Текст книги "Охотницы"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Кружить! Я люблю кружиться. Попроси его кружиться быстрее. Я вижу огоньки. Ты видишь огоньки? Айлиэн, ты видишь огоньки?

– Забавно, – сухо говорю я, игнорируя Деррика, – мне показалось, мы прекрасно общались до вальса. До того, как ты стал – твои слова, не мои! – высокомерным засранцем.

Гэвин придвигается ближе, и я вдыхаю резкий, тяжелый аромат мыла и виски, который от него исходит. Я люблю этот запах. Он напоминает о днях до его отъезда, когда он дразнил меня за вечерним чаем и дергал за кудряшки. Напоминает обо всем, что я тогда чувствовала, желая, чтобы он заметил во мне женщину, а не девочку.

– Давай попробуем заново, а? – говорит Гэвин. – Я не видел тебя два года. Как я могу тебя не украсть?

Я смеюсь, несмотря на тяжесть в сердце.

– Героический поступок. Полагаю, тебе не важны сплетни?

Гэвин вскидывает брови.

– Совершенно неважны. А с каких пор они беспокоят тебя?

– Еще кружи-и-и-и-и-и-ть! – поет Деррик.

Гэвин меряет его жестоким взглядом.

– Да что, черт возьми, не так с твоим пикси?

Я спотыкаюсь от потрясения. Гэвин притягивает меня к себе и грациозно кружит.

– Ты можешь видеть его? – шепчу я. – Ты Видящий?

– Видящий, – радостно говорит Деррик. Он снова хихикает, и его крылья все быстрее бьются о мою шею. – Не может драться, как Охотница. Вообще ничего не может, только смотреть. Совершенно бесполезный ты у нас, да?

– Он… Господи, он что, напился?

– Наелся меда, – машу рукой я.

– Не напился! – Деррик обнимает меня за шею. – Я люблю тебя, Айлиэн, я люблю тебя. Я люблю твою гардеробную. Все мои вещи там. Прекрасные вещи, хорошие вещи, которые надо штопать, на которых можно валяться. Ве-е-е-щи-и-и-и!

Гэвин не выглядит веселым.

– Ты не хотела бы убрать его от себя подальше?

Я все еще не отошла от понимания того, что Гэвин видит фей.

– Что? Почему?

– Когда закончится танец, – говорит он, сжимая мою ладонь, – приходи в кабинет.

Я не могу. Я обещала Кэтрин, что останусь и закончу свои танцы. Я обещала отцу, что буду вести себя подобающе, и не могу позволить себе еще одну проклятую сплетню. Гэвин пожелает ответов, которые я не смогу ему дать. Пикси на моем плече – меньшая из проблем.

– Нет, – говорю я и прижимаюсь щекой к мягким, успокаивающим крыльям Деррика.

– Пожалуйста, – говорит Гэвин. – Приходи, когда сможешь. Воспользуйся черным ходом и приходи ко мне в кабинет. Только пикси оставь.

Глава 16

Я выскальзываю из бальной залы во время перерыва для освежающих напитков. Деррик все так же сидит на моем плече, когда я спускаюсь по ступеням террасы в сад. Ночь безлунная, темная, а в саду так мало освещения, что я едва не спотыкаюсь о собственные ноги. Туфельки скользят по влажной грязной траве. Я не в первый раз желаю, чтобы леди было дозволено надевать на бал нормальную обувь вместо этого бесполезного недоразумения.

Я обхожу большую лужу и приближаюсь к черному ходу в дом.

– Подожди меня здесь, – говорю я Деррику.

– Хм… – отвечает он, заплетая в косу пряди моих волос. – У меня есть долг. Разве нет? И это кажется мне неправильным.

– Все в порядке, – заверяю я его. – И я ненадолго.

Я ограничиваю себя десятью минутами, до начала следующего танца. Фейри наверняка не смогут найти меня за это время, даже если Деррика со мной не будет.

– Что ж, тогда ладно.

Деррик слетает с моего плеча на деревья и садится, освещая ветви вокруг себя.

Пока он не успел передумать, я толкаю дверь черного хода и шагаю по заднему крылу дома в сторону кабинета. Добравшись до толстой дубовой двери, я глубоко вздыхаю, прежде чем открыть ее.

Гэвин, сидя на кожаной кушетке, поднимает на меня взгляд. Бокал с янтарной жидкостью стоит перед ним на столе красного дерева.

– Входи.

Это уютная комната. Ковер настолько толстый, что мои туфельки ступают неслышно. Я провожу пальцами по детали гобелена на стене, прослеживая стеганые изгибы на вышитом чертополохе. Я не была в этой комнате с тех пор, как умер отец Гэвина.

Кабинет слабо освещен, в нем едва уловимо пахнет древесным дымом и сигарами, которые раньше курил отец Гэвина. Вся мебель сделана из красного дерева и обшита красной кожей. Витражные окна в конце комнаты выходят на сад. Рядом с ними до самого потолка поднимается книжный стеллаж, заполненный старыми книгами о природе, которые коллекционировал его отец.

Светлые волосы Гэвина блестят в свете камина, у которого он сидит. Жилет и перчатки он снял, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

Я пытаюсь не смотреть на него. Я никогда не видела его таким… неофициальным. Совершенно неприлично находиться в подобном раздетом состоянии перед незамужней юной леди. Хотя, опять же, нам вообще неприлично оставаться наедине.

– Я ненадолго, – говорю я. – Мне нужно вернуться к следующему танцу.

Он поднимает бокал и осушает его.

– Знаешь, – говорит он, – прошло довольно много времени с тех пор, как я выполнял общественные обязанности, но не припоминаю, чтобы леди носили с собой ручных пикси.

Меня снова поражает напоминание о том, что он Видящий. Я никогда раньше таких не встречала. Деррик рассказывал, что они настолько редки, что он считал их вид вымершим.

– Он не все время меня сопровождает. Слишком неуправляемый.

Гэвин поднимается, раскрывает деревянный шкаф, чтобы достать графин, и наливает себе очередную порцию виски.

– Для такого малыша у него крайне громкий голос. Он чуть не оглушил меня.

– Думаешь, это было громко? – Я смеюсь. – Тогда молись о том, чтобы не услышать его в расстроенном состоянии.

– Что ж, – медленно говорит Гэвин, – по крайней мере я знаю, что делать, если такое случится. Я брошу ему банку меда и побегу со всех ног.

– Нужно попробовать в следующий раз.

Кажется, он довольно неплохо это воспринял. Потом я замечаю, как дрожит его рука с бокалом виски.

– Ты в порядке?

Гэвин залпом осушает бокал и наливает себе еще.

– Пикси меня удивил. Я никогда не видел фейри так близко. Стараюсь держаться на расстоянии.

Он допивает очередной бокал.

Меня беспокоит то, что он наливает себе еще, хотя подобное вполне понятно, учитывая обстоятельства. Гэвин дрожит так сильно, что проливает виски на ковер. И кажется, не замечает этого.

Не в силах вынести подобное зрелище, я отворачиваюсь и снова прослеживаю вышитые линии гобелена.

– А ты… У тебя всегда было Зрение?

– Нет, – тихо говорит он, – не всегда. А у тебя?

Я качаю головой.

– Когда ты узнал?

– Вскоре после прибытия в Оксфорд, – отвечает он. – Я не шучу, когда говорю, что жалею о своем отъезде.

– Что произошло?

Он довольно долго молчит.

– Пневмония, как сказал врач. Во время болезни проявилось мое Зрение. – Он горько смеется. – Я думал, что у меня галлюцинации от лихорадки, но когда я поправился, это не исчезло.

Я отлично знаю, что это означает. Во время болезни Гэвин некоторое время был мертв.

В горах это называют Вторым Зрением, taibhsearachd. Я также слышала, что порой его просто зовут Проклятием. Способность к нему передается по мужской линии и тихо дремлет, пока наконец не проявляет себя – что случается очень редко. Зрение может проснуться, только когда кто-то из них умирает, но возвращается с того света. Деррик рассказал мне, что когда потенциальный Видящий умирает, то он может увидеть другую сторону, за гранью человеческой реальности.

Если его спасают, он становится taibhsear, Видящим. Одним из проклятых. Такого я не пожелала бы и злейшему врагу.

– Никто не сказал мне, что ты болел.

– Никто и не знал. – Я хмурюсь, и он добавляет: – Я не мог писать. Ни тебе, ни Кэтрин, ни матушке. Что бы я сказал? Что вместо обучения половину времени трачу на изучение предрассудков и всякой чепухи, пытаясь выяснить, что со мной не так?

– Но возможно, тебе стоило вернуться домой…

– Да, отличная идея, – говорит он, кривясь в гримасе. – И что я тут нашел? Моя старая подруга одержима пикси, несмотря на довольно тревожащий факт, что фейри убивают людей без малейшего сожаления.

Я отворачиваюсь от гобелена.

– Деррик мой друг.

– У фей нет друзей, – отрезает он, грохая бокалом о стол, и я подпрыгиваю от изумления. – Этот пикси предаст тебя. Это в его природе. Они монстры. Я видел…

Гэвин замолкает и качает головой.

Тишина все продолжается, наполняясь лишь треском огня в камине. Я могу сказать, что знаю, какие ужасы он видел, потому что сама их видела.

Я сажусь на кожаный диван напротив.

– Скажи, зачем ты просил меня прийти.

– Айлиэн…

– Скажи, – повторяю я и тянусь, чтобы взять его за руку, но останавливаюсь. – Ведь не только затем, чтобы меня отчитать.

– Нет. – Его пальцы кружат по краю бокала, по рисунку на гранях. – Чтобы тебя предупредить. Если ты оставила этого пикси, то уже слишком связана с их миром. Тебе нужно немедленно от него отдалиться.

Немедленно отдалиться…

Для этого слишком поздно. Я никогда не выберусь из этой реальности, даже если захочу. Они найдут меня, выследят и будут гнать до конца земли, потому что я единственная из всех живущих, кто может с ними сражаться. Гэвин не знает, что я завязана в этом до смерти.

– Каково это для тебя? – шепчу я.

Он смотрит в огонь камина, избегая встречаться со мной взглядом.

– Я вижу убийства до того, как они произойдут, вижу события так, словно нахожусь там. – Он наконец смотрит на меня. – Я чувствую, что они делают, снова и снова. И каждый раз умираю.

Я сглатываю комок в горле. Я знала, что у Видящих есть видения, но не представляла, насколько реальными они могут казаться. Я никогда не видела Гэвина таким загнанным, уязвимым и совсем одиноким. Никогда.

– Всегда?

Мой голос едва не срывается. Я практически спрашиваю, не видел ли он смерть моей матери. Был ли он вынужден проживать то, что я видела в ту ночь. Боже, надеюсь, что нет! Пусть бремя случившегося лежит только на одном из нас.

– Нет, – говорит он. – Видения ограничены расстоянием.

Я должна испытать облегчение, но не испытываю его. То, как погибла моя мать, было лишь одним из способов, которыми убивают феи, а они могут быть невероятно изобретательны в своих пытках.

– Мне очень жаль.

Совершенно неподходящие к этой теме слова.

Гэвин наливает себе еще и снова садится напротив, салютуя мне бокалом.

– Я принимаю твое вынужденное и совершенно излишнее извинение.

– Боюсь, это лучшее, на что я способна.

Я не умею никого утешать. Я не могу подбодрить Гэвина словами или сочувственными выражениями. У меня нет слов, и я утратила способность быть нежной.

Гэвин придвигается, облокачиваясь на стол между нами.

– Твоя очередь.

– Я изменилась. После смерти матери.

Когда я спокойна, мне проще дистанцироваться от воспоминаний. Я могу притвориться, что нанесенный мне урон куда меньше реального. Я могу быть простой. Мне не нужно рассказывать ему о том, что если отпущу контроль хоть на секунду, то вина и боль той ночи станут невыносимыми и просто раздавят меня.

Гэвин замирает, не донеся бокал до рта. Взгляд его теплеет.

– Кэтрин писала и рассказывала мне. Мои искренние соболезнования. – Он снова пьет. – Но ты уклоняешься от ответа. Какого дьявола ты делаешь в компании фейри?

– Я же сказала тебе, он мой друг.

– Ты намеренно не понимаешь меня?

– Это единственный мой ответ, Гэвин.

Его не было два года, и я не обязана ничего ему рассказывать. К тому же моя история слишком длинна, чтобы уместить ее в десятиминутный разговор.

Гэвин стискивает зубы.

– Ладно. Если ты хочешь так это оставить…

Он запрокидывает голову и осушает еще бокал. Я поражаюсь тому, насколько он трезв после всего этого виски.

– Это помогает?

– Приглушает видения, – говорит он. – Хочешь попробовать?

Я медлю. Я не раз пила виски, но я не из тех, кто пьет лишнее. Я всегда должна быть начеку, готова драться в любой момент. Но возможно, это поможет утишить ярость, подавить ее хоть ненадолго, чтобы я могла притвориться не настолько сломанной.

– Айе.

Гэвин наливает мне виски и протягивает бокал. Жидкость обжигает, оставляя на языке и в горле приятное тепло.

– Довольно неплохо, – говорю я.

Вкус совсем не похож на коллекции отца. Крепче.

– Идеально для мрачного настроения. – Он садится и скрещивает ноги. – И делает общественные мероприятия почти что терпимыми. Может пригодиться и для неуправляемых пикси.

Я игнорирую его очевидную попытку вернуться к разговору о Деррике. В конце концов, Киаран мастер смены темы, так что я и этому училась у лучшего.

– Тогда хорошо бы им запастись. Я предвижу в твоем будущем много подобных событий.

– Неужели?

– Точно. – Я отпиваю еще. – У леди Кэссилис на тебя большие планы.

Гэвин бледнеет.

– Что ты имеешь в виду? Что за планы?

– Она намеревается женить тебя в этом сезоне. Поздравляю.

Слова, которые вызывают ужас в сердце любого холостяка с титулом.

– Это она тебе сказала, сама?

– Кэтрин сказала. Твоя матушка и я до сих пор с трудом переносим друг друга.

– Матушка всех переносит с большим трудом. Ты просто оказалась ближайшей жертвой. – Он наклоняется вперед. – Скажи, а какую бедняжку она приговорила как самую подходящую мне пару?

– Пока никакую. Ты хоть приблизительно представляешь требования своей матушки? Я удивлюсь, если она найдет кого-то, отвечающего им.

– Погоди минутку. – Он закрывает глаза и снова отпивает виски. – Ладно, давай рассказывай.

Я делаю глоток и отставляю виски, чтобы загибать пальцы.

– Свободное владение латынью и французским, прекрасная игра на фортепиано, талант к танцам, из семьи с прекрасной родословной, предпочтительно шотландской, отличная вышивальщица, с выдающимся интеллектом, но при этом не умнее тебя, приятной наружности, и, самое главное, она должна достаточно бояться будущей свекрови. У меня закончились пальцы. Вот тебе начало.

Гэвин моргает.

– Ты не добавила «побеждает каждую партию в крикет», «читает сиротам» и «укрощает котят».

– Будь у меня еще пальцы, я бы добавила, заверяю.

– Если такая женщина и существует, не знаю, стоит ли восхищаться ею. Или нужно ее пожалеть.

– И то и другое. Определенно и то и другое.

Гэвин смеется и встречается со мной глазами. На миг он снова выглядит как мальчишка из детства, в которого я, как мне казалось, влюбилась. А затем я вижу, что за этой улыбкой, и понимаю, что он больше не мальчик. Там сокрыта печаль, не покидавшая его взгляда с того момента, как я вошла в эту дверь. Ни он, ни я уже не будем такими, как раньше. Мы слишком многое видели, чтобы остаться прежними. Нам не вернуться. И я начинаю немного жалеть об этом.

– Я скучал по тебе, – неожиданно говорит он.

– Я тоже по тебе скучала. Ты никогда не навещал меня.

– В Англии меньше фейри. – Он трет глаза. – Видения стали куда хуже, когда я вернулся в Шотландию. Я навещал матушку в Йорке год назад и совершенно не мог спать. Сомневаюсь, что я надолго здесь останусь.

– Так почему ты приехал?

– Чтобы удостовериться, что Кэтрин будет счастлива в браке. Матушка убедила меня остаться на празднование Хогманай, но я собираюсь уехать после Нового года.

Я беру его за руку.

– Когда вернешься в Оксфорд, осмелься мне написать, – говорю я. – Иначе я буду волноваться…

Резкий вой внезапно вспарывает воздух. Мы одновременно разворачиваемся к окну. Вой ненормален, он слишком пронзителен, чтобы принадлежать животному.

– Что это было? – шепчу я, вставая, чтобы выглянуть из окна.

– Я предпочел бы не выяснять, – отвечает Гэвин. – Нам следует…

Второй вой раздается ближе, и он гораздо громче первого. Привкус дыма и пыли быстро оседает на языке. Сухость проникает в легкие, и я хватаю воздух. Я сгибаюсь и кашляю, пока горло не начинает болеть.

– Айлиэн?

Гэвин хватает меня за плечо.

– Отойди от окна, – пытаюсь сказать я, но слова получаются придушенными, едва различимыми.

Я в отчаянии отталкиваю Гэвина. Он отлетает назад и натыкается на чайный столик.

А потом что-то врывается в окно и меня осыпает осколками стекла.

Глава 17

Массивное тело с блестящей черной гривой врезается в меня. Я хватаюсь за мягкий мех и ударяюсь спиной о ковер. Она горит, когда меня протаскивают по нему. Рассыпавшиеся осколки стекла режут мне кожу. Я врезаюсь в деревянный стол Гэвина и прикусываю язык, чтобы не закричать.

Гончая нависает надо мной. Она крупнее тех, что я когда-нибудь видела. Будь я на ногах, она достигала бы мне до груди – стоя на четырех лапах. Темный мех блестит и идет волнами в сумрачном свете камина, меняя оттенки на фиолетовый, зеленый и красный. Глаза ее горят алым огнем.

Cù sìth. Печать продолжает ломаться, и теперь гончие проникают к нам, как и предсказывал Деррик.

Я остаюсь неподвижной. Собака обнюхивает меня, чтобы убедиться, что я тот самый человек, которого она ищет. Которого ее послали убить.

– Айлиэн!

Голос Гэвина звучит словно издалека, как будто он уже не в комнате.

Я хватаюсь за мех, запускаю в него пальцы. Я знаю, что собака убьет меня, как только поймет, кто я, и мне нужно от нее избавиться. Но гончая слишком тяжелая, добрых семнадцать стоунов чистого веса, давящих на меня. Мой корсет, при всей его широте, мешает дышать, а тело гончей делает все еще хуже. Сердце колотится в ушах, ритмичный стук становится громче, громче…

Cù sìth снова втягивает носом воздух, открывает глаза и рычит. Теперь она знает, кто я такая. Что я такое. У нее острые, как кинжалы, зубы. Я втягиваю воздух, не в силах пошевелиться, даже если захочу.

Глаза гончей сияют ярким, обжигающе алым огнем. Ее слюна капает на мою кожу, зубы скалятся в нескольких дюймах от меня. Только мои руки, вцепившиеся в ее шею, не позволяют собаке впиться в меня, но это и все. Я вкладываю в это все силы, которые дает мой дар, по словам Киарана, врожденный дар Охотниц. Я сжимаю кулаки, усиливая хватку. Тяжелый мех густой и плотный, как доспехи.

Что-то врезается в гончую и сбивает ее с меня.

– Гэвин! – ахаю я.

Cù sìth стряхивает Гэвина со спины с такой силой, что он отлетает в сторону книжного шкафа. Шкаф покачивается, книги падают. Гэвин обмякает на полу, отчаянно пытается подняться, его ботинки скользят по осколкам разбитого окна.

– Беги к двери! – кричит Гэвин. – Мы можем закрыть ее…

– И сбежать? – Я смеюсь низким, гортанным смехом. Знакомая ярость горит в моих венах. Я думаю об окровавленном носе Киарана, о силе, которой я, по его словам, обладаю. – Пока нет.

Фейри поднимается и с низким рычанием направляется к Гэвину. Теперь собака знает, что Гэвин Видящий, и хочет убить и его.

– Что ты делаешь, Айлиэн?

– Ты рассказал мне свою историю. А это – моя.

Мышцы cù sìth напрягаются перед прыжком. Она прыгает на Гэвина, а я бросаюсь на нее, обхватывая руками за середину тела. Я отталкиваю гончую, и мы вместе падаем на пол. Деревянные ножки кушетки скрипят, когда мы в нее врезаемся. Мои пальцы хватают рукоять ножа. Оскаленная пасть собаки с рычанием разворачивается ко мне.

Я бью, загоняя клинок в живот cù sìth, туда, где непробиваемый мех не такой густой. Я пытаюсь загнать его по самую рукоять, но внезапно слышу металлический треск.

Я пораженно отдергиваю руку. Мех cù sìth сломал мой нож!

Прежде чем я успеваю что-то предпринять, гончая поднимает голову и испускает пронзительный вой.

Я спотыкаюсь и едва не падаю, когда высокий тонкий вопль резонирует с моей головой. Я закрываю уши руками, чтобы спастись, но это не помогает. Трескается стекло. Осколки оставшихся окон и графин с виски осыпаются на пол.

Мои колени подгибаются. Я падаю на ковер, осколки впиваются мне в колени. Мой рот открывается в беззвучном крике. И когда я уже думаю, что больше этого не вынесу, вой прекращается.

Я ахаю и отнимаю руки от ушей. Перчатки мокрые от крови, которая из них натекла. Я отвлекаюсь всего на миг, но cù sìth не упускает возможности. Я падаю на пол.

Но недостаточно быстро. Бритвенно-острые клыки вспарывают мне спину, разрывая платье и кожу. Проклятье!

Гончая отлетает на стол позади меня, и дерево трескается от столкновения, раскалываясь посредине.

– Гэвин! – зову я, поднимаясь на четвереньки за упавшим шкафом.

Он прячется за одной из перевернутых кушеток.

– Тебя задело? – спрашиваю я.

– У меня уши кровоточат. У меня жутко болит голова. Я заперт в комнате с чудовищным фейри. И я виню в этом тебя.

– И поделом.

Я мысленно проклинаю себя за отсутствие подготовки. Я восприняла защиту Деррика как должное и оставила свое оружие в саду леди Кэссилис.

Мои пальцы скользят по ожерелью с сейгфлюром на шее. Это все, что у меня есть, единственный предмет, который может навредить фейри. Cù sìth разворачивается для нового прыжка, и я срываю ожерелье.

– Айлиэн, – говорит Гэвин, – не…

Cù sìth и я бросаемся друг на друга и сталкиваемся в воздухе. Массивное тело гончей врезается в меня так, что воздух выбивает из легких.

Упав на пол, cù sìth снова прыгает на меня, полосуя кожу зубами. Я прикусываю язык, чтобы не кричать, да так сильно, чтобы кровь полилась в рот.

Мне удается сделать так, что я, крепко зажав сейгфлюр в кулаке, оказываюсь сверху. Я оборачиваю его вокруг шеи cù sìth и с силой тяну. Гончая взвизгивает, потом тонко хрипит.

Cù sìth выгибается, пытаясь запустить зубы мне в руку. Сейгфлюр жжет гриву на шее фейри, вонь горелого меха и плоти забивает мне ноздри. Я отворачиваюсь и усиливаю натяжение импровизированной гарроты из репейника, пока тело гончей не начинает слабеть. Мышцы расслабляются, когда она снова пытается схватить воздух.

Убедившись, что она достаточно ослабела и не сможет драться, я сдергиваю удавку, разжимаю фейри пасть и, чтобы не передумать, сую туда ожерелье.

В тот же миг, как сейгфлюр выскальзывает из моих пальцев, фейри исчезает. Невидимые зубы рассекают мою перчатку и вспарывают кожу, когда я поспешно отдергиваю кисть. Я прикидываю, где находится пасть, и сжимаю ее, не позволяя собаке раскрыть челюсти. Фейри почти не бьется, умирая.

Я соскальзываю с cù sìth, и ее сила наполняет меня. Освобождение. Оно словно свет, радостное ощущение полета, невесомости и парения над миром. Подальше от боли, вины, смерти – в место, где я наверняка больше не испытаю боли. Я поднимаюсь, пока хватает кислорода, пока…

– Айлиэн? – шепчет голос.

Если бы я стояла, то упала бы. Боль и ярость снова в моей груди, вернулись воспоминания и вина. Они прячутся в пропасть во мне, и легкий восторг полета исчезает вместе с ними.

Я открываю глаза и вижу, что надо мной стоит Гэвин. Он облегченно вздыхает.

– Я думал, ты умерла.

– Меня довольно сложно убить.

Он берет меня за руку.

– Я гордился своим спокойствием, – говорит он, и дыхание дается ему с очевидным усилием. – И тем, что редко срываюсь в истерику. Но раз уж ситуация этого требует… Какого дьявола это было?

– Я убила cù sìth. Ты не мог этого не заметить.

– Когда ты сказала, что не собираешься бежать, я решил, что у тебя есть план. Я не думал, что этот план представляет собой битву до смерти.

– А как еще?

Я вскрикиваю от боли, когда Гэвин помогает мне встать.

– Ты ранена, – говорит он, поднося мою руку к глазам, чтобы оценить раны.

Он смотрит на пальцы, которые располосовали зубы cù sìth. Там будут мои новые шрамы.

Я смотрю на комнату и вздрагиваю, оценив ущерб.

– Прости за кабинет. Меня удивляет, что никто еще не прибежал на шум, который мы тут подняли.

Мебель сломана. Деревянные обломки смешались с битыми стеклами из окон. Вся коллекция из шкафов рассыпана по комнате. Единственное, что уцелело, – это камин, дрова в котором все так же продолжают гореть. Можно считать достижением то, что я в него не попала.

– Там почти не слышно, что происходит в этой части дома, – говорит он. – И я уверен, что нам помогла музыка. Никогда меня так не радовало решение матушки нанять оркестр. – Он смотрит под ноги, где лежит невидимая мне мертвая гончая. – По крайней мере они не смогли услышать его. Я был уверен, что этот проклятый вой разорвет мне барабанные перепонки.

Гэвин внимательно рассматривает мою рану.

Я говорю:

– На самом деле это был не вой – это сила гончей. Просто человеческие уши интерпретируют ее как звук… Ой!

Это он ткнул пальцем в чертову рану.

– Прости. Рана выглядит глубокой.

– Вот и не ройся в ней! – не сдерживаюсь я. – Она просто адски болит. У тебя есть сшивальщики?

– Матушка их не держит.

Я вздыхаю.

– Конечно же, не держит.

– Неужели тебя ничуть не беспокоит то, что случайный фейри атаковал нас и что ты истекаешь кровью в моем кабинете?

– Не беспокоит. Это не первые царапины, которые я заработала, и, уверяю тебя, далеко не самые худшие.

Он моргает.

– Знаешь, я не нахожу это достаточно утешительным.

– Я и не намеревалась тебя утешать.

Я отталкиваю его и нетвердо шагаю к перевернутой кушетке, чтобы присесть.

– Я рассказал тебе свой секрет, – говорит Гэвин. – Но ты свою тайну мне не открыла. Что еще ты скрываешь?

Он подходит и сжимает мою руку в перчатке. Я прикусываю губу, чтобы не закричать, потому что укусы болят невыносимо. Гэвин сует руку в карман брюк и достает носовой платок.

Он смотрит на меня, бинтуя рану.

– Разве это не гнетет тебя? – спрашивает он. – Мне было тяжело.

Мы играем свои роли, притворяясь людьми, которыми были когда-то. Мы оба неким образом сломаны, но разница в том, что я убийца. Во мне живет тьма, которой не обладает он.

– Я не могу сейчас об этом думать, – говорю я. – Если я…

Гэвин резко оборачивается к окну.

– О… – говорит он.

Слабый привкус имбирного хлеба и сладости щекочет мой язык.

– Деррик, – говорю я.

– Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, – произносит Гэвин в пространство и смотрит на меня. – Это твой пикси, ты с ним и общайся.

– Деррик, покажись. Я тебя не вижу.

Деррик появляется в тот самый миг, когда Гэвин говорит:

– Что?

Пикси летит ко мне.

– Я ждал в саду, а потом мне показалось, что я услышал cù sìth, я прилетел сюда проверить и…

Он начинает лопотать на собственном языке, словно совершенно забыл, что нужно говорить на английском. Его крылья почти не видны и движутся с громким жужжанием.

– Повтори последнюю часть по-английски, – говорю я.

– Их там целая армия, – выпаливает он. – И они уже практически здесь.