Текст книги "Ласковый голос смерти"

Автор книги: Элизабет Хейнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Господи. Мои соболезнования. Это ваш отец звонил?

– Нет, из больницы.

Я снова попыталась встать, и на этот раз ноги удержали меня. Пробормотав что-то про свое пальто, я коротко извинилась перед собеседниками в дверях, которые продолжали обмениваться шутками – не слишком уместными во время расследования убийства, а уж тем более в момент осознания, что семьи у тебя больше нет.

В больнице мне выдали пакет с мамиными вещами, которых оказалось немного, – я так и не успела ей ничего принести.

Женщина в униформе – медсестра, а может быть, социальный работник или еще кто-то – провела меня в комнату для прощаний. Все, кого я встречала, говорили со мной мягко и приглушенно, – видимо, их специально так учили, чтобы не спровоцировать истерику. Но, несмотря на обрушившиеся на меня события, я ощущала некое отстраненное спокойствие. Предстояло сделать немало дел, прежде чем жизнь моя войдет в прежнее русло.

Перво-наперво – увидеть маму.

Взять у кого-то формуляр – мне уже назначили встречу.

Отдать формуляр в регистрационное бюро, чтобы получить свидетельство о смерти.

Встретиться с маминым адвокатом и получить временную доверенность на ее имущество.

Убедиться, что в ее доме все в порядке.

Связаться с похоронным бюро.

Организовать похороны.

Собрать мамины вещи.

Выставить дом на продажу.

Между этими шагами вклинивались сотни других, но рядом с телом матери я могла пережить случившееся, лишь сосредоточившись на основных пунктах.

Если бы я могла с ней поговорить… Но что бы я сказала?

Я так устала, что соображала с трудом. Мысли мои путались, я пыталась ощутить хоть призрачный след маминого присутствия – так же как в минуты нужды пыталась ощутить присутствие ангелов. Мне хотелось услышать ее голос, почувствовать на плече ее руку, уловить ее дыхание или произнесенные шепотом слова любви. Я закрыла глаза, пытаясь представить маму рядом, – хотя она и так была рядом.

«Мама, – подумала я, – помоги мне. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, чего от меня ждут».

Но я ничего не чувствовала – вообще ничего. Она действительно ушла навсегда.

Я снова открыла глаза. Играла какая-то классическая, но непохожая на духовную музыка – вероятно, из двадцатки хитов поминальных мелодий «Радио-классика». Мысль об этом вызвала невольную улыбку, и я едва не рассмеялась, что было сейчас совершенно неуместно. Внезапно я поняла: прожив на свете почти сорок лет, я ни разу не видела мертвое тело, а теперь за несколько дней увидела целых два.

Я встала и в последний раз взглянула на маму, подумав, что нужно дотронуться до нее, поцеловать на прощание, сделать хоть что-то… но не могла. Оставив ее лежать под белой простыней, которая доходила до подбородка, я повернулась, вышла и плотно закрыла за собой дверь.

Я забрала у медсестры формуляр, который следовало как можно скорее отдать в регистрационное бюро.

– Могу поехать прямо сейчас, – сказала я ей.

– Сейчас там закрыто, – мягко ответила медсестра. – Думаю, придется отложить до завтра.

Первой пришла мысль о работе – но, вероятно, там понимали, что мне потребуется несколько отгулов. Следовало позвонить Биллу, выяснить, нужно ли от меня что-нибудь, – вряд ли для меня не нашлось бы занятия. Наконец началось расследование, на котором я так настаивала, – сколько у меня теперь свободного времени?

Несколько минут спустя я уже шла по коридору к главному входу и мысленно составляла список безотлагательных дел, отмечая некоторые пункты и прибавляя новые задачи.

– Аннабель!

Взглянув на заполненную народом регистратуру, я, к своему смятению, снова увидела его – Сэма Эверетта. Я не остановилась в надежде, что он тут по какому-то другому делу, а вовсе не преследует меня.

– Эй! Аннабель!

Он коснулся моего рукава, и я поняла, что больше не могу его игнорировать.

– Сэм? Еще раз здравствуйте.

Он пристально посмотрел на меня:

– С вами все в порядке?

Мое поведение, видимо, выглядело странно.

– У меня умерла мама. Я приехала забрать ее вещи.

– Мои соболезнования, – ответил он, будто чего-то подобного и ожидал. – Пойдемте выпьем чего-нибудь?

– Нет, спасибо. У меня полно дел.

– Всего лишь кофе. Прямо здесь, – сказал он, показывая на кафе, полное народу. – Прошу вас.

Проще было уступить. Я последовала за ним, все еще сжимая в руке пакет с мамиными вещами, и тупо стояла у Сэма за спиной, пока он невыносимо медленно двигал поднос к автомату с напитками, а затем к кассе.

– Кофе? – спросил он, наконец добравшись до кассы. – Капучино подойдет?

Все остальные кнопки на автомате были залеплены клейкой лентой с кривой надписью: «Не работает».

– Конечно.

Пока он платил, я села за столик, к которому почти сразу же подошла женщина, чтобы убрать подносы с грязной посудой и остатками еды.

– У нас самообслуживание, – сказала она, показывая на табличку. – Как будто читать не умеют, честное слово.

Я посмотрела на нее, и она замолчала, будто на лице у меня было написано: «Скорблю об утрате, обращаться осторожно».

Я даже улыбнулась, и она ушла, забрав заставленные подносы.

Сэм сел напротив и подвинул мне чашку с бежевого цвета пеной, положил рядом горсть пакетиков с сахаром и шоколадный батончик.

– Я пью без сахара, – сказала я.

– Вы вообще ели? Когда вы последний раз что-нибудь пили? Думаю, ложка сахара вам не помешает.

– Вы что, теперь мой личный диетолог?

– Да, – ответил он. – Кладите сахар, и я, возможно, оставлю вас в покое.

Я невольно улыбнулась, но подчинилась. Откусив от батончика, я поняла, что проголодалась. Желудок урчал и требовал пищи. Я прихлебнула кофе, опасаясь обжечься, но жидкость оказалась чуть теплой.

– Похоже, у них автомат сломался, – сказала я.

Кофе отдавал порошковым молоком.

– Угу.

– Не хотите спросить, как идет расследование?

– Было бы весьма интересно узнать, но я здесь не за этим.

– Вот как? А зачем же?

Он слегка наклонился вперед:

– Я снова звонил в ваш офис. Потом связался с детективом Фростом. Он сказал, что вас неожиданно постигла страшная утрата и вас какое-то время не будет.

– Значит, вы приехали сюда…

– Чтобы найти вас.

– Зачем?

– Узнать, все ли с вами в порядке. У вас кто-нибудь есть? Братья-сестры? Другие родственники?

– Вряд ли это вас хоть как-то касается, но – нет. Впрочем, как я уже говорила, со мной все хорошо, и вам незачем обо мне беспокоиться. Я могу сама обо всем позаботиться, как всегда и поступала. У меня огромный список дел…

Я отхлебнула кофе, думая, что чем скорее его допью, тем скорее смогу отсюда убраться и поехать домой. У меня вдруг закружилась голова, к горлу подступила легкая тошнота: я поняла, что не хочу больше здесь находиться. Мне захотелось выйти на свежий воздух, а затем вернуться домой, запереть дверь и больше ее не открывать.

– Послушайте, – сказал он, – у меня у самого в прошлом году умерла мама, так что я знаю, каково это. Мне просто подумалось, что я мог бы как-то вас поддержать.

– Отчего?

– Что?

– Отчего она умерла? Болела?

– Рак.

Я кивнула, хотя моя ситуация была совсем иной. У моей матери случился инсульт. Да, она не выходила из дому в силу почтенного возраста и хрупкого здоровья, но, если не считать воспаления легких, ничем серьезно не болела. Еще вчера она ворчала на премьер-министра, пока я готовила ей ужин и раскладывала покупки.

Я попыталась вспомнить ее последние обращенные ко мне слова. Сказала ли она «до свидания»? Когда в последний раз я говорила ей что-то приятное? Спрашивала, как она себя чувствует, счастлива ли? Когда в последний раз я говорила, что люблю ее?

– Мне сейчас хочется плакать, но отчего-то никак не получается, – сказала я.

– Незачем, – ответил он. – К тому же вам потребуется немало времени, чтобы все это переработать.

– В смысле? – огрызнулась я. – Я не завод и не фабрика, я живой человек. Я ничего не собираюсь «перерабатывать». И я не собираюсь ни с чем мириться, приходить в себя или тому подобное. Я просто намерена жить дальше, поскольку у меня нет иного выбора, впрочем, как всегда.

Он вздохнул и уже собирался что-то сказать, но промолчал, допивая кофе.

– Простите, – пробормотала я несколько минут спустя.

– Никаких проблем, – пожал он плечами. – Я просто пытаюсь помочь.

– Значит, в вашей газете после вчерашнего звонка слегка встали на уши?

– Можно и так сказать.

– То есть кампании «Возлюби ближнего своего» пришел конец?

– Вряд ли от нее был хоть какой-то толк, – рассмеялся он. – Она стала больше походить на кампанию «Шпионь за ближним» или «Оплакивай ближнего».

– Что ж, надо полагать, это более чем по-британски.

Последовала короткая пауза.

– Их компьютеры собираются проверять?

Я посмотрела на Сэма – он явно перешел черту.

– Да бросьте, – сказал он. – Всего лишь ничего не значащий вопрос. Я просто подумал – вдруг они посещают социальные сети для самоубийц или что-нибудь вроде того? Может, между ними есть какая-то связь?

– Сомневаюсь, что у всех были компьютеры. Не забывайте, некоторые весьма пожилые люди.

– Их вы тоже учитываете?

– Я – да. А обращать ли на мои слова внимание, решает старший следователь.

Он уставился в пустую чашку. Моя была еще наполовину полна, но допивать напоминавший грязную воду кофе мне совершенно не хотелось.

– Сомневаюсь, что они покончили с собой, – сказала я. – По крайней мере, не так, как это обычно делают самоубийцы. Больше похоже, что они… просто сдались.

– Неужели такое возможно?

– Видимо, да.

– Но ведь тело станет сопротивляться подобному решению? Разве голод и жажда не одержат верх? Нужно обладать железной волей, чтобы просто сидеть и умирать голодной смертью.

– Не знаю, – сказала я. – После того телефонного звонка есть все основания полагать, что за этим кто-то или что-то стоит, – мне кажется, со всеми этими людьми что-то сделали, каким-то образом подавили их человеческие инстинкты.

– А вот это уже очень интересно, – подался он вперед.

– В самом деле?

– Как этого добиться? Что способно подавить основные инстинкты человека?

– Понятия не имею.

– И все-таки страшно, – заметил он.

Я кивнула, не вполне понимая, к чему он клонит.

– Страшно, что кто-то на такое способен, – закончил он мысль. – И его жертвами можем стать все мы.

– Вряд ли, – покачала головой я.

– Почему?

– Ну… Хоть между ними и нет очевидной связи, это вовсе не значит, что у них нет ничего общего. Прежде всего – все они жили одни. И никто не работал по тем или иным причинам.

– Все равно это достаточно существенный срез общества, – заметил Сэм.

– Хотите пойти и предупредить всех безработных одиночек?

– Почему бы и нет?

– Потому что у них начнется паника.

Мы оба представили охваченную истерикой толпу одиноких людей и невольно улыбнулись.

– Остальные данные не менее интересны, – сказал он, умело возвращаясь к прежней теме.

– Потому что столь разнообразны?

– Именно. А вдруг кто-то получает от всего этого некое удовольствие? Не знаю, просто очень уж странно. Какая, собственно, может быть в том выгода? Они оставили завещания или что-то в этом роде?

– К подобным сведениям у меня доступа нет, – сказала я. – Возможно, расследование достаточно скоро доберется и до этого.

– Не могу представить, что все окажется так просто.

– Нет. Думаю… – Я замолчала.

– Что?

С минуту я смотрела в сторону, потом уставилась на стол.

– Пожалуй, мне нужно идти. У меня еще слишком много дел.

– Вы не это хотели сказать, – заметил он.

Щеки мои покраснели, и я встала, пытаясь скрыть неловкость:

– Спасибо за кофе.

– Полная дрянь. В следующий раз угощу вас чем-нибудь поприличнее.

Я не собиралась соглашаться еще на одну встречу, какой бы повод он ни придумал.

– Пройдусь с вами до парковки, – безапелляционно заявил он.

Я почти бежала, надеясь оставить его позади. Но мой быстрый шаг мало отличался от нормального шага любого другого человека, и Сэм легко меня нагнал.

– Моя машина там, – наконец, запыхавшись, сказала я. – Увидимся как-нибудь.

– Аннабель, – окликнул он, – знайте, что я хочу вам помочь. Я помню, каково мне было, когда умерла мама. Слишком многое нужно сделать, и порой забываешь, что к чему. Если смогу хоть чем-то помочь – пожалуйста, только скажите.

– Вы очень любезны.

– У вас есть мой номер?

– Да, – ответила я, но долю секунды помедлила, и он выхватил из кармана визитку и протянул мне:

– Позвоните, ладно?

Сэм зашагал назад через парковку, что было не слишком умно с его стороны, – кто-то посигналил, и он в последнюю секунду отскочил с пути внедорожника, охотившегося за свободным местом.

Несмотря на постигшее меня в последние несколько часов горе, при виде его немыслимого маневра я слегка развеселилась, но, едва он ушел, почувствовала себя еще более одинокой, чем прежде. Вокруг меня сновали люди, проезжали автомобили, но я была совершенно одна, окончательно и бесповоротно. Мне вдруг стало страшно, а потом нахлынула безудержная тоска.

«У меня никого больше нет, – подумала я. – Больше нет цели, никого, о ком я могла бы заботиться и кого могла бы защитить. Ничего не осталось».

Колин

После вчерашнего оргазма мне плохо спалось.

Проснувшись на рассвете и чувствуя неодолимое возбуждение, я налил горячую ванну. Я думал, стал ли причиной моего увлечения темой смерти и трансформации сэр Томас Стернз Элиот [3]3
  Томас Стернз Элиот (1888–1965) – англо-американский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.


[Закрыть], или мой интерес уходил корнями во времена смерти отца. А может, и еще глубже.

Сидя в ванне с закрытыми глазами и пытаясь расслабиться, я процитировал первые две строфы «Запашка бессмертия», растягивая слова и пробуя их на вкус. И сейчас, несколько часов спустя, я все еще думаю о них.

Секс и смерть неразрывно связаны. Безжизненные тела, объятия и проникновение. Секс, желание, разложение. И столь эротичные слова, столь гладкие на языке: «вожделея к мертвецам»… «безгубый хохот челюстей»… «сумятица совокупления»… Столь совершенные, столь очевидные, столь прекрасные. Я думаю о Дженис, которая также вдохновила меня ступить на этот путь… Думаю о ней, похороненной (хотя ее кремировали, я воображаю, будто ее погребли в земле), еще более прекрасной в процессе распада, чем когда она жила и дышала.

Аннабель

По пути домой я заехала в мамин дом, по привычке едва не завернув в супермаркет. Какое-то время я сидела в машине, не решаясь выйти. Дом уже выглядел опустевшим. Интересно, подумала я, кто выключил свет, когда уехала «скорая»?

Что ж, сидеть на месте не было никакого толку, предстояло столько дел! Сад казался запущенным – когда только успел зарасти? Сквозь щели в цементной дорожке пробились сорняки, трава на лужайке перед входом торчала уродливыми пучками. Нужно будет до зимы взять газонокосилку и подстричь траву, особенно если я собираюсь продавать дом.

Я мысленно добавила новый пункт к быстро растущему списку.

В доме было тепло, чего я не ожидала, – конечно же, отопление включилось в положенное время, как обычно. Нужно будет его выключить – хотя, если вдруг похолодает, могут замерзнуть трубы. Я тут же вспомнила про холодильник – надо его освободить и разморозить. Собственно, хорошо бы вообще отключить все электроприборы, чтоб впустую не тратить деньги. Может, просто выключить общий рубильник? И газ тоже – но тогда не будет работать отопление и могут замерзнуть трубы.

Почувствовав, что мысли мои пошли по кругу, я усилием воли отбросила их, включила свет, положила сумку в коридоре и повесила пальто на вешалку, как делала каждый раз на пороге этого дома.

Мама переехала сюда пятнадцать лет назад, когда ее сестра, моя тетя, перебралась в Шотландию. Они жили вместе с тех пор, как я пошла учиться в университет, но после отъезда тети Бет маме захотелось жить поближе ко мне. Тогда она еще была вполне деятельной женщиной, играла в бинго с подругами и трижды в неделю ходила в супермаркет, а по выходным отправлялась в автобусную поездку с местным клубом. Вряд ли я по-настоящему сознавала, что она стареет, но теперь понимаю, что первые признаки появились уже давно. Она поругалась с кем-то в клубе и перестала его посещать. Пять лет назад умерла тетя Бет, и после кончины единственной сестры мамина жизнь покатилась под уклон. Она начала волноваться из-за денег, хотя получала хорошую пенсию и никогда прежде по этому поводу не тревожилась. Вскоре она прекратила играть в бинго, и у нее осталась только я – не считая соседей, которые время от время заглядывали, но она постоянно на них жаловалась.

– Они меня все время беспокоят, – шептала мама, словно ее могли подслушать сквозь стену. – Все ходят и ходят. Будто не понимают, что это как-то неудобно.

– Почему? – спрашивала я. – Чем они тебе мешают?

Я вовсе не собиралась говорить шепотом – соседских разговоров мы никогда не слышали, так что вряд ли они могли слышать наши.

Как выяснилось, Лен едва не спас маме жизнь – по крайней мере, дал мне шанс с ней попрощаться, даже если она меня и не слышала. Я собиралась зайти к ней следующим вечером, но к тому времени ее уже не было бы в живых. Будь она к нему чуть доброжелательнее, он мог даже обнаружить ее раньше, и, возможно, она бы выжила.

Я вошла в гостиную и включила свет, почти ожидая увидеть маму. Пустое кресло настолько меня поразило, что я невольно попятилась. Каждый раз, когда я к ней приходила – три или четыре раза в неделю, – она сидела там. При мне она вставала лишь иногда, чтобы сходить в туалет или сделать что-нибудь в кухне, непременно опираясь на костыли и на мою руку. Бо́льшую же часть времени она просто сидела и ждала, когда я ей что-нибудь принесу.

Теперь кресло опустело. За долгие годы в сиденье образовалась вмятина, покрытие выцвело и залоснилось. Подлокотники посерели от постоянного прикосновения ее рук. Но мамы больше не было.

У меня вдруг участилось дыхание, нахлынула беспричинная паника. С чего бы? В доме царила полнейшая тишина. Бывала ли я вообще когда-нибудь в этой комнате при молчащем телевизоре? Даже воздух без мамы казался другим.

Глубоко вздохнув, я взяла себя в руки. Нужно было заняться делом.

Повернувшись к креслу спиной, я прошла в кухню. Там было темно – окно выходило в пустой двор и на неосвещенные окна соседнего дома. Я включила лампу.

В кухне царил подозрительный порядок. Мама не любила мыть посуду, и, когда я привозила ей ужин, я обычно начинала с мытья накопившейся за предыдущие дни посуды. Но раковина была пуста, серое полотенце висело на смесителе, из которого размеренно капала вода. Я открыла холодильник. Он был почти пуст – пара банок варенья, бутылка салатного соуса, коробка яиц, масло на блюдце, нераспечатанная пачка сыра, непочатая бутылка белого вина. Я даже не помнила, покупала ли все это. Где овощи, которые я туда положила… Когда? В воскресенье? Она не могла все их съесть. А молоко? Я купила вчера двухпинтовую бутылку.

– Аннабель, это вы?

Я едва не подпрыгнула, услышав за спиной голос. Рядом стоял Лен. Я понятия не имела, как он ухитрился войти так, что я его не услышала, учитывая тишину в доме.

– Здравствуйте, Лен, – сказала я. – Вы меня напугали.

– Простите, дорогая. Как вы?

– Мама сегодня умерла, – ответила я, подумав, что совершенно не умею сообщать людям дурные известия.

– Да, я знаю, – сказал он. – Мои соболезнования. Бедняжка.

– Откуда вы знаете?

– Я звонил сегодня в боленницу, хотел узнать, как у нее дела.

Я едва подавила неуместный смешок. Он действительно сказал «боленница».

– Как вы? – снова спросил он. – Мы с женой очень за вас тревожились, когда услышали, что она умерла.

– Со мной все хорошо. Просто нужно очень многое сделать.

– Знаю, последний долг и все такое. Если мы можем чем-то помочь…

– Спасибо.

Я неловко держалась одной рукой за холодильник и думала, что, собственно, нужно Лену. Зачем он сюда пришел, если уже ясно, что мама не вернется?

– Это вы забрали продукты из холодильника?

Похоже, слова мои прозвучали чуть резче, чем следовало, поскольку он слегка покраснел и неуверенно переступил с ноги на ногу:

– Ну… Да, мы боялись, что еда испортится. Я не думал, что вы так быстро придете: горе и все такое…

– Что ж, – сказала я, – весьма любезно с вашей стороны. Но я вполне могу справиться сама.

– Тяжелые времена, – проговорил он, успокаиваясь. – Очень тяжелые. Знаете, мы с женой старались за ней присматривать, но она так постарела… Да и вообще, это лишь вопрос времени. Со всеми нами рано или поздно это случится.

– Ну… – пробормотала я.

– Конечно, когда рядом родные люди, как было с вашей мамой, все совсем по-другому. Оба наших мальчика давно выросли, у них свои семьи. У них мало времени, к тому же они знают, что у нас все хорошо и мы сами можем о себе позаботиться, так что мы не так уж часто их видим – в основном на Рождество, и еще они приезжали на семидесятилетие моей жены в прошлом году, но, собственно, и все. Порой начинаешь задумываться насчет всей той писанины в газетах про людей, о которых никто не заботился и которых нашли мертвыми, – не случится ли то же самое со мной?

– Я знаю, – сказала я.

– Ладно, не могу я тут весь день болтать, а то жена начнет беспокоиться. Пойду, пожалуй. Продукты вам отдать?

Последние слова он бросил уже через плечо, словно невинный вопрос на прощание, но тут же повернулся и уставился на меня глазами-бусинками. Значит, он ничего не выбросил? По сути, он явился сюда и похитил всю мамину свежую еду из холодильника. Удивительно, что яйца и масло остались на месте.

– Нет, конечно, – ответила я.

– Ну и хорошо, тогда я пошел. Если что-то понадобится, просто позвоните. Если нужно, буду проверять ее почту и прочее. Ну ладно, всего доброго.

Хлопнула дверь. Когда он входил, хлопка не было. Вероятно, он тихо закрыл ее за собой и прокрался по коридору, осторожно ступая по дощатым половицам. Мне не хотелось, чтобы он проверял ее почту. Мне не хотелось, чтобы у него вообще был ключ. Нужно попросить, чтобы он его отдал.

Я вновь взглянула на погруженную в тишину кухню, где вещи стояли на своих местах, ожидая, когда я ими воспользуюсь. Повинуясь внезапно возникшей мысли, я открыла буфет, где хранились сухие продукты – чай в пакетиках, хлопья… На самом верху стояла коллекционная жестяная коробка из-под чая с фотографией свадьбы его королевского высочества принца Чарльза и леди Дианы Спенсер в 1981 году. В нее мама откладывала из пенсии деньги на хозяйство и прочие мелкие расходы. По моему заявлению с ее банковского счета регулярно перечислялись деньги на оплату всех счетов, и раз в несколько месяцев я проверяла, все ли надлежащим образом оплачено. Покупая для нее еду, я брала деньги из жестянки и клала на их место чек из магазина, округляя сумму в ту или иную сторону и не заботясь о мелочи, поскольку рано или поздно все и так сходилось. В прошлое воскресенье там лежало восемьдесят фунтов бумажками по двадцать. Тогда я взяла двадцатку и положила на ее место десятку из своего кошелька, поскольку покупки обошлись мне в двенадцать фунтов девяносто восемь пенсов. Однако вчера я настолько устала, просидев допоздна на работе, что забыла положить в коробку чек, до сих пор лежавший на дне моей сумочки.

В коробке было всего двадцать фунтов – одной бумажкой. С тех пор как я заглядывала туда несколько дней назад, пятьдесят фунтов исчезли. Несколько мгновений я смотрела на единственную банкноту, думая, не ошиблась ли. Или, может, мама успела их потратить?

Я подошла к письменному столу в гостиной, в нижнем ящике которого хранилось самое важное – ее паспорт, банковские книжки, свидетельство о рождении. Я быстро порылась в документах, но даже с первого взгляда было ясно, что все на месте. Я облегченно вздохнула – все-таки показалось? Возможно, денег было меньше или я перепутала с другим днем? А может, приходил мойщик окон или она отдала какие-то деньги на благотворительность?

Но – пятьдесят фунтов?

Я осмотрела дом, сама не зная, чего ищу. В спальне царила та особая тишина, которая появляется в комнатах, где никого не было уже несколько дней. В шкафу висела старая, давно не ношенная одежда: вечерняя блузка с блестками и серебристым бисером, длинная черная юбка. Они были на маме в мой день рождения, когда мне исполнился двадцать один год. Почему она их до сих пор хранила? Все равно она не смогла бы снова в них выйти. Рядом висел знакомый блейзер, который мама иногда надевала на работу, пока не ушла на пенсию. Внизу стояли давно не видевшие улицы туфли.

Кладовая была завалена коробками, которые мама так и не распаковала с тех пор, как переехала сюда много лет назад. «Как-нибудь потом», – говорила она, словно ждала, когда придет конец новым встречам и фривольностям и она сможет как следует обустроиться. Похоже, к коробкам вообще не притрагивались.

Что ж, тянуть больше было нельзя – как бы я ни ненавидела любые скандалы.

Лен удивленно взглянул на меня, открыв дверь:

– Все в порядке?

Он что-то жевал – не сэндвич ли, приготовленный из маминого хлеба?

– Еще раз здравствуйте. Просто вспомнила, что нужно забрать у вас ключ. В конце концов, вам незачем беспокоиться о доме, раз мамы больше нет.

– Вы не хотите, чтобы я проверял почту? Вам ведь придется постоянно сюда приезжать!

– Ничего страшного, мне не так уж далеко.

– А вдруг случится что-то срочное?

– Если случится что-то срочное, – твердо сказала я, думая, что́ такого срочного может случиться, раз мама умерла, – вы можете мне позвонить.

– Понятно, – обреченно проговорил он. – Ладно. Подождите немного.

Он скрылся в коридоре, оставив меня на пороге. Порыв теплого воздуха донес до меня запах стряпни – не слишком приятный. Коридор заново отремонтировали, оклеив особо ужасными рельефными обоями… как там они называются? Ана-чего-то-там…

– Держите.

Он вышел из коридора и отстегнул ключ от кольца, на котором висело несколько других. Интересно, подумала я, это обычное его кольцо с ключами или он собирает ключи от чужих домов?

Я протянула руку, и он резко сунул ключ мне в ладонь, так что даже стало больно.

– Еще одно, Лен, – сказала я, слегка боясь собственного вопроса, но зная, что его нужно задать. – Не знаете, мойщик окон на этой неделе приходил? Или еще кто-нибудь, кому мама могла бы дать деньги?

– Нет, Тед обычно появляется в первую неделю каждого месяца. А что такое?

Что ж, он сам спросил, подумала я.

– У мамы в жестянке лежало немного денег, и бо́льшая их часть пропала. Когда я приезжала к ней в последний раз, они там были. Есть какие-нибудь мысли?

Я старалась говорить как можно небрежнее, но сразу заметила подозрительный огонек в его взгляде, хоть Лен и пытался изображать из себя доброго соседа.

– Мы кое-что для нее покупали в понедельник, – ответил он. – Сказали, что едем в город, и она попросила купить ей кое-какие мелочи. Она дала мне денег, а я отдал ей чек. Вы его не нашли?

– Что за мелочи?

– Гм… дайте подумать. Она просила купить стейк в мясной лавке, батарейки для телефона… Три листа почтовых марок. Кажется, что-то еще… Не помню.

Я посмотрела на ключ в своей руке и подумала, стоит ли на самом деле спорить. В конце концов, это всего лишь пятьдесят фунтов.

– Спасибо, Лен. Я знаю, она по-настоящему ценила вашу помощь.

– Все в порядке, – ответил он. – Если что, мы всегда рады помочь. В любое время, дорогая. Вы точно не хотите, чтобы мы присмотрели за домом?

– Нет, спасибо, – отрезала я. – Почту я все равно попрошу пересылать на мой адрес.

Я не знала в точности, возможно ли это после смерти адресата, но не хотелось, чтобы у старика появился повод вернуться в мамин дом.

– Точно? Мы всегда могли бы…

– Нет, Лен. Если честно, вы и так немало сделали. Спасибо.

Повернувшись, я направилась по дорожке к машине. Было темно и холодно. Хотелось добраться домой, закрыть дверь и остаться одной там, где меня никто не мог видеть.