за таким удивительным полетом, в глазах полыхали восхищение и зависть.

– Карабанов! – уважительно произнес Соболев, Карабанова знали все кто лично, кто понаслышке. Волшебник пилотажа, виртуоз. В бою неописуемо дерзок. Мастерское владение машиной позволяло ему применять в бою такие маневры, что порой в голове не укладывалось. На фюзеляже его самолета нарисована пасть разъяренного тигра – символ, хорошо соответствующий бойцовской беспощадности Карабанова.

Знали его и фашисты. По отличительному знаку, по манере боя, по тому урону, какой он наносил, по фамилии, которая звучала в эфире. Они и сами ее произносили. Нередко наши радисты, настраиваясь на волну их радиопереговоров, слышали панические предупреждения:

– Ахтунг! Внимание! В небе Карабанов!

Сейчас наши аэродромы были рядом, и Карабанов таким образом, возвращаясь к себе, передавал нам приветы.

Соколов зарулил, поставил самолет, направился к остальным. Добродушному Соколову и возмутиться как следует не удается. У него даже это выходит без гнева.

– Что за народ! Сесть спокойно не дадут.

Еще несколько дней продолжаем облеты.

В полку заведено правило: если поднялись в воздух, но в бой не вступали, обязательно выполнить потом, возле аэродрома, "курс пилотажа". Так в людях постоянно поддерживается натренированность, они совершенствуют приемы боя. Как бы много в схватках ни участвовал, слабые места остаются, потому что не станешь же применять прием, в котором не уверен. А здесь есть возможность отточить, как на уроке.

И еще закон: половина обязательно в это время несет сторожевую службу в небе. Потому что противник нередко нападает, именно когда самолеты возле дома, идут на посадку или на взлет, когда нет скорости и высоты и т неуклюж.

Мы с Власовым обходим хозяйство. Аэродромное поле у нас большое, обросло лесами. Ближе к железнодорожной станции стоит школа, там живет летный состав. Вернее будет сказать, спит. Днем летчики либо в работе, либо, если непогода, находятся в землянках. Такая землянка носит солидное название: КП эскадрильи. Она перегорожена надвое. В меньшей части – стол, телефон, документация, тут "кабинет" командира. В большей – нары, тоже стол, где пишут письма и "забивают козла", печь. Три такие землянки – три КП. Недалеко от школы – небольшой домик, здесь теперь столовая. Чуть поодаль – бывший винный склад, похожий изнутри на тоннель. Тут КП полка. Разгородили фанерой, получились комнаты командира полка, начальника штаба, замполита, партийного бюро, служб.

Через наезженную дорогу, наискосок, среди деревьев стоит сколоченная из досок красная пирамида с красной алюминиевой звездочкой. Под ней лежит сержант Акимов. Оторвался в бою от группы. Последними его словами были: "Иду за разведчиком. Преследую". Майор Островский с КП приказал: "Возвращайтесь!" Начштаба знал: горяч Акимов, увлекается. Но не всегда сыновья внимательны к отцовским наставлениям...

Приближается рокот моторов. Над белой скатертью поля появляется шестерка самолетов. Двое пошли по кругу, двое ринулись в пике. Хорошо пошли, круто. Но пора выводить... Пора... Давно пора!.. Машины выравниваются у самой земли.

Лихачи!

– Скрыпник и Федоренко, – подсказывает замполит.

Пока мы следили за этими, третья пара стала пикировать в стороне, вышли к аэродрому уже на горизонтальном полете, но вдруг, словно по команде, перевернулись головой к земле – так и понеслись до противоположного края.

– Майоров и Косолапов, – комментирует Виктор Васильевич Власов. – Эти двое у нас становятся настоящими асами.

– Сейчас я задам нашим асам! – отвечаю, и мы идем на КП.

Они ввалились нерешительной гурьбой, волоча за собой шлейф клубящегося морозного воздуха.

– По вашему приказанию прибыли, – за всех отрапортовал Косолапов.

– Вы что вытворяете? Что у нас тут – цирк?

– Товарищ полковник, – недоуменно округляет глаза Майоров, – вы же сами велели отрабатывать...

– Отрабатывать, а не хулиганить.

– Мы не хулиганим, – решается встать Скрыпник. – Вот Карабанов...

– Что Карабанов?

– Он, случается, без стрельбы сбивает. Уходит из-под атаки пикированием. Фашист за ним, а он так низко выводит, что преследователь не успевает – и в землю.

– А вы? – обращаюсь к другой паре.

– Вот Карабанов владеет машиной, как своим телом. И мы хотели...

– Опять Карабанов! Для этого не обязательно вниз головой и волочить волосы по земле.

– А может, пригодится? Ведь труднее всего чувствуешь себя у земли. Надо уметь маневрировать на малой высоте, – горячо доказывает Майоров. – Но как же учиться?

Здорово вырос этот летчик, которого полгода назад я называл пацаном и отчитывал за то, что пренебрегает маневром. И вот уже он не то что на высоте – кувыркается в нескольких метрах над полем.

А вообще мне нечем крыть. Конечно, чем "невероятнее" летает летчик, тем богаче у него возможности в бою. Но в авиации так уж устроено – без риска не дается ни один шаг вперед. А риск всегда пугает. И когда рискуют другие – даже страшнее.

Они уходят, неуверенные в том, что через несколько дней не повторят своих упражнений, а я остаюсь, уверенный, что повторят.

– Итак, бунт на корабле, – смеется начальник штаба, – И главный зачинщик – Карабанов.

Начштаба перебирает бумаги на столе, находит нужную.

– Между прочим, я боялся, что вы им выговор объявите.

– Ну и объявил бы, так что?

– Телефонограмма пришла. Троим из них звание лейтенанта присваивается. И всем нашим сержантам-летчикам.

– Тогда вместо выговоров, – подключается к разговору замполит, праздничный ужин.

– Чтоб не очень-то праздничный, – предупреждаю. – Метеорологи обещают назавтра видимость миллион на миллион, так что фашист полезет.

Вечера в столовой – самое приятное время. Кончился день – спадает напряжение. Можно расслабиться, посидеть в тепле, потолковать. Здесь узнаешь последние новости, послушаешь, грея ладони о кружку с чаем, импровизации полковых весельчаков.

Правда, как выразился Панкин, уровень юмора в полку после гибели Булкина сильно понизился.

Возле меня сегодня сидит Майоров. Вообще, место слева от командира, как я знал, считалось местом для переменного состава. Каждый вечер рядом появлялся другой, кому выпадала очередь или жребий, или какой-либо иной случай пить мои сто граммов. Сегодня восседал Саша Майоров, ладный, крепкий, лукавый. Взять, что ли, "пошутить" и выпить?

Устанавливается тишина. Звучат слова приказа, звучат фамилий. Аплодисменты. Поздравления...

Когда прошли первые минуты и волна оживления схлынула, Иващенко сказал:

– Бросали в кружки кубики, а надо было бы звездочки, Ведь будут погоны. Вводятся...

– Как погоны?

– Я летал сегодня в штаб корпуса. Говорят: погоны будут.

Кое-кто новость уже слышал, кое для кого она звучит впервые.

– Верно, – подтверждает Власов.

– Как же так? – растерянно смотрит то на меня, то на замполита Скрыпник. – Старая армия была в погонах...

– Видишь ли, – начинает издалека замполит, – винтовка, которой наш боец еще воюет, тоже была в старой армии, и авиация, как тебе известно, тогда еще начиналась...

– И гимнастерка, – подсказывает Фонарев,

– И гимнастерка... Дело не в том. Может, это напомнит нам, да и миру всему об извечном величии русского солдата. Того, что водили в сражения Суворов, Кутузов, что бил Наполеона, что бывал уже в Берлине. А?

Не знаю, совпадает ли толкование Виктора Васильевича с официальными мотивами нововведения, но, по-моему, здорово. Да и всем остальным разъяснение нравится.

Разговор вновь распадается на отдельные темы по группкам, до новой поры, пока чьи-нибудь слова не привлекут общего внимания.

– Что-то союзники никак не раскачаются, – слышится оттуда, где сидят Тришкин, Федоренко, Хашев, Панкин.

– Никак с этим вторым фронтом не выходит, – подхватывают в другом конце стола.

Потолковали о втором фронте, о союзниках, о Рузвельте и Черчилле...

– Это что, – возвышает голос Панкин, – вот у нашего старшины Алхименко конфуз на два фронта вышел. Написал матери и девушке, а ту и другую одним именем зовут, – да наоборот конверты подписал. У старушки, получилось, спрашивает: ходишь ли ты на танцы, провожает ли тебя кто домой? Девушка поняла, что ошибка вышла, а мама нет. И пишет: "Бог с тобой, сыночек, что ты такое говоришь? Может, контузия с тобой была, так не скрывай от матери... "

Панкин изображает "в лицах", все хохочут.

Вдруг раздается взрыв. Неужели бомбят? После секундного оцепенения несколько человек выбежали. Прогремело еще – подальше.

Вошел Тришкин.

– "Берта"...

Было известно, что у немцев есть мощное орудие "Берта", установлено оно на железнодорожной платформе и кочует. По ночам "Берта" обстреливала станцию Шум, куда приходят эшелоны. Теперь вот нащупала и нас.

В ту ночь "Берта" не давала спать.

Приближалось время "главного события". Обычно такой назначенный час прячут за сургучными печатями и за головоломной путаницей шифров, его знают немногие, его берегут в тайне. И все же он говорит о себе – подвозом бомб и снарядов, запасом бинтов и йода, тем, что вдруг разбегались туда-сюда командирские машины, что, надев солдатскую плащ-палатку, генерал ползет на самый передний край. Он заявляет о себе множеством иных вещей, и ты чувствуешь: "носится в воздухе", Может, точная дата не раскроется для тебя до последнего мига, до сигнальной ракеты, но что она "вот-вот" – ты чувствовал.

И вот наступило это время – 12 января. Вновь два фронта Ленинградский и Волховский – устремились друг к другу. На сей раз встречный их удар ведется на северном фланге, там, где передний край обоих фронтов упирается в Ладожское озеро. Между ними – полоса земли, занятая врагом. Задача: вытеснить врага, соединиться и соединить Ленинград с Большой землей.

И вновь со стороны Волховского фронта в прорыв идет 2-я ударная армия. Ожившая, воспрянувшая, заряженная еще большей силой ненависти к врагу,

Для нас с первого дня началась напряженнейшая боевая работа. Ни дня без боя. Да что там – по нескольку боев в день! День за днем. Лучше сказать все слилось в один сплошной, долгий-долгий бой.

Начальник штаба не успевает писать донесения. Полные драматизма, высочайшего напряжения факты мелькают с однотонной будничной поспешностью.

"Шестерка Ла-5 во главе с А.П. Соболевым вышла на патрулирование. В группе – старшие лейтенанты Н.Г. Марин, X.П. Хашев, Н.М. Резников, лейтенанты Ф.М. Косолапов и И.М. Горюнов. Их атакует 8 "мессершмиттов". Итог боя: наши уничтожили трех "мессеров", сами без потерь. Два из сбитых на счету Соболева".

"Отличился лейтенант Майоров, который повел свою пару на выручку наших "илов". Майоров сбил вражеский самолет... "

"Шестерка во главе с Косолаповым атаковала группу бомбардировщиков, прикрываемых истребителями. Сбито шесть фашистских самолетов".

"По данным станции наведения командир дивизии поднял истребителей для уничтожения приближающихся к нашему переднему краю бомбардировщиков. Группу возглавлял командир полка полковник Е. Кондрат... "

Их было шестнадцать, нас – вдвое меньше. Я скомандовал Николаю Пушкину со своей четверкой связать боем истребители, остальных повел в атаку на бомбардировщики.

Но неожиданно появляется еще группа самолетов. Чьи – сразу не понять. Недавно тут у немцев появились новые истребители "Фокке-Вульф-190". Очень похожи на наши Ла-5. То ли случайно, то ли с умыслом это, но передняя часть выкрашена в красный цвет, как и у нас (отличительный знак самолетов нашей дивизии). На такую удочку мы уже попадались. Вот и сейчас, вижу, Соколов не обращает внимания на "фоккера". Рвусь к нему, но поздно. Машина Соколова уже горит, кренится. Бью по "фоккеру" – не успел он уйти, тоже вспыхивает. Но что ото? Справа и слева от меня трепещут длинные и белые, как веревки, трассы. Это – конец, тут не вырваться. Если бы ведомый помог...

– Саша, выручай!

Тут он, тут, мой ведомый. Рву машину в сторону, резко оборачиваюсь и вижу: Майоров идет за мной, а "фоккер", который просто чудом не сбил меня, неуклюже несется вниз. И еще ниже, вижу – белеет купол парашюта. А сердце колотится, едва не выскочит из груди.

"... Патрулировали И. Скрыпник и К. Федоренко. Обнаружили четверку "мессершмиттов", которые шли ниже. Произвели атаку. Двоих сбили. Но их самих сверху атаковали "фокке-вульфы". Двое против шестерых... "

Да, скупы строки, выведенные твердой рукой начальника штаба.

Двое против шестерых! Не записал начштаба, что чувствовали два неразлучных друга, когда увидели эту шестерку, несущуюся на них в лобовой атаке. Не записал, как зазвенел в наушниках Кости голос Ивана:

– Тараним! Прощай, Костя... – И как застыла на их лицах гримаса предсмертной ярости.

Но фашисты не выдержали и рванули свои машины вверх. Две из них тут же получили в брюхо горящие зеленым пламенем очереди.

...Долго стояли на аэродроме Иван и Костя, обнявшись.

Сразу полагается делать описание боя. Но они – не могут. Не слушаются руки.

– Ватное тело, – жалуется Федоренко. Звонит телефон. Майор Островский зовет меня:

– Генерал Кравченко.

– Видел, видел бой твоих молодцов. – Комдив доволен. – Передай, что скоро привезу им ордена...

"Молодцы" сидят за столом, глаза слипаются, лица серые н смертельно усталые.

– Генерал очень вас хвалил, – говорю. – Подтверждает сбитых вами, сам наблюдал. Так что напишете завтра. А сейчас ужинать.

Устало улыбаются,

– Мы не хотим.

– Поэтому-то как раз и надо...

Все слилось в один долгий-долгий бой...

Метель. Ветер бросает в лица колючий снег, рвет полковое знамя. Четверо, неловко ступая, несут к уже завьюженной яме гроб.

Хороним капитана Тришкина.

– Я почему-то всегда думал: его невозможно убить, с печальным недоумением произносит Федоренко.

Он только что вернулся. Пришлось на несколько дней отправлять лечиться. Бои, физические нагрузки, а главное – постоянная, до предела, натянутость нервов, когда каждый день идешь под пули, – все это так вымотало Костю, что в последнее время стал он страшно тощий, ничего не мог есть, один чай.

– Такой летчик! Так летал! – соглашается Панкин.

Разрослось полковое кладбище...

Насупились мужчины. Всхлипывают девушки. Трещит прощальный залп. Сегодня не можем воздать Тришкину как положено. Обычно взлетает группа и, делая над могилой горку, бьет в небо из всего оружия.

Мы еще скажем ему это наше авиационное "прощай", А сегодня в воздух не подняться.

Расходятся. Таня Коровина и Мария Пащенко остались закончить последний венок. Задерживается и Леша Фонарев.

– И мое место, наверно, здесь – рядом с командиром нашим Тришкиным.

– Да что вы, товарищ лейтенант! – в ужасе отмахиваются от него.

Нельзя погибать умелым – это сильно бьет по молодым. Раз уж, мол, такого перебороли... И потом, когда погибнет бывалый, вспоминают: "Он ведь предчувствовал"... Мало ли что люди говорят. Из миллиона один раз просто случайно совпадает. Но в остальных, наверно, бывает так, застрявшая в мозгу мысль сама способствует роковому исходу. Она гнетет и в самую важную минуту что-то сломает внутри...

Через несколько дней Скрыпник и Фонарев, Федоренко и Бессолицын вылетели на задание. Скрыпник и Фонарев не вернулись. Это было 21 февраля.

Два человека в полку переживают особенно остро,

Костя Федоренко вновь ничего не ест. Вчера на ужин вовсе не пошел. Сегодня его затащили в столовую. Сидит, пододвинув к себе кружку с чаем, глаза опущены, словно ищет он, высматривает что-то там, на дне.

Я поздравляю летчиков с праздником. Сегодня – 23 февраля, двадцать пятая годовщина Красной Армии,

Костя дождался конца официальной части,

– Разрешите, товарищ командир? Выходит, провожаемый сочувственными взглядами. Костя стоит у крыльца, медленно застегивает куртку. В темноте раздается скрип снега, кто-то делает несколько шагов.

– Это ты, Таня?

– Я, – доносится тихое, как шелест ветра. Она подходит ближе, молчит, боясь спросить.

– Ничего нового, – угрюмо отвечает Федоренко на ее немой вопрос.

Таня плачет, давясь рыданиями, стараясь пересилить, смять эту вспышку горя. Костя обнимает ее рукой за плечи, привлекает к себе, и она дает волю слезам.

– Да ладно тебе, – успокаивает ее Костя, голос у него дрожит, ломается, и худое его лицо тоже становится мокрым.

Так они стоят минуту.

– Ты почему здесь? – беспокоится Федоренко.

– Меня отпустили, – говорит Таня и начинает вытирать слезы. – Я сейчас пойду... Значит, ты не видел, что он точно погиб?

Таня спрашивает так уже в сотый раз, и в сотый раз Федоренко отвечает:

– Не видел. Он вернется...

Горе Федоренко всем понятно. Со Скрыпником они земляки и еще довоенные друзья. Горе Тани Коровиной для всех неожиданность. Так узнали об их любви.

Из столовой начинают выходить. Таня никого не стесняется, не боится, что вот узнали теперь о ее чувствах к Ивану Скрыпнику, ей все равно, кто как к этому отнесется. Но все относятся одинаково. Все тронуты тем возвышенным и чистым, что эти двое всегда носили в себе и что помогло им найти и полюбить друг друга. Летчики узнают в предутренней темноте Таню, каждый старается найти для нее теплые и дружеские слова.

Она ждет меня.

– Товарищ полковник! Сказали, что только вы можете отменить...

Действительно, наблюдая эти два дня, как она мучается, я предложил послать ее за запчастями. Длинная дорога, хлопоты, смена обстановки помогут приглушить боль.

– Можно мне не ехать?

– Почему?

– Вдруг Ваня вернется, а меня нет...

День сегодня обещал быть отменным, разгорался яркий, солнечно-слепящий, и вместе с ним разгорались бои за Синявинскую сопку. С утра фашистская пехота с танками предприняли отчаянную контратаку, их самолеты беспрерывно пытались бомбить. Все время находилась в воздухе и наша авиация – группа сменяла группу, из разных полков шли сюда истребители. Шли и на другой горячий участок – севернее, где фронты соединились и уже действует новая железная дорога Ленинград – Большая земля, где непрерывные вражеские бомбежки.

Я только что вернулся и ждал, пока заправят самолет. Показался "виллис". Он обогнул столовую, приблизился. Машина командира дивизии генерал-лейтенанта Кравченко. Выходя, он наклонился, чтобы не задеть папахой край брезентовой кабины. Приостановил мой доклад, поздоровался. Бросил перчатки на капот "виллиса", вытер сверху вииз ладонями лицо, словно умылся.

– В последние дни не удается выспаться – по ночам вызывают к начальству. Требуется, чтобы взаимодействие с наземными частями было, как часы. Все утрясаем да утрясаем...

Огляделся, улыбаясь такому чудесному дню, щурясь от слепящего снега.

– Ну, ладно, полюбовались и хватит. – Расстегивает шинель. – Пусть подготовят мне самолет. Вылетит группа из полка Кузнецова – я ее возглавлю.

Существует приказ, ограничивающий участие в боях командного состава. Так было потеряно много лучших командиров авиации, особенно в первое время войны.

– Не надо вам, Григорий Пантелеевич, лететь. Сейчас там очень сложно.

Несколько тяжеловатый подбородок и острый внимательный взгляд придают его лицу строгое выражение. Но стоит только появиться улыбке – и лицо сразу становится молодым, почти юношеским, даже озорным.

– Вот видишь, – мгновенно реагирует он на мои слова, реагирует почти с радостью, словно я попался, – сам говоришь: сложно, значит, тем более командир должен быть там.

Он медленно, неспешно надевал меховую куртку, которую возил с собой в машине.

– Кроме того, – продолжал – сам должен понимать: нельзя командовать только с КП. Хорошо это, если летчики будут думать: командир дивизии не участвует в боях, трусит, что ли?

– Вы – дважды Герой, кто так подумает?

– Ладно-ладно, дифирамбы потом... Уже направляясь к самолету, повернулся, опять улыбаясь и щуря веселые глаза.

– Да, вот что. Вечером приеду вручать награды, У тебя сегодня много будет именинников. Как самодеятельность – подготовили новую программу? Пусть будет праздник как праздник...

Появляется над нами эскадрилья из соседнего полка.

– Кузнецов точно по часам. Давай и мы, – скомандовал Кравченко.

Он выруливает, машина идет на взлет. Поднимаю и я свою шестерку.

Группы расходятся. Теперь слышу комдива только по радио.

– Я – ноль первый, – это он. – Смотреть внимательнее.

За воздушной обстановкой следят с командных пунктов – полка, дивизии, корпуса. Если прямой видимости происходящего нет, КП "видят" по радиодокладам. Поэтому время от времени старшие групп или летчики, действующие самостоятельно, докладывают о себе.

– Я – ноль первый. Подходим... Эфир пока спокоен.

– Я – тридцать первый. У нас чисто. Это мой доклад.

– Я – одиннадцатый, – доклад командира одного из наших полков. Атакуем "юнкерсов".

Солнце слепит. Кажется, все, что оно накопило за зиму, излучает сегодня.

– Я – ноль первый. Видим группу бомбардировщиков. Атакуем.

У нас пока только синь неба да солнце.

Накануне партизаны и разведчики сообщили о предстоящем массированном налете фашистской авиации. Стараемся встречать врага на подступах.

Вижу вдали точки, они приближаются, увеличиваются, уже различимо, что это бомбардировщики под прикрытием истребителей.

– Я – тридцать первый. "Юнкерсы" и "мессершмитты". Идем на сближение.

Эфир густеет звуками. Доклады все отрывистее, все чаще срываются в короткий крик.

– Я – ноль первый. Преследую восемьдесят восьмого!

– Никитин, куда ты девался?

– Леша, отверни! Отверни, Леша!

– Я – Федоренко. Нас зажали. Мы не справимся,

– Я – тридцать первый. Пушкин, помоги ему! Ну и Славгородский! Влез в самую гущу бомбардировщиков...

– Я – ноль первый. Появились фашистские истребители...

– Держись, Костя!

– Десятый, у тебя на хвосте "фоккер"! – Голос выпаливает это с пулеметной скоростью, отчаянным надрывным криком.

– Получай, гад!

Сквозь близкие и громкие звуки доносятся отдаленные:

– Двойка, возьмите на себя верхних...

– Не дай, не дай ему уйти!..

– Командир, берегись!..

Ухо выхватывает из этого хаоса по-прежнему ровный, спокойный голос Кравченко:

– Я – ноль первый. Ранен. Машина плохо слушается. Через какое-то время:

– Я – ноль первый. Прыгаю...

Комдива сбили! Но жив он, жив, и все будет хорошо, ведь над своими прыгнул.

Передаю на свой КП, чтобы нас сменили, – горючее на исходе.

Садимся. Бензозаправщики, оружейники хлопочут возле самолетов.

Приземляется Як-3. Подрулил. Это командир корпуса.

– Подбили комдива, – говорю. – Прыгнул он.

– Знаю...

Но в это время от штабной рации кричат:

– Командир дивизии погиб!

– Не может быть! – Я ничего не понимаю. – Сам слышал, что он прыгает.

Генерал Благовещенский берет микрофон.

– Как – погиб?

– Он, товарищ генерал, дотянул до своего КП. Машина сорвалась, не могла держаться. Он выпрыгнул, мы видели. Но парашют не раскрылся...

Командир корпуса улетел. Во второй половине дня вызвал меня к телефону.

– Как настроение?

– Неважное. Все переживают. Ожидали вечером... Знаете, как его любили!

– Знаю... А погиб ваш командир, как, может быть, никто не погибал. Осколок перебил вытяжной тросик его парашюта. Дернул кольцо – а впустую.

На другом конце телефона какое-то мгновение молча г.

– Вот что. Ожидается новая волна налетов. На заходе солнца. Подготовься. Команду получишь.

Приняв от меня трубку, чтобы перенести ее на аппарат, стоящий на дальнем конце стола, майор Островский повторил:

– На заходе солнца... "Юнкерсы" могут летать до глубокой темноты.

– Верно. А поэтому заготовьте побольше ракет. Может, в самом деле понадобятся при посадке.

Когда команда поступила, группа сразу же поднялась в воздух. На земле договорились: шестеро атакуют, а двое – в группе прикрытия.

В наушниках:

– Будьте внимательны!

И точно, на горизонте, где солнце легло на лес, красное зарево запятналось точками. Я стал считать. Восемнадцать! Может, и больше, может, за ними приближались другие, но считать уже некогда – первые перестраивались для пикирования.

Только ведущий клюнул носом вниз, чтобы разогнать свое многотонное тело для бешеной атаки по пехоте, я ему наперерез – он тут же вспыхнул.

Второго срезал Майоров. Третьего – Соболев.

– Как в учебнике, – не выдержал Соболев.

Разворачиваемся крутым виражом. Очередной фашист уходит в атакующее пике, чтобы сбросить свои бомбы, но он у меня в прицеле. Жму на гашетку, самолет содрогается от пушечных выстрелов, вижу в прицеле дымок...

– Тридцать первый, меня зажали! – это Соболев, и трудно передать его интонацию.

– Вижу!

Соболев – вот он впереди меня кладет машину с крыла на крыло, а за ним два цепких "мессершмитта". Я тут же выстрелил по одному из них – он шарахнулся в сторону.

Бросаю машину вверх. Что-то заставляет оглянуться – ох как он несется на меня! Огонь ему еще далековато открывать. Но мне все равно не уйти. Если отверну, – достигнет и расстреляет. Если вверх, – тоже расстреляет. Крутой вираж – вниз и влево, и навстречу ему!