Текст книги "Оружие скальда"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Скоро корабли сошлись на расстояние голоса. Впереди шел большой корабль, железные шлемы сверкали на палубе один к одному. Опытный глаз и без подсчета видел, что на этом корабле двадцать шесть скамей для гребцов и не меньше ста хирдманов. На его переднем штевне была вырезана голова ворона; весь штевень был покрыт позолотой, а клюв ворона окован железом.

– Не слишком-то вы осторожны – идете к нам с красными щитами, когда видите боевые корабли! – закричал Торвард конунг. – Кто вы?

– Я – Эгвальд ярл сын Хеймира, конунга слэттов! – крикнул ему в ответ человек на носу переднего из кораблей. Торвард сразу разглядел, что противник моложе его лет на десять и заметно ниже ростом, но крепок и ладно сложен. – Всегда полезно знать имя того, кто отправит тебя к Хель!

– Люди, которых убивают на словах, часто живут долго! – ответил Торвард. – А я слишком крепко стою на ногах, чтобы упасть от одних слов!

– У меня не только слова есть в запасе! – весело ответил Эгвальд, показывая широкую секиру, от обуха до лезвия украшенную золотой насечкой. – Мою секиру зовут Великанша Битвы. Думаю, уже завтра ее будут звать Убийца Торварда. Ведь это ты – Торвард Рваная Щека? В таком ярком наряде тебя трудно с кем-то спутать!

– Я ношу такой наряд как раз для того, чтобы меня нельзя было ни с кем спутать! – ответил Торвард. – И мне скорее думается, что завтра твоя секира станет сиротой.

– Ее имя будет знать тот, кто останется в живых. И мне думается, что тебе не придется рассказывать об этой битве. Вот тебе мой первый дар!

И Эгвальд метнул копье в корабль Торварда. Бросок был так силен, что копье пролетело над кораблем и попало в кормчего, пробив его насквозь, и застряло в спинке сиденья. Крики ярости взлетели над морем – в дружине Торварда любили кормчего Ульва. Тут же над волнами взметнулись копья, полетели стрелы. Корабли стали сближаться.

На Зорком Мысу виднелась одинокая фигура высокой женщины. Этот мыс прозвали Зорким оттого, что все море перед горловиной Аскрфьорда было видно с него как на ладони. Женщиной этой была кюна Хёрдис. Не сводя глаз с кораблей, она подняла руки над головой и стала быстро двигать пальцами, как будто плела что-то и завязывала множество невидимых узелков. Ветер дул от мыса к морю. И кюна выкрикивала на ветер:

 
Звонкие цепи
руки замкнут!
Крепкие сети
опутают ноги!
Силы беру я
у племени Ворона!
Тяжкие в битве
скую я оковы!
 

«Ворон» с треском ударился в грудь «Ясеневого Козла», его железный клюв сильно поранил резную козлиную морду. Несколько фьяллей мгновенно перепрыгнули на корабль Эгвальда вынуждая его защищаться. Второй корабль слэттов в это же время подходил к корме «Козла». Эгвальд рубил своей Великаншей направо и налево, сбросил фьяллей со своего корабля и уже готов был шагнуть на «Козла», как вдруг замер с занесенной секирой. Баульв метнул в него копье, и оно пронзило бы Эгвальда насквозь, не качнись корабль на волне. Копье пролетело мимо плеча Эгвальда и словно разбудило его, разрубило невидимые узы, сковавшие его к собственному его изумлению. Встряхнувшись, он бросил взгляд назад: многие из его хирдманов, только что наступавшие, падали на днище корабля, пронзенные и зарубленные.

– Вперед, племя Воронов! – во весь голос закричал Эгвальд. К нему бросился какой-то фьялль, он секирой отбил удар его меча.

Кюна Хёрдис выхватила с пояса нож и перерезала горло козе, лежащей связанной возле ее ног. Торопливо ловя горстями горячую кровь, вдова великана бросала ее вниз, в морские волны, и кричала все громче и громче:

 
Оковы кладу я
на копья и стрелы!
Руки не в силах
щиты удержать!
Зоркость у глаз,
остроту у клинков,
крепость щитов —
все отниму я!
 

Кровь темно-красным дождем падала и пропадала в серых волнах. И вода вокруг шести кораблей, бьющихся перед горловиной фьорда, на глазах краснела от крови.

Ормкель Неспящий Глаз, старший на втором корабле фьяллей, метнул крюк на ближайший к нему борт. Здесь предводительствовал крепкий слэтт с красным лицом и белыми от седины волосами. Он был на носу и не сразу заметил крюк. А Ормкель немедля перепрыгнул на корабль слэттов и с ходу зарубил мечом первого, кто бросился к нему. С другого корабля метнули копье; Ормкель даже не видел его и вдруг ощутил сильный удар в спину. Обернувшись, он увидел возле себя лежащее на скамье копье с широким наконечником. Не задумавшись даже, каким же образом не оказался он сам пробит насквозь, Ормкель схватил копье левой рукой и метнул назад, на тот корабль. Оттуда послышался короткий вскрик – приветствие смерти.

Торвард метнул сразу два копья двумя руками, и сразу два слэтта полетели в воду – один был пронзен, а второго, успевшего прикрыться обухом секиры, отбросила сила удара. Почему-то они даже не пытались увернуться, хотя видели его. Эйнар Дерзкий выпрыгнул вперед и скосил мечом одного из слэттов, словно травяной куст. Другой слэтт вскинул ему навстречу щит, но Эйнар расколол его одним ударом, как глиняный. За спиной Эйнара вскочил еще один противник, рубанул его мечом по колену… Торвард уже видел красавца Эйнара хромым на всю жизнь, но тот только обернулся и мгновенным взмахом снес слэтту полголовы. Незаметно было, чтобы Эйнар почувствовал боль от удара. Может, становится понемногу берсерком? Этого Торвард мог ожидать от кого угодно, но только не от Эйнара. Впрочем, сейчас было не время рассуждать об этом.

– Хугин и Мунин! – кричал где-то впереди Эгвальд ярл. Торвард то выхватывал его взглядом из гущи схватки, то снова терял. Волна качала корабли, прикованные друг к другу железными крюками, на всех шести, превращенных в единое поле битвы, кипела общая яростная схватка. То отступая, то наступая снова, фьялли сражались отчаянно и не без успеха, особенно если помнить, что в начале битвы на каждого из них приходилось не меньше пятерых противников. А сейчас уже явно меньше. Торвард дивился, замечая, как легко поддаются противники их ударам. Он считал слэттов за лучших бойцов. А те рубили мимо, как пьяные, оружие их казалось тупым. Не раз слэтты шагали за борт и пропадали в воде, как будто забыли, что бьются не на земле.

Звонкий удар раздался перед самой грудью Торварда. Он успел заметить вспышку света, яркая звезда пронеслась над его головой. Регинлейв отбила чье-то копье, летевшее ему в грудь.

– Смелее, Торвард! – услышал он где-то в вышине ее звонкий голос. – Вы победите! Их все меньше! Их духи собрались стаями! Ты победишь!

Ладони кюны Хёрдис, высоко поднятые и обращенные к морю, были темны от засохшей крови. Кровь усеяла брызгами ее грудь, даже лицо, а глаза ее горели, как у голодной волчицы зимней ночью. Над морем поднялся ветер, разбуженный воем духов-двойников, и в гудение ветра вплетался пронзительный голос колдуньи:

 
Крепче железа
оковы кладу!
Льдом заморожены
руки и ноги!
Очи не видят!
Уши не слышат!
Крепко наложены
боевые оковы!
 

Взор Эгвальда застилал кровавый туман, он не знал, куда и сколько раз был ранен. Корабль под его ногами качало и бросало из стороны в сторону, как в сильнейшую бурю, но он не видел бортов и при каждом шаге ждал, что нога его провалится в пустоту и он сорвется в воду. Веки его опускались, как два тяжелых щита, у него болел лоб и брови от напрасных усилий удержать глаза открытыми, они закрывались, как будто он не спал пять дней и пять ночей. Руки его казались мягкими, словно лишенными костей, и он не мог как следует поднять свою Великаншу. Каждый вдох давался ему с огромным трудом, в ушах стоял непрерывный звон. Такое бывало только в самых страшных снах, когда знаешь, что вокруг опасность, но невидимые чары сковывают, наваливаются тяжестью. Тот, кто пробовал бежать по горло в морской воде, поймет его. Ноги Эгвальда наливались холодом, как будто он врастал в лед. Остатками сознания Эгвальд понимал, что это неспроста, что это колдовство – не так уж он был слаб, чтобы так быстро и позорно обессилеть! Единственное, что он слышал ясно, – предсмертные крики и стоны своих товарищей и хирдманов.

Кто-то прыгнул к нему. Эгвальд отмахнулся секирой, почти не видя противника. В глаза ему огнем ударил блеск золоченого шлема, того самого, к которому он стремился всю эту бесконечно долгую битву. Эгвальд шагнул, но секира выпала из его рук, и сам он без сознания покатился по скользкой от крови скамье к ногам Торварда конунга.

– Остановись! – Перед Торвардом вдруг оказалась Регинлейв. Ее черные волосы растрепались, глазаи щеки горели, руки были забрызганы кровью. Онаопустила щит, укрывая им лежащего лицом вниз Эгвальда.

Торвард успел удержать занесенный меч. Его оружие, выкованное руками смертных, не могло поразить Деву Битв, но удар мог бы нанести ей оскорбление.

– Что ты, Регинлейв! – в досаде крикнул он. – С каких это пор ты стала защищать моих врагов?

Голос его прозвучал странно громко. Удивленный этим, Торвард огляделся. На всех шести кораблях битва погасла, словно костер, который сожрал охапку соломы и разом выдохся. От трех сотен слэттов осталось не больше двух. И все они лежали то ли раненые, то ли обессиленные, живых было трудно отличить от мертвых. Не меньше ста человек исчезло. На воде плавали десятки щитов со знаком Ворона, частью целые, частью расколотые. Тела сразу ушли на дно, утянутые доспехами и оружием. На всех шести кораблях хозяевами остались фьялли.

– С тех пор, как тебе стало помогать колдовство! – звонко ответила Регинлейв, и Торвард увидел презрение в ее синих глазах. – Никому нет чести в том, чтобы убивать безоружных, пусть и одному на пять!

– Безоружных! – изумленно воскликнул Торвард. Речи Регинлейв казались ему нелепыми, мелькнула мысль, что вся эта битва – дурной сон, навеянный чьей-то злой ворожбой.

– Их оружие притупило колдовство! На них наложены боевые оковы! Ты хочешь сказать мне, что не знал этого?

Торвард потер рукой лоб, но ощутил кровь и отнял руку.

– Боевые оковы! – с недоумением повторил он, глядя на Регинлейв. Ему казалось, что после этой битвы он стал хуже соображать. Он что-то слышал о боевых оковах, но не сразу взял в толк, почему Регинлейв заговорила о них сейчас.

– Твоя мать наложила их! – горячо, с гневом, словно обвиняя, крикнула ему валькирия. – Я видела ее на Зорком Мысу! И ты скажешь, что не знал этого?

Торвард вместо ответа схватился за голову, уже не обращая внимания на липкую кровь. Разом он понял все происшедшее. Боевые оковы! Чары, налагаемые колдунами и лишающие человека сил в бою. Мать обещала ему помощь, но не сказала, какую именно. Теперь Торвард понял причину своей слишком легкой победы. И торжество в его душе сменилось досадой. Гнев валькирии уже не казался ему удивительным. Ему стало стыдно, как будто он избил связанного. И чужая кровь, которая засыхала на его лице и руках и уже начинала стягивать кожу, казалась гораздо более отвратительной, чем обычно.

– Тем, кого я сегодня отведу к престолу Отца Битв, будет на что пожаловаться ему! – мстительно сказала Регинлейв. – И я скажу тебе, Торвард сын Торбранда – в такой победе мало чести! Не такого я ждала от тебя!

Подхватив свой щит, Регинлейв взвилась над кораблем. И Торварду показалось, что целые стаи прозрачно-серых теней поднимаются из волн, с кораблей и следуют за нею. Дева Битв повела павших в Валхаллу, Сияющую Щитами. Торвард смотрел, как валькирия черной звездой уносится все выше, задирал голову и сам себе казался маленьким и жалким, брошенным на земле и даже чем-то опозоренным.

Рядом с ним кто-то вздохнул. Опустив голову, Торвард увидел Гудлейва. Тут он понял, почему еще эта битва показалась ему странной – он ни разу не слышал голоса Боевого Скальда.

– Почему ты молчал? – спросил Торвард конунг, как будто не мог придумать вопроса поважнее.

– Сам не знаю. – Гудлейв огорченно пожал плечами. – Стихи не пришли, вот и все. Я и сам хотел бы знать почему.

Торвард посмотрел на Эгвальда ярла, лежащего возле его ног. Лужа крови возле рукава его кольчуги растекалась все шире. Было не видно, куда нанесена рана и насколько она велика. Еще утром Торвард желал увидеть поверженного врага у своих ног, но сейчас это зрелище не обрадовало, а только раздосадовало его.

– Эй, подбирайте весла! – крикнул он так, что его услышали на всех шести кораблях. – Плывем к берегу. Да смотрите, чтобы никто из слэттов больше не выпал за борт!

Чтобы как-то дать выход своей досаде, Торвард сбросил шлем и плащ и сам сел за весло. Подплывая к горловине фьорда, он не смотрел на Зоркий Мыс. Трудно сейчас решить, добрую ли услугу оказала ему мать. А сумел бы он без помощи ее боевых оков одолеть Эгвальда ярла?

И снова Торвард подумал об отцовском мече, о Драконе Битвы. Он верил, что с Драконом Битвы он одолел бы любого врага, пусть в пять, пусть в десять раз сильнее! Память и сила отца, заключенные в том мече, помогли бы ему лучше, чем колдовство матери.

Убитых слэттов погребли в тот же день – обитателям Аскргорда вовсе не хотелось, чтобы неупокоенные духи врагов преследовали их по ночам. Но больше ста человек осталось в живых, и среди них сам Эгвальд ярл. Его секиру Эйнар отыскал на «Большом Вороне» и принес Торварду конунгу, но Торвард только посмотрел на нее и велел убрать.

Всех раненых слэттов он велел поместить в два корабельных сарая, стоявших на берегу Аскрфьорда выше усадьбы. Теперь, когда его ярлы увели корабли в летние походы, сараи оставались пустыми. Почти всем пленникам требовалась перевязка и помощь ведуньи. Кюна Хёрдис не стала бы утруждаться заботой о пленных, но в Аскргорде была другая лекарка, Сигруна, вдова одного из хирдманов. Торвард послал ее к пленным, велев в первую очередь позаботиться об Эгвальде. При этом он хранил суровый и спокойный вид, так что даже Гранкель Безногий, выросший и воспитанный вместе с ним от рождения, не мог угадать его чувств. Но одно было ясно – торжества победы конунг не испытывал. И многие хирдманы, узнав о боевых оковах, наложенных кюной Хёрдис на слэттов, его понимали. Регинлейв сказала верно – нет чести в такой победе. И Торвард вовсе не гордился собой в этот вечер.

Наутро Торвард конунг послал Эйстлу в корабельные сараи за лекаркой. Та пришла, утомленная бессонной ночью, с пятнами крови на переднике. Сигруна была высокая, худощавая женщина с острым носом, тонкие прядки рыжеватых волос вечно свисали из-под ее головной повязки с короткими задними концами – в знак ее вдовства. Ей было чуть больше сорока лет, но лицо, всегда равнодушно-усталое, казалось лишенным признаков возраста. После смерти мужа Сигруна немного повредилась рассудком, и в усадьбе ее сторонились, как сторонятся всех, кто был в слишком коротких отношениях с миром мертвых. Погибший муж часто являлся лунными ночами побеседовать с нею.

– Еще трое умерли, – сказала она Торварду вместо приветствия. – Вели похоронить их поскорее. Кто умирает от ворожбы, тот не бывает добрым покойником.

Эйстла прыснула в кулак, Эйнар дал ей легкий подзатыльник. Он-то понял, что хотела сказать знахарка.

– А что с Эгвальдом? – спросил Торвард.

– Ты говоришь о том белобрысом, у которого плечо просажено насквозь? Он будет жить. Наверняка будет! – Женщина с недовольством затрясла головой. – В нем столько злости, что она заменяет ему вытекшую кровь.

– Его можно привести сюда?

– Ты спрашиваешь у меня? – Сигруна сердито посмотрела на Торварда. – Ты – конунг, ты хозяин в этой усадьбе.

– Поди посмотри сам, – велел Торвард Эйнару. – И приведи его ко мне, если он держится на ногах.

Эгвальд, когда его привели в усадьбу, был бледен, но держался гордо, почти заносчиво. Правая рука его была подвязана, на скуле темнела длинная и глубокая царапина, а серые глаза смотрели со злобным вызовом. Торвард даже не сразу нашел, что сказать своему пленнику. Некоторое время они рассматривали друг друга. Торвард думал, что если кюн-флинна Вальборг и правда, как говорят, похожа на брата, то она должна быть красивой девушкой. А Эгвальд рассматривал конунга фьяллей с жадным любопытством, которое на короткий срок даже заглушило в нем все прочие, горькие чувства. При виде Торварда он вспомнил Ингитору. Оба они никогда не видели этого человека, но часто говорили о нем. Сейчас Эгвальд смотрел на Торварда глазами Ингиторы – глазами ненависти.

И конунг фьяллей на первый взгляд был весьма далек от того, чтобы торжествовать победу. Эгвальд знал, что его противнику тридцать два года, но на вид показалось больше. Обветренное лицо Торварда выглядело утомленным и недовольным, веки были полуопущены, а под глазами темнели тени, как у больного. На щеках его обозначились глубокие резкие складки. Шрам, тянувшийся через правую щеку вниз к подбородку, казался продолжением рта и придавал лицу Торварда большое сходство с мордой тролля.

– Садись, – сказал Торвард, кивнув Эгвальду на край скамьи. – Теперь у нас есть время поговорить спокойно.

– Мне не о чем с тобой говорить, – отрезал Эгвальд. Он жалел, что остался жив. Он спокойно и с достоинством мог бы взглянуть в глаза Одину, представ перед Отцом Ратей в рядах погибших. Но к пленению он не был готов, и чувство стыда и бессилия наполняло ядом свет и воздух.

– Жаль, – ответил Торвард. Злой задор Эгвальда напомнил ему его самого семнадцать лет назад. Тогда он тоже был пленником человека, с которым ему не о чем было говорить. – А я давно желал встречи с кем-нибудь из вашего рода, особенно с твоим отцом, Хеймиром конунгом.

Эгвальд ответил коротким вопросительным взглядом. По его мнению, встреча между ними была возможна только одна – в битве.

– Наша война родилась раньше тебя и даже раньше меня, – продолжал Торвард. – Меня она уже лишила отца, а Хеймира конунга чуть не лишила сына.

– Твой отец был убит в честном бою, – отчеканил Эгвальд. – Слэтты не колдовали и не накладывали на него боевых оков. Ты доблестно бьешься, когда у противников связаны руки!

Торвард стиснул зубы и с трудом перевел дыхание. Упрек больно ударил его, тем больнее, что возразить было нечего.

Эгвальд отвернулся.

– Не хмурься, – сказал ему Торвард, взяв себя в руки. Он хотел увидеть Эгвальда вовсе не для такого разговора. – Может, все-таки сядешь? У нас сварили хорошее пиво.

Эйстла по его знаку поднесла Эгвальду глиняную чашу с пивом. Тот бросил на нее короткий презрительный взгляд и отвернулся.

– Ему не нравится наше пиво! – насмешливо сказал Эйнар. – У них в Эльвенэсе варят лучше. Как выпьешь – так и потянет на подвиги.

– Чем тебе не нравится наше пиво? – спросил Торвард у пленника, взглядом приказав Эйнару помолчать.

– Плохо же ты обо мне думаешь! – ответил ему Эгвальд. – Если ждешь, что я приму от тебя что-то!

– Значит, даже сейчас ты не хочешь попробовать помириться со мной?

Эгвальд дернул плечом, как будто эта мысль была нелепа и не стоила слов.

– А к тому нашлось бы немало средств…

Торвард не закончил и вопросительно посмотрел на Эгвальда. Но тот даже не полюбопытствовал, какие же это средства.

– Пока я жив, ты, Торвард сын Торбранда, не будешь для меня никем, кроме врага! – твердо и злобно глядя прямо в глаза Торварду, выговорил Эгвальд. – Никем! И никакого мира между нами не может быть! Убей меня, если тебе это не нравится.

Рука Торварда, лежащая на колене, сжалась в кулак. Злобный и решительный взгляд Эгвальда раздосадовал его, и он с трудом сдерживал гнев. После неудачи на Квиттинге он стал переживать любые упреки гораздо больнее, чем стоило бы. Торвард гнал прочь уныние, но зеленые глаза Дагейды сияли перед ним злой насмешкой, а синие глаза Регинлейв разили молнией презрения. Он не сумел достать Дракона Битвы, вынужден был почти бежать от Бергвида Черной Шкуры – что с того, что у него было десять человек, а у орингов – целое войско? А выходит, что побеждать Торвард конунг умеет только с помощью своей матери-колдуньи. И сейчас, глядя в глаза Эгвальду, который был его пленником и презирал его, Торвард решил как можно скорее снова отправиться на Квиттинг. Он будет не он, пока отцовский меч не окажется у него на поясе.

Эгвальд вдруг усмехнулся.

– Тебе это нетрудно! И ничего нового в убийстве ты не найдешь! – продолжал он. – Твои подвиги известны всему свету! О тебе и за морями слагают хвалебные стихи! Не знаешь ли вот таких?

И Эгвальд весело заговорил, глядя прямо в лицо Торварду:

 
Воин, стрелу проглотивший,
дома покоя не знает:
колет стрела из брюха,
гонит коня из стойла!
 

Торвард разом побледнел, как сухая трава, сердце его от гнева стукнуло где-то возле самого горла, словно хотело выпрыгнуть и броситься на обидчика. А Эгвальд, не смущаясь, смотрел прямо ему в лицо, наслаждаясь действием своих слов, и звонко продолжал:

 
Славен в морях недаром
Торбранда сын отважный!
На двадцать мужей во мраке
с сотней без страха выходит!
Если же Черной Шкуры
кончик хвоста увидит,
отважно домой стремится,
прячась за спинами женщин!
 

Опомнившись от изумления, хирдманы закричали, готовые броситься на обидчика, но Торвард резко махнул рукой. А кюна Хёрдис вдруг расхохоталась, словно в жизни не слышала стихов забавнее. Ее звонкий хохот заглушил и голос Эгвальда, и возмущенные крики дружины; он звенел и рассыпался по гриднице, как железный перестук клинков. Никто не понимал причины такого веселья, но всем стало жутко от этого смеха.

– Замечательные стихи! – воскликнула наконец кюна Хёрдис. Все внимание было приковано к ней. – Чем сжимать кулаки, мой сын, ты бы лучше спросил, кто сочинил их!

– Их сочинила Дева-Скальд Ингитора дочь Скельвира хельда из усадьбы Льюнгвэлир! – с мстительным задором ответил Эгвальд. – Ваше колдовство сковало мне руки, но мой язык сковать не удастся!

Торвард махнул рукой, приказывая увести Эгвальда. Сейчас он слишком плохо владел собой и мог натворить бед; зная это за собой, он научился сдерживаться. Гневные и презрительные слова Регинлейв над лежащим без памяти Эгвальдом были живы в его памяти. Его победа была одержана не очень-то честно. И он не хотел заслужить новые упреки Девы Битв.

В этот вечер люди рано разошлись спать. Торвард остался один в гриднице, и никто его не тревожил. Угли уже догорали в очаге, когда из спального покоя вдруг вошла кюна Хёрдис. Торвард вздрогнул, увидев мать. Ее приход не обещал ему ничего хорошего.

– Почему ты так долго сидишь здесь один, мой сын? – ласково спросила она. Кюна уселась на край скамьи, ближайший к сиденью конунга, и Торвард с трудом подавил желание отодвинуться. Кюны Хёрдис больше всего боялись именно тогда, когда она говорила ласково.

– О чем ты думаешь? – с нежным участием расспрашивала она, стараясь заглянуть в лицо сыну. Торвард отводил глаза: он вовсе не хотел открывать матери свои мысли, хотя и не надеялся их от нее скрыть. – Я беспокоюсь о тебе. Ты грустишь о своей возлюбленной?

– О чем ты? – хмурясь, с недовольством ответил Торвард. Ни с кем и никогда он не говорил о печалях своего сердца, и меньше всего хотел бы говорить об этом с матерью. Она никогда не утруждалась любопытствовать, какая из рабынь приглянулась конунгу, а настоящая возлюбленная у него была только одна. Но Торвард никогда не поверил бы, что колдунья, бывшая когда-то женой великана и даже родившая от него дочь, сможет дружелюбно отнестись к валькирии.

– Она опять покинула тебя! – с сочувствием и ласковым сожалением продолжала кюна Хёрдис. Подвинувшись еще ближе, она накрыла ладонью руку Торварда. Ее сухая рука была меньше его руки, но Торварду казалось, что она лежит тяжелым щитом.

– Или тебя беспокоят эти стихи, что сочиняет где-то за морем глупая девчонка? – внезапно кюна изменила вопросы. – Не думай о них! Они ничего не стоят!

– Я так не думаю! – с досадой ответил Торвард. Мать угадала и второй предмет его неприятных раздумий. – Ты же слышала, что говорил тот купец, Халлад Выдра. На Квиттинге из-за меня погиб ее отец. Она знатного рода – она будет ненавидеть меня и мстить, пока жива. Весь этот поход Эгвальда – ее рук дело. Это она послала его сюда. И не так уж она глупа. Эти стихи…

Торвард запнулся. Каждое слово язвительных стихов отпечаталось в его памяти и жгло, как уголь за пазухой. У него не поворачивался язык назвать стихи, жестоко порочащие его самого, хорошими. Но назвать их плохими значило бы бессмысленно солгать. От плохих стихов не заболевают.

– Хотел бы я посмотреть на нее… – пробормоталТорвард себе под нос.

А кюна Хёрдис немедленно вцепилась в эти слова.

– Зачем? – живо воскликнула она. – Ты думаешь, она красива?

– Красива? – Торвард удивленно посмотрел на мать. – Я вовсе об этом не думаю. Я хочу спросить ее: кто наплел ей, что я проглотил стрелу? Кто сказал, что я бегал от Черной Шкуры и прятался за спинами женщин? Кто дал ей право порочить меня напрасно?

Торвард говорил все громче; гнев и возмущение, медленно кипевшие в нем с самого утра, вдруг вспыхнули и прорвались наружу. Торвард внезапно ощутил в себе такую ярость, что мог бы подхватить скамью и со всего размаху грохнуть ее об пол, только бы дать выход бушевавшему пламени.

Кюна вдруг тихо захихикала. Торвард остыл, как будто ее смех плеснул в него холодной водой.

– Это право дал ей ты сам! – выговорила она сквозь тихий смех. – Когда убил ее отца. И теперь нечего рассуждать об этом.

Внезапно она перестала смеяться, лицо ее стало строгим и даже зловещим. Торвард подобрался, как будто перед ним оказался враг, готовый в любое мгновение напасть.

– Вот что, мой сын! – сурово сказала кюна Хёрдис. – Послушай теперь меня. Я говорила тебе о Драконе Битвы. Без него ты не сможешь воевать сразу и с Хеймиром, и с Бергвидом Черной Шкурой. Я знаю, что ты не смог достать меч, не смог даже дойти до кургана. Дорогу к нему стережет твоя сестра, и у нее это выходит лучше, чем Фафнир сторожил свое золото.

– Ты могла бы помочь мне! – воскликнул Торвард. Он думал об этом и раньше, но не хотел просить помощи у матери. Теперь же он не видел другого выхода. – Ведь ты знаешь, как укротить Дагейду!

– Тише! – шепотом воскликнула кюна. – Она слышит, когда ее называют по имени.

– Но ты можешь помочь мне? – требовательным шепотом продолжал Торвард.

– Не могу! – в раздражении ответила кюна. – Я слишком давно потеряла ее. Я не знаю, чему ее научили тролли в Медном Лесу и ее инеистая родня! Самых важных ее родичей ты еще не видал, мой сын!

– Зачем же ты бросила ее? – яростно ответил Торвард. Сейчас, когда мать призналась в своем бессилии, пусть частичном, его робость перед ней почти прошла, уступая место возмущению. – Ты же знала, кого произвела на свет! Ты знала, какие силы в ней скрыты! Почему же ты не взяла ее с собой? Тогда она не мешала бы, а помогала мне! Ты должна была взять ее с собой!

Кюна Хёрдис посмотрела на него с презрением, как на глупца, и Торварду снова стало неловко.

– Ты не знаешь! – сказала кюна. – Ты не знаешь, что здесь тогда было! Думаешь, все фьялли очень обрадовались, когда Торбранд конунг привез из Медного Леса ведьму и объявил ее своей женой? Нет, милый сын! Гораздо больше людям хотелось надеть мне на голову кожаный мешок и забросать камнями! Они думали, что я околдовала конунга! И отец твоего Ормкеля кричал громче всех! А если бы я еще притащила из леса «великанье отродье», то нам обеим было бы несдобровать! Нет уж, я спасла себя, а она спасла себя, каждая как сумела! И может быть, она сумела это лучше, чем я…

Голос кюны вдруг упал, стал слабым и тихим, так что Торвард впервые в жизни ощутил странную жалость к матери. Но сам себе он приказал не доверять этому чувству. Кюне Хёрдис нельзя доверять.

– Ведь я – человек по рождению, – так же тихо продолжала она. – Человек со всеми его слабостями и болью. А она – человек только наполовину. Она не знает ни грусти, ни любви. Она знает только два чувства – злость и радость…

Торвард молчал. Перед глазами его, как болотный огонек, смутно мелькало лицо Дагейды, бледное, с горящими зелеными глазами. Злость и радость…

Кюна Хёрдис вдруг встряхнулась, подняла голову.

– Я говорила вот о чем, – решительным голосом, без следа недавней слабости начала она. – Тебе нужно покончить хотя бы с одним из двух противников. У тебя сейчас нет сил разбить войско слэттов, если они пошлют ратную стрелу по всему племени. Значит, тебе нужно помириться с ними. У Хеймира конунга есть дочь. Она невеста, ты это слышал. Ты должен посвататься к ней.

– Что? – Торвард не верил своим ушам. Вся грусть слетела с него в одно мгновение. – Посвататься к дочери Хеймира?

– Да! – непреклонно ответила кюна. – И этот поход – хороший случай. Теперь тебе следует предложить слэттам мир. Пока сын Хеймира у тебя в плену, он будет сговорчив. Ведь других сыновей у него нет. Предложи ему вернуть сына за выкуп.

– И попросить, чтобы выкуп за брата привезла кюн-флинна? – насмешливо спросил Торвард. Он не верил в эту затею.

– Нет. – Кюна посмотрела на него со скрытой многозначительной насмешкой, и Торварду снова стало не по себе. – Ты ведь очень хотел повидать Деву-Скальда. Пусть выкуп привезет она. Здесь она не станет порочить тебя стихами – ей ведь захочется вернуться домой невредимой и привезти Эгвальда. А может быть, тебе будет от нее и еще какая-нибудь польза.

Торвард застыл на месте, пораженный словами матери. Это не приходило ему в голову, но показалось самым правильным и даже необходимым решением.

Кюна Хёрдис, не прощаясь, поднялась с места и пошла к двери в свой спальный покой. Положив руку на бронзовое кольцо двери, она обернулась.

– А что касается кюн-флинны Вальборг, то ее тебе и звать не придется, – сладко, заманчиво сказала кюна. – Может быть, Вальборг приедет к тебе сама.