Текст книги "Сломанный пиксель (СИ)"
Автор книги: Элли Чэндлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Глава 7. Землетрясение
– Ну куда ты вертишься, стой ровно, – мама держит булавки во рту, поправляет подол свадебного платья, присевшая рядом на корточках у зеркала в моей старой комнате. – Ещё чуть-чуть, и можно снимать мерки для окончательной подгонки.
Утро субботы началось спокойно – приехала к родителям пораньше, договорилась с портнихой на дому, чтобы не тратить время на поездку в салон. Платье сидит почти идеально, только в талии нужно чуть ушить, мама щурится, оценивая линию кроя профессиональным взглядом бывшей портнихи текстильной фабрики. За окном светит солнце, где-то во дворе сосед косит газон, обычные звуки выходного дня, ничего не предвещающего беды. Портниха, женщина в возрасте с добрым лицом и очками на цепочке, ловко орудует сантиметровой лентой, что-то приговаривая себе под нос про правильную посадку лифа.
Телефон в другой комнате начинает звонить настойчиво, серией коротких вызовов подряд, но я стою на табуретке в свадебном платье, руки подняты, портниха обмеряет талию сантиметровой лентой, отвлекаться неудобно.
– Пусть звонит, – говорю маме, – потом перезвоню.
Через минуту хлопает входная дверь так резко, что стёкла в шкафу дребезжат. Тяжёлые шаги по коридору, отец что-то спрашивает встревоженным голосом, но ответа не разбираю. Портниха вздрагивает, поднимает голову от подола, встревоженно смотрит на маму. Дверь в комнату распахивается без стука – на пороге Артём, лицо белое, глаза красные, будто не спал всю ночь, рубашка мятая, будто он выбежал из дома в спешке, забыв даже переодеться.
– Где она? – почти рычит он, хотя видит меня прямо перед собой, стоящую на табуретке в платье с булавками по подолу.
– Артём, что случилось? – спрашиваю, слезая с табуретки неловко, портниха отшатывается в сторону, роняя катушку ниток на пол.
Он достаёт телефон трясущейся рукой, швыряет его на туалетный столик так резко, что крышка косметички отлетает в сторону, рассыпая тени по стеклу.
– Продажная тварь! – кричит он, голос срывается на визг. – Ты с моим другом в баре целовалась, да? Пока я работал, пока свадьбу планировал, ты с Антоном по барам моталась?
В голове секунду полная пустота, будто мозг отказывается складывать слова в осмысленную картину. Антон, бар, поцелуй – три слова, никак не соединяющиеся в единый образ, потому что ничего подобного никогда не происходило. Портниха тихо отступает к двери, бормочет что-то про перерыв, явно не желая оставаться свидетельницей семейной драмы, но никто не обращает на неё внимания.
– Какой бар, о чём ты вообще? – спрашиваю, инстинктивно прикрывая грудь руками, хотя платье полностью закрытое.
– Вот об этом! – Артём хватает телефон обратно, тычет экраном мне в лицо. – Смотри сама, раз забыла!
На экране застывший кадр – я на видео поднимаю голову, кто-то целует меня у барной стойки, лицо целующего размыто движением, но по силуэту, по стрижке узнаваем сразу. Антон. Смотрю на видео секунду, две, пытаясь понять происходящее, а мозг судорожно перебирает воспоминания – никогда не была с Антоном в баре, никогда не целовалась ни с кем, кроме Артёма, за последние два года точно. Пальцы дрожат, беру телефон из его руки, вглядываюсь пристальнее, замечаю странную рябь по краю кадра, лёгкий сбой в освещении на границе плеча – мелочь, ускользающая от глаз человека, охваченного яростью, но цепляющая моё внимание рабочим инстинктом дизайнера, привыкшего разбирать изображения на составные части.
– Это не я, – говорю тихо, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Артём, клянусь тебе, это монтаж какой-то, я никогда... смотри, вот тут край размытый, будто склеили два разных куска.
– Монтаж? – он смеётся коротко, зло, без единой капли веселья в голосе. – Ты меня совсем за дурака держишь? Там всё видно, лицо твоё, платье твоё, с корпоратива ещё! Ты серьёзно думаешь, я в это твоё «размытый край» поверю?
Мама роняет булавки, застывает у зеркала с открытым ртом, руки прижаты к груди, будто пытается физически удержать колотящееся сердце. Отец появляется в дверях, оценивает ситуацию мгновенно, взгляд перескакивает с моего заплаканного лица на телефон на столике, потом на Артёма, встаёт между нами плечом вперёд, физически загораживая меня от продолжающего надвигаться Артёма.
– Так, тихо все, – говорит отец твёрдым голосом, каким разговаривал когда-то с непокорными сослуживцами. – Артём, отойди на шаг и объясни спокойно, что происходит.
– Спокойно? – Артём почти визжит, тычет пальцем в сторону телефона на столике. – Ваша дочь мне изменяет с моим лучшим другом, а вы предлагаете спокойно поговорить?
Слёзы льются сами собой, горячие, обильные, размывают тушь по щекам, капают на белую ткань корсажа, оставляя тёмные пятна на месяцами выбираемом кружеве. Пытаюсь говорить, объяснить снова про монтаж, про то, что никогда не была в этом баре, но голос дрожит слишком сильно, слова застревают в горле комом, а руки трясутся так, что не могу даже указать на подозрительный участок видео повторно.
– Это видео, сука! – орёт Артём, обходя отца сбоку, тычет пальцем почти в моё лицо. – Там всё видно своими глазами! Ты правда думала, что я никогда не узнаю?
– Пап, помоги, – шепчу еле слышно, хватаясь за руку отца дрожащими пальцами, ища опору хоть в чём-то устойчивом посреди этого внезапного обрушения привычного мира.
Отец разворачивается резко, хватает Артёма за плечо крепкой хваткой, отталкивает назад к двери одним решительным движением. Годы военной службы чувствуются в этом жесте – не суетливая паника испуганного родственника, а холодный расчёт человека, привыкшего мгновенно оценивать угрозу и действовать без промедления.
– Хватит орать в моём доме, – говорит он тихо, но с такой сталью в голосе, что Артём на секунду замолкает. – Или уходишь по-хорошему прямо сейчас, или я вызываю милицию за нарушение порядка.
Артём вырывает плечо, отступает на шаг, но взгляд остаётся полным ненависти, направленной прямо на меня – не на отца, не на маму, застывшую у зеркала, только на меня одну, будто именно я сейчас превратилась в источник всей боли, скопившейся в нём за одну бессонную ночь просмотра чужого монтажа.
– Ладно, – цедит он сквозь зубы, поднимает с пола упавший телефон, разворачивается к двери. – Разберёмся. Ещё как разберёмся.
Хлопает дверью так же резко, как открывал, шаги удаляются по коридору, потом входная дверь, потом тишина, оглушительная после всего этого крика. Мама подбегает ко мне первой, обнимает осторожно, стараясь не смять платье, гладит по спине дрожащими руками, шепчет что-то успокаивающее, слов не разобрать сквозь собственные всхлипы. Портниха выглядывает из коридора, лицо испуганное, не решается зайти обратно, спрашивает тихо, продолжать ли работу или лучше приехать в другой день.
– Приезжайте завтра, пожалуйста, – говорит отец за меня, провожая женщину до двери извиняющимся тоном. – Извините за неловкость, семейные обстоятельства.
Отец возвращается в комнату, садится рядом на край кровати, молчит какое-то время, потом произносит тихо, без осуждения, только с усталой заботой в голосе:
– Разберёмся, дочка. Найдём, кто это сделал и зачем.
Стою посреди комнаты в свадебном платье, покрытая пятнами размытой туши, а телефон Артёма всё ещё лежит отпечатком в памяти – застывший кадр с чужим поцелуем, украденным откуда-то и вставленным в мою собственную жизнь без спроса.
Глава 8. Изгнание
Артём поворачивается в коридоре, будто спохватившись, что ушёл недостаточно эффектно, тычет пальцем в сторону комнаты через плечо отца. Пиджак съехал набок, галстук ослаблен ещё сильнее прежнего, вид растрёпанный, совсем не похожий на привычного собранного жениха с рекламных буклетов свадебного салона.
– Это ещё не конец разговора, – цедит он, делая шаг обратно к двери.
Отец реагирует мгновенно – рука взлетает к воротнику рубашки Артёма, пальцы сжимаются на ткани крепкой хваткой, разворачивают его лицом к выходу одним слитным движением, будто отработанным годами практики.
– Конец, – говорит отец коротко, толкая Артёма вперёд по коридору к входной двери.
Артём спотыкается, восстанавливает равновесие, размахивается наотмашь правой рукой, целясь отцу в лицо со злостью человека, загнанного в угол собственной яростью. Отец блокирует удар предплечьем, движение выверенное, экономное, будто тело помнит рефлексы, вбитые давними тренировками. Перехватывает запястье Артёма, заламывает мягко, но убедительно, впечатывает его плечом в стену рядом с вешалкой для одежды.
– Даже не думай, – говорит отец тихо, почти шёпотом, наклонившись к самому лицу Артёма. – В моём доме руки не распускают.
Стою в проёме двери своей комнаты, всё ещё в свадебном платье, наблюдаю сцену будто через толстое стекло – звуки доходят приглушённо, движения кажутся замедленными, как в дурном сне. Замечаю боковым зрением, как локоть Артёма при падении задевает косяк входной двери, оставляя на белой краске неровную серую царапину – мелочь, никем в такой момент, кроме меня, не замеченную. Мама пробегает мимо меня к входной двери, распахивает её настежь, ждёт, пока отец вытолкнет Артёма за порог окончательно.
Отец разжимает хватку резко, Артём вываливается на лестничную площадку, хватается за перила, тяжело дышит, лицо красное от унижения и злости одновременно.
– Мы своих в обиду не даём, – бросает отец ему вслед, захлопывая дверь.
Мама тут же поворачивает замок на два оборота, прислоняется спиной к двери, будто физически удерживает происходящее снаружи. Несколько секунд в квартире стоит полная тишина, только моё собственное дыхание, сбивчивое, слишком громкое для такого маленького коридора.
Ухожу обратно в комнату, снимаю платье трясущимися руками, роняю несколько булавок на пол – они закатываются под кровать, туда, куда потом обязательно кто-то наступит босой ногой. Переодеваюсь в старую домашнюю футболку, ту самую, со школьных времён, так и не выброшенную мамой из шкафа. Ткань мягкая, застиранная почти до дыр, пахнет знакомым порошком, каким мама пользуется уже лет пятнадцать подряд, и от этого запаха внутри становится чуть спокойнее, будто детство ненадолго возвращает часть утраченной сегодня безопасности.
Телефон лежит на кровати экраном вниз, боюсь брать его в руки, боюсь очередного звонка, очередного сообщения, способного разрушить последние остатки внутреннего равновесия. Через несколько минут телефон всё-таки вибрирует. Дима.
Отвечаю не сразу, после третьего гудка, голос сиплый от недавних слёз.
– Оксан, я слышал, что случилось, – говорит он взволнованно, слишком взволнованно для человека, узнавшего новость из вторых рук. – Артём мне написал какую-то дичь, я даже не понял толком. Ты как вообще?
– Плохо, – отвечаю коротко, не имея сил на подробности.
– Могу приехать, если хочешь, – предлагает он тут же. – Посидим, поговорим, я хорошо умею слушать, ты же знаешь.
– Не надо, спасибо, – говорю, сама себе удивляясь скорости собственного ответа. – Не хочу сейчас никого видеть.
– Слушай, я просто хочу помочь, – продолжает Дима, голос становится мягче, почти вкрадчивым. – Не верь этому идиоту, ладно? Он сейчас не в себе, наговорит ерунды сгоряча. Сделай паузу, отдохни пару дней, а там разберётесь.
Слова звучат вроде бы правильно, заботливо, но что-то в интонации царапает внутри неприятным холодком, необъяснимым пока, списываемым на общую взвинченность после утренней сцены. Спрашивает про Артёма чересчур подробно для простого сочувствия – что именно он говорил, показывал ли ещё что-нибудь, поверила ли я хоть на секунду.
– Спасибо, Дим, – говорю устало. – Мне сейчас правда не до разговоров.
– Конечно, понимаю, – соглашается он быстро. – Просто помни, я рядом, если что. И постарайся вообще телефон особо не смотреть сегодня, помогает иногда просто отключиться на пару часов, дать голове отдохнуть от всего этого шума.
Странная рекомендация застревает в голове отдельным холодным островком посреди общего оцепенения – с чего вдруг именно телефон, именно сегодня, будто кто-то заранее предвидел, что дальнейшие сообщения способны изменить картину происходящего не в его пользу.
Кладу трубку, бросаю телефон обратно на кровать, закрываю глаза, пытаясь унять колотящееся сердце хотя бы на несколько минут тишины. Мама заглядывает в комнату с чашкой чая, ставит на тумбочку, гладит по волосам молча, не задавая лишних вопросов, понимая интуитивно, что слова сейчас бессильны. Присаживается рядом на край кровати, обнимает за плечи, и мы сидим так минут пять, не произнося ни слова, слушая, как за окном обычная жизнь двора продолжается своим чередом, будто ничего страшного сегодня не случилось.
– Разберёмся, доченька, – говорит она наконец, целуя в макушку. – Отец уже звонит своим бывшим сослуживцам, кто-то из них сейчас в киберполиции работает, поможет разобраться с этим видео.
Слова успокаивают немного, знание того, что взрослые уже действуют, снимает часть давящей тяжести с груди. Допиваю чай, ставлю пустую чашку обратно на тумбочку, а телефон снова вибрирует – короткое сообщение, не звонок. Экран высвечивает имя Антона – редкость, обычно переписываемся только по рабочим вопросам в общем чате команды.
«Я знаю, где находится бар на том видео. Я там не был в этот день. У меня есть геолокация из чека с АЗС в тот вечер. Пришлю, если нужно».
Читаю сообщение трижды подряд, каждый раз медленнее предыдущего, вникая в сухую конкретику фраз, в отсутствие лишних утешений и сочувственных смайликов. Никаких «держись», никаких «мне жаль», только факты, выстроенные ровным логическим рядом, будто он уже сам всё проверил заранее, прежде чем написать хоть слово. Задумываюсь мельком, откуда вообще у Антона это видео – оказывается, стажёр наткнулся на ролик в общем рабочем чате, куда его успел закинуть кто-то из знакомых Артёма, и переслал Антону просто спросить, не розыгрыш ли это дурацкий.
Внутри что-то смещается, тихо, почти незаметно – смещается сама почва под привычной паникой последних часов. За весь день только сейчас появляется опора, за неё можно ухватиться без лишних эмоций – опираясь на факт, конкретный и проверяемый.
«Пришли, пожалуйста», – набираю дрожащими пальцами короткий ответ, чувствуя, как внутри крошечной искрой затепливается что-то похожее на надежду.
Ответ приходит почти мгновенно, будто Антон держал телефон наготове, ожидая моей реакции.
«Через пять минут. И ещё – ты не виновата, кто бы это ни сделал».
Перечитываю последнюю фразу отдельно от остального, откладываю телефон на подушку рядом, за этот бесконечный день позволяя себе выдохнуть чуть свободнее – редкий момент облегчения. За окном начинает темнеть, мама тихо прикрывает дверь комнаты, оставляя щель для света из коридора, а я лежу, глядя в потолок, и думаю о царапине на дверном косяке – крошечном следе сегодняшнего землетрясения, обречённом остаться там ещё очень долго, напоминая каждому входящему о дне, разделившем жизнь на до и после.
Глава 9. Чек из АЗС
Обещанные пять минут растягиваются почти на двадцать, но телефон наконец вибрирует снова. Лежу неподвижно на кровати, глядя в потолок, слушаю, как за стеной родители тихо переговариваются на кухне, обсуждая произошедшее приглушёнными голосами. Скриншот приходит без единого слова – просто картинка, экран мобильного банковского приложения крупным планом.
Разглядываю детали пристально, забыв на секунду моргнуть. Оплата на заправке, сумма небольшая, время платежа отпечатано чётко внизу карточки операции – двадцать два часа сорок пять минут. Название заправочной станции знакомое, эта сеть встречается по всему городу, но конкретный адрес указан рядом мелким шрифтом, на другом краю города относительно бара из видео.
Открываю карты на телефоне параллельно, вбиваю оба адреса, смотрю на маршрут между точками. Даже на машине без пробок дорога занимает не меньше сорока минут, а видео, присланное Артёмом, датировано двадцатью тремя часами десятью минутами. Разница получается ровно двадцать пять минут – физически недостаточно даже для быстрой езды через весь город.
Следующее сообщение приходит без промедления.
«Видишь? Я оплатил бензин почти за полчаса до того момента на видео. Между заправкой и баром минимум сорок минут пути. Я физически не мог там оказаться».
«А зачем ты вообще заправлялся именно в тот вечер?» – набираю в ответ, чувствуя себя немного глупо от такого вопроса, но всё равно нуждаясь в полной картине происходящего.
«Ехал домой с корпоратива, машина показывала низкий остаток топлива на приборной панели, заскочил по пути. Обычная бытовая мелочь, никем специально не подстраиваемая заранее».
Читаю ещё раз, проверяю адреса самостоятельно, ищу заправку через поисковик, сверяю фотографии здания – реальное место, реальная сеть, никакой подделки в этом отношении быть не может. Внутри что-то отпускает, тугой узел напряжения последних суток слегка ослабевает, хотя полное облегчение пока не приходит – слишком много вопросов остаётся без ответа, слишком много непонятного вокруг того, кто вообще создал это видео и зачем.
Встречаемся два дня спустя в маленькой кофейне на окраине района, подальше от офиса, подальше от знакомых лиц и случайных встреч с общими коллегами. Место выбрал Антон – тихое, почти пустое в будний полдень, столики расставлены достаточно далеко друг от друга для приватного разговора.
Прихожу первой, сажусь у окна, кручу в руках телефон, поглядываю на дверь каждые несколько секунд. Заказываю чай, хотя обычно предпочитаю кофе, – организм и без кофеина взвинчен до предела последних дней. Ночи после случившегося получаются короткими, урывками, с частыми пробуждениями от малейшего звука. Под глазами залегли тени, никаким консилером уже не маскируемые полностью, а руки подрагивают мелкой дрожью, стоит только вспомнить крик Артёма в родительской квартире.
Антон появляется минута в минуту, без опоздания, садится напротив, заказывает себе просто чёрный кофе, спрашивает, что взять мне. Голос ровный, спокойный, ни капли той нервозности, что колотится внутри меня самой последние дни без остановки.
– Как ты вообще держишься? – спрашивает он, вглядываясь внимательно, будто оценивает состояние по внешним признакам.
– Плохо, если честно, – отвечаю, обхватывая ладонями чашку с чаем для тепла, хотя день на улице совсем не холодный. – Голова кругом, ничего не понимаю, кто это вообще сделал и зачем.
– Понимаю, – говорит он просто, без лишних утешительных фраз, без попытки заполнить паузу дежурным сочувствием. – Но паника сейчас худший советчик. Нужно действовать методично.
– С чего начать вообще? – спрашиваю, чувствуя себя потерянной перед масштабом происходящего. – У меня даже мысли путаются, кому вообще могло понадобиться такое устраивать.
– Об этом подумаем чуть позже, – говорит Антон спокойно. – Сначала факты, потом мотивы. Иначе утонем в догадках, не продвинувшись ни на шаг.
– Нужно найти исходники, – отвечает он, придвигая кофе ближе, размешивая сахар неторопливым движением ложки. – Если видео смонтировано, остаются следы в метаданных – время создания файла, программа обработки, иногда даже название проекта в системных данных. Такие вещи не всегда стираются полностью, особенно если человек делал это в спешке или без должной осторожности.
– А как их найти, эти метаданные? – спрашиваю, цепляясь за конкретику предложенного плана, как утопающий за брошенный канат.
– Нужен доступ к оригинальному файлу, а не к пересланной версии через мессенджер, – объясняет он терпеливо, будто читает короткую лекцию стажёру у кофемашины. – Пересылка сжимает файл, теряет часть служебной информации. Если найдём исходник – сможем проверить дату создания, программу монтажа, вообще всю историю обработки.
– У Артёма же есть исходный файл на телефоне, – соображаю вслух. – Только просить его сейчас об этом – всё равно что просить прыгнуть с крыши.
– Тогда придётся искать другим путём, – Антон постукивает пальцем по краю чашки, обдумывая варианты. – У компании остались рабочие копии с видеографа для официального ролика. Можно попробовать зайти через них.
Слушаю внимательно, киваю, ощущая, наконец, что ситуация обретает хоть какие-то очертания плана, а не просто беспросветного хаоса вокруг. Антон говорит спокойно, без нажима, без попытки казаться героем момента, просто раскладывает проблему на составные части, будто решает техническую задачу на работе.
Телефон вибрирует прямо на столике, экран высвечивает имя Артёма. Отклоняю звонок машинально, переворачиваю телефон экраном вниз.
– Прости, – говорю, чувствуя себя странно виноватой за это простое движение.
– Ничего, – отвечает Антон коротко, отпивая кофе, не проявляя ни малейшего любопытства к содержанию звонка.
Позже вечером, уже дома у родителей, читаю накопившиеся сообщения от Артёма одно за другим. Сижу на кровати, подобрав ноги, телефон греется в руках от долгого использования за день, а лента сообщений тянется вниз бесконечной вереницей уведомлений. Первые полны раскаяния – «прости меня, я сорвался», «я был не в себе», «давай поговорим спокойно». Но уже через несколько сообщений тон резко меняется, будто кто-то переключил невидимый тумблер внутри него самого.
«Кстати, а куда ты сегодня ездила? С кем встречалась?»
«Отвечай, куда ты гуляешь целыми днями, пока я тут переживаю».
«Я же вижу, что ты онлайн, почему игноришь?»
Читаю подряд, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая усталость, вымотавшая гораздо сильнее прямой злости. Извинение и обвинение в одном потоке сообщений, будто он сам не понимает, чего хочет добиться в итоге – прощения или очередного скандала.
Захожу в настройки телефона, отключаю уведомления от его номера полностью, оставляя возможность написать при желании, но убирая назойливые вибрации и всплывающие окна, вытягивающие последние силы из и без того истощённого дня. Палец зависает на секунду над кнопкой полной блокировки номера – искушение отрезать разговор совсем, но что-то внутри останавливает, какая-то часть меня ещё не готова к настолько окончательному решению. Ограничиваюсь просто беззвучным режимом, компромиссом между полным разрывом и постоянной пыткой уведомлений.
Экран гаснет, комната погружается в тишину, а внутри поселяется странное новое чувство – не облегчение полностью, но хотя бы временная передышка от постоянного давления. За окном где-то далеко лает собака, обычные звуки вечернего района, будто мир снаружи вообще не в курсе, что моя собственная жизнь за последние два дня перевернулась вверх дном.
