355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элизабет Джордж » Прах к праху » Текст книги (страница 3)
Прах к праху
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:15

Текст книги "Прах к праху"


Автор книги: Элизабет Джордж



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

– Ну, давайте посмотрим.

И мужчина в зеленом откинул простыню, открывая лицо.

– Почему он такой розовый? – спросила Джинни.

– Это ваш муж? – спросил мужчина в зеленом.

– Окись углерода, попадая в кровь, вызывает покраснение кожи, – объяснила сержант Коффман.

– Это ваш муж, миссис Флеминг? – повторил вопрос мужчина в зеленом.

Так легко сказать «да», покончить с этим и уйти отсюда. Так легко повернуться, пройти назад по этим коридорам, без страха встретить фотокамеры и вопросы, не давая ответов, потому что их в общем-то и нет… и никогда не было. Так легко просто сесть в машину, и тебя повезут, и ты попросишь включить сирену, чтобы ехать побыстрее. Но она не могла выговорить нужное слово. Да. Это казалось так просто. Но она не могла его произнести. И вместо этого сказала:

– Откиньте простыню.

Мужчина в зеленом заколебался. Сержант Коффман начала:

– Миссис… мисс… – Видно было, что она находится в замешательстве.

– Откиньте простыню.

Они не понимали, но это не имело значения, потому что через несколько часов они навсегда уйдут из ее жизни. Кенни же останется в ней навсегда: в лицах ее детей, в неожиданном звуке шагов на лестнице, в вечном поскрипывании кожаного мяча, когда в любом уголке мира на стриженом зеленом поле крикетная бита ударит по нему, послав за линию границы поля за новыми шестью очками.

Она чувствовала, что сержант и мужчина в зеленом обмениваются взглядами, гадая, что же им делать. Но ведь это ее решение увидеть остальное, не так ли? К ним это не имеет никакого отношения. Мужчина в зеленом принялся обеими руками отворачивать простыню, начиная с плеч. Он делал это аккуратно, ровными складками в три дюйма шириной и довольно медленно, чтобы остановиться в тот момент, когда Джинни увидит достаточно.

Только ей никогда не будет достаточно. Джинни осознала этот факт в то самое мгновение, когда поняла, что никогда не забудет вида мертвого Кенни Флеминга.

Задай им вопросы, приказала она себе. Задай им все те вопросы, которые задал бы любой на твоем месте. Нужно. Ты должна.

Кто его нашел? Где он был? Был ли он голым, как сейчас? Почему у него такой умиротворенный вид? Как он умер? Когда? Была ли она с ним? Нашли ли ее тело рядом?

Но она промолчала.

– Да, – сказала она и отступила от каталки.

– Это Кеннет Флеминг? – уточнила сержант Коффман.

– Это он. – Джинни отвернулась. Высвободила руку из-под руки сержанта. Пристроила точно на сгибе локтя сумочку и сказала: – Мне нужно купить сигарет.Видимо, здесь нет табачного киоска?

Сержант Коффман ответила, что, как только сможет, позаботится о сигаретах. Нужно подписать бумаги. Если миссис Флеминг…

– Купер, – поправила Джинни. Если мисс Купер пройдет сюда…

Мужчина в зеленом остался рядом с телом. Джинни слышала его свистящее дыхание, пока он толкал каталку под плафон, свисающий с потолка в центре комнаты. Ей показалось, что он пробормотал: «господи», но к этому времени дверь за ними закрылась, и Джинни усадили за стол под плакатом с фотографией длинноухого щенка таксы в крошечной соломенной шляпке.

Сержант Коффман что-то тихо сказала констеблю, и Джинни, уловив слово «сигареты», попросила купить «Эмбессис» и принялась расписываться там, где секретарь проставила аккуратные красные крестики. Она не знала, что это за бумаги, почему она должна их подписывать и от чего она, возможно, отказывается или на что дает разрешение. Она просто подписывала, а когда закончила, «Эмбессис» вместе с коробком спичек лежали на краю стола. Джинни закурила. Секретарь и констебль деликатно кашлянули. Джинни с наслаждением затянулась.

– Пока это все, – сказала сержант Коффман. – Если вы пройдете сюда, мы сможем быстро вывести вас из здания и отвезти домой.

– Хорошо, – отозвалась Джинни и встала. Сунув сигареты и спички в сумочку, она следом за сержантом вышла в коридор.

Едва они оказались на улице, где уже вечерело, на них обрушились вопросы и вспышки фотокамер.

– Значит, это Флеминг?

– Самоубийство?

– Несчастный случай?

– Вы можете сказать нам, что произошло? Любые сведения, миссис Флеминг.

Купер, подумала Джинни. Джин Стелла Купер.

Детектив-инспектор Томас Линли поднялся на крыльцо здания на Онслоу-сквер, в котором находилась квартира леди Хелен Клайд. Он мурлыкал себе под нос мелодию, несколько тактов которой, словно голодные комары, донимали его с тех пор, как он покинул свой кабинет. Линли попытался прогнать их, твердя начальный монолог из «Ричарда III», но, как только он мысленно устремлялся в глубины своей души, чтобы провозгласить появление Георга, этого коварнейшего герцога Кларенса, проклятые ноты возвращались.

Лишь когда он вошел в дом Хелен и начал подниматься по лестнице к ее квартире, его вдруг осенило, в чем кроется источник сей музыкальной пытки. И тогда ему пришлось улыбнуться бессознательной способности разума прибегать к помощи посредника, который уже многие годы был чужд ему и далек от всей его жизни. Линли нравилось считать себя приверженцем классической музыки, предпочтительно русской классической музыки. И вряд ли он по собственной воле выбрал бы песню Рода Стюарта «Сегодня – тот самый вечер», размышляя о значении нынешнего вечера. Хотя она оказалась вполне кстати. Как и монолог Ричарда, если вдуматься, поскольку, подобно Ричарду, и заговор он составил, и намерения его, хоть и не таили в себе никакой опасности, все же вели к единой цели. Концерт, поздний ужин, а потом прогулка до этого решительно тихого, с приглушенным светом ресторана рядом с Кингс-роуд, где, сидя в баре, можно было рассчитывать на негромкую музыку в исполнении арфистки, чей инструмент лишал ее возможности бродить между столами, мешая жизненно важным, судьбоносным разговорам… Да, Род Стюарт, возможно, был более уместен, чем «Ричард Щ», несмотря на все его интриги. Потому что сегодня действительно был тот самый вечер.

Хелен? – позвал он, захлопнув за собой дверь. – Ты готова, дорогая?

Ответом послужила тишина. Линли нахмурился, Они же разговаривали сегодня в девять утра. И он сказал, что зайдет за ней в четверть восьмого. Оставляя сорок пять минут на десятиминутную поездку он знал, что делал – Хелен нужно было дать время для ошибок и колебаний, неизбежных, когда речь шла о выходе в свет. Тем не менее, обычно она отзывалась из спальни, где он неизменно и находил ее, пытавшуюся выбрать между шестью или восемью парами серег.

Линли отправился на поиски и нашел Хелен в гостиной, распростертой на диване в окружении груды зеленых с золотом фирменных пакетов, чей логотип был ему слишком хорошо известен. Страдая извечной болезнью женщин, пренебрегающих здравым смыслом при покупке обуви, Хелен являла теперь красноречивый пример того, к чему приводит погоня за дешевизной и модой одновременно. Она лежала, закрыв лицо согнутой рукой. Когда Линли во второй раз обратился к ней по имени, она застонала.

– Я словно побывала в зоне военных действий, – пробормотала она из-под руки. – Никогда не видела такой давки в «Хэрродсе». Сказать «жадность» или «агрессивность» – это ничего не сказать. Никакие слова, Томми, не дают полного представления о женщинах, с которыми мне пришлось сразиться, чтобы просто пройти в отдел дамского белья. Всего лишь белья. Можно было подумать, что они бьются за стакан воды из источника молодости.

– Ты, кажется, говорила, что работаешь сегодня с Саймоном. – Линли подошел к дивану, поцеловал Хелен, подняв ее руку, а затем вернул руку на исходную позицию. – Разве он не должен был, забыв обо всем, готовиться к показаниям по делу… По какому, Хелен?

– Да, я говорила, и он готовился. Это как-то связано с различными сенсибилизаторами в водно-гелевых взрывчатых веществах. Амины, аминокислоты, силика-гель, целлюлозные пластины. К половине третьего от всей этой терминологии у меня голова пошла кругом. А это чудовище в облике человека так спешило, что даже предложило обойтись без обеда. Без обеда, Томми.

– И в самом деле, страшное лишение, – заметил Линли. Приподняв ноги Хелен, он сел и положил их себе на колени.

– Я, не желая ссориться, проработала до половины третьего, пока почти совсем не ослепла от компьютера, но тогда уже – в голодном полуобмороке, не забывай, – я с ним распрощалась.

– И поехала в «Хэрродс». В голодном полуобмороке.

Опустив руку, Хелен наградила Линли сердитым взглядом и вернула руку на прежнее место:

– Я все время думала о тебе.

– Да? И в чем же это выразилось?

Она слабым жестом указала на окружавшие их пакеты:

– Там. В этом.

– В чем – в этом?

– В покупках.

Тупо уставившись на пакеты и не зная, как объяснить столь необыкновенное поведение, Линли уточнил:

– Ты делала для меня покупки?

Нельзя сказать, чтобы Хелен никогда не удивляла его какой-нибудь забавной вещицей, которую раскопала на Портобелло-роуд или на рынке на Бервик-стрит, но такая щедрость…

Вздохнув, леди Хелен села и начала рыться в пакетах. Отставила один, как казалось, заполненный не то тонкой оберточной бумагой, не то шелком, потом другой – с косметикой. Она порылась в третьем, четвертом и наконец произнесла:

– Ага, вот он. – Подала Линли пакет и, продолжая копаться в пакетах, обронила: – Себе я купила такой же.

– Что именно?

– Посмотри.

Он вытащил тюк оберточной бумаги, прикидывая, какой ущерб наносит «Хэрродс» лесным массивам планеты. Развязал ленту, развернул бумагу. И теперь сидел, разглядывая темно-синий спортивный костюм и размышляя, что бы это могло значить.

– Красивый, правда? – спросила Хелен.

– Отличный, – сказал он. – Спасибо, дорогая. Это именно то, что мне…

– Тебе ведь, правда, он нужен, да? – Она закончила свои поиски, победно выпрямившись тоже со спортивным костюмом в руках, таким же темно-синим, только оживленным белыми полосками. – Я повсюду их вижу.

– Спортивные костюмы?

– Бегунов. Поддерживают форму. В Гайд-парке. В Кенсингтонском парке. На набережной Виктории. Пора и нам к ним присоединиться. Разве не чудесно будет?

– Бегать трусцой?

– Ну кончено. Бегать трусцой. Это именно то, что надо. Порция свежего воздуха после рабочего дня в помещении.

– Ты предлагаешь нам заниматься этим после работы? Вечером?

– Или утром, до работы.

– Ты предлагаешь бегать на заре?

– Или в обед, или во время дневного чая. Вместо обеда. Вместо дневного чая. Мы не молодеем, и уже пора начать сражаться со средним возрастом.

– Тебе тридцать три, Хелен.

–И я обречена превратиться в груду дряблых мышц, если немедленно не предприму решительных мер. – Она вернулась к пакетам. – Здесь и кроссовки. Где-то тут. Я точно не помнила твоего размера, но ты всегда можешь их вернуть. Да где же они… А! Вот. – Она достала их с видом триумфатора. – Еще рано, и мы можем спокойно переодеться и быстренько обежать площадь несколько раз. Как раз то, что нужно для подготовки к… – Она подняла голову, внезапно озадаченная какой-то мыслью. Похоже, Хелен впервые заметила одежду Линли. Смокинг, галстук-бабочку, начищенные до блеска туфли. —Господи. Сегодня вечером. Мы идем… Сегодня вечером… – Она покраснела и торопливо продолжала: – Томми. Дорогой. Мы куда-то идем, да?

– Ты забыла.

– Вовсе нет. Дело в том, что я не ела. Я ничего не ела.

– Ничего? Ты не нашла чем подкрепиться где-нибудь между лабораторией Саймона, «Хэрродсом» и Онслоу-сквер? Что-то с трудом верится.

–Я выпила только чашку чая. – Когда же он скептически поднял бровь, Хелен добавила: – Ой, ладно. Ну, может, одно или два пирожных в «Хэрродсе». Но это были крошечные эклеры, и ты знаешь, какие они. В них же ничего нет.

– Мне помнится, их наполняют… Как это называется? Заварной крем? Взбитые сливки?

– Одна капля, – заявила Хелен. – Жалкая чайная ложка. Это не считается, и уж конечно, это не еда. Честно говоря, мне повезло, что к этому моменту я еще числюсь среди живых, продержавшись с утра до вечера на такой малости.

– Придется этому помочь. Ее лицо прояснилось.

– Значит, это ужин. Отлично. Я так и думала. И в каком-то чудесном месте, потому что ты нацепил этот кошмарный галстук-бабочку, который, насколько я знаю, ты терпеть не можешь. – Она оторвалась от пакетов с покупками, словно охваченная новым приливом сил. – В таком случае, хорошо, что я ничего не ела. Ничто не испортит мне ужина.

– Верно. После.

– После?..

Линли достал из кармана часы и откинул крышку.

– Двадцать пять минут восьмого, а начало в восемь. Так что уходим.

– Куда?

– В Альберт-Холл. Хелен заморгала.

– На филармонический концерт, Хелен, Я только что душу не продал, чтобы достать эти билеты. Штраус. И еще Штраус. А когда ты от него устанешь, снова Штраус. Теперь припоминаешь?

Хелен просияла.

– Томми! Штраус? Ты, правда, ведешь меня на Штрауса? Это не шутка? После перерыва не будет Стравинского? «Весны священной» или чего-нибудь другого, столь же невыносимого?

– Штраус, – сказал Линли. – До и после перерыва. Затем – ужин.

– Тайская кухня? – с надеждой спросила она.

– Тайская, – ответил он.

– Боже мой, божественный вечер, – решительно сказала Хелен. Она взяла туфли и подхватила столько пакетов, сколько смогла унести. – Я буду через десять минут.

Он улыбнулся и взял остальные пакеты. Пока все шло по плану.

Линли проследовал за Хелен по коридору, по пути бросив взгляд в кухню, убедивший его, что Хелен не изменила своей обычной бесхозяйственности. Рабочая стойка была заставлена оставшимися от завтрака тарелками. На кофеварке так и горел сигнальный огонек. Сам кофе давно испарился, оставив после себя осадок на дне стеклянной емкости и запах пережженной кофейной гущи.

– Хелен, – позвал Томми, – Бога ради. Ты что, не замечаешь этого запаха? Ты ушла, не выключив кофеварку.

Она остановилась в дверях спальни:

– Разве? Какая неприятность. Эти агрегаты должны отключаться автоматически.

– А тарелки должны, танцуя, самостоятельно загружаться в посудомоечную машину?

– Это было бы очень любезно с их стороны. – Хелен исчезла в спальне, откуда послышался шорох сбрасываемых на пол пакетов. Свои пакеты Линли поставил на стол, снял смокинг, выключил кофеварку и подошел к стойке. Вода, моющее средство и через десять минут кухня была приведена в порядок, хотя емкости требовалось отмокнуть. Томми оставил ее в раковине.

Он нашел Хелен стоящей перед кроватью в домашнем халате. Задумчиво поджав губы, она изучала три разложенных на кровати ансамбля.

– Какой из них, по-твоему, больше всего подходит «Голубому Дунаю», за которым последует неземная тайская кухня?

– Черный?

Хмыкнув, Хелен отступила на шаг:

– Не знаю, дорогой. Мне кажется…

– Черный прекрасно подойдет, Хелен. Надевай. Причесывайся. И пойдем. Хорошо?

Она побарабанила пальцами по щеке;

– Не знаю, Томми. Всегда хочется быть элегантной на концерте, но не чересчур расфуфыренной за ужином. Не кажется ли тебе, что этот наряд будет недостаточно изыскан для первого и слишком шикарен для второго?

Линли взял платье, расстегнул молнию и подал его Хелен. Подошел к туалетному столику. Здесь, в отличие от кухни, все было разложено аккуратнейшим образом, словно инструменты в операционной. Из шкатулки с драгоценностями Линли достал ожерелье, серьги и два браслета. Нашел в гардеробе туфли. Вернувшись к кровати, он бросил на покрывало украшения и туфли, повернулся к Хелен и развязал поясок ее халата.

– Сегодня ты что-то совсем раскапризничалась, – сказал он.

Она улыбнулась:

– Зато ты меня раздеваешь.

Он обнажил ее плечи. Халат упал на пол.

– Тебе не нужно капризничать, чтобы заставить меня это делать. По-моему, тебе это известно.

Он поцеловал Хелен, запустив руки в ее волосы. Они показались ему струями прохладной воды. Он снова поцеловал ее. Несмотря на все разочарования этого его непростого романа, Линли по-прежнему обожал прикасаться к Хелен, вдыхать аромат ее пудры, пробовать на вкус ее губы.

Линли почувствовал, что пальцы Хелен расстегивают его рубашку. Она ослабила галстук. Ее ладони скользнули по его груди. Почти касаясь губами ее губ, он проговорил:

– Хелен, мне казалось, что ты хочешь есть.

– А мне казалось, что ты хотел одеть меня, Томми,

– Да. Верно. В свое время.

Сбросив одежду на пол, он увлек Хелен на кровать. Скользнул ладонью по ее бедру. Зазвонил телефон.

– Черт, – сказал Линли.

– Не обращай внимания. Я никого не жду. Включится автоответчик.

– Я дежурю в эти выходные.

– Нет.

– Извини.

Они оба смотрели на телефон. Тот продолжал звонить.

– Так, – произнесла Хелен. Звонки продолжались. – Ярд знает, что ты здесь?

– Дентон знает, где я. Он бы им сказал.

– Мы могли уже уехать.

– У них есть номер телефона в машине и наши места на концерте.

– Ну, может, это и не они. Моя мать, например.

– Возможно, нам следует узнать.

– Возможно. – Она провела пальцами по его щеке, рисуя на ней узор, дошла до губ. Губы самой Хелен раскрылись.

У Линли перехватило дыхание. В легких стало до странности горячо. Ее пальцы добрались до его волос. Телефон перестал звонить, и в тот же момент в другой комнате включился автоответчик, заговорив отделенным от телесной оболочки голосом – прекрасно узнаваемым голосом Доротеи Харриман, секретаря суперинтенданта, руководившего отделом, в котором работал Линли. Когда она брала на себя труд разыскать его, это всегда означало худшее. Линли вздохнул. Хелен опустила руки на колени.

– Прости, дорогая, – сказал он и взял трубку на прикроватном столике, перебив сообщение, которое оставляла Харриман, словами: – Да. Здравствуй, Ди. Я здесь.

– Детектив-инспектор Линли?

– Он самый. Что такое?

Говоря, он снова потянулся к Хелен, но она уже отодвинулась и, встав с кровати, подняла халат, грудой ткани лежавший на полу.

Глава 3

По прошествии трех недель после переезда на новое место детектив-сержант Барбара Хейверс пришла к выводу, что больше всего в уединенной жизни в Чок-Фарм ей нравится возможность выбора транспорта. Если же ей хотелось прогнать от себя мысль о том, что за двадцать один день она ни разу не пообщалась ни с кем из соседей, кроме девушки шриланкийки по имени Бхимани, которая работала на кассе в местном продуктовом магазине, для этого Барбаре всего лишь нужно было вспомнить о счастье ежедневных поездок в Нью-Скотленд-Ярд и обратно.

Еще до того, как Барбара приобрела свой крохотный коттедж, он давно уже стал для нее символом. Он означал, что с жизнью, годами приковывавшей ее к исполнению долга и больным родителям, теперь покончено. Но, сделав шаг, который освободил ее от ответственности, о чем она так мечтала, она обрела свободу, принесшую одиночество, которое наваливалось на нее в самые неожиданные моменты. Поэтому Барбара находила определенное, хоть и мрачное удовольствие в открытии, что каждое утро до работы можно добраться двумя путями, одинаково чреватыми зубовным скрежетом и язвой желудка, но самое главное – несущими развлечение и вытесняющими одиночество.

На своей стареющей «мини» она могла пробраться в потоке машин по Кэмден-Хай-стрит до Морнингтон-кресент, откуда могла выбирать уже по меньшей мере из трех маршрутов, каждый из которых был сопряжен с «пробками», вызывавшими ассоциацию с теснотой средневекового города и с каждым днем казавшимися все безнадежнее. Либо она могла спуститься в подземку, что означало очутиться в чреве станции «Чок-Фарм» и со все угасающей надеждой ждать поезда вместе с лояльными, но, вполне понятно, раздраженными пассажирами капризной Северной линии. Но при этом годился не любой поезд, а только тот, который проходил через станцию «Набережная», где Барбара могла пересесть на другой поезд, идущий до «Сент-Джеймс-парка».

Данная ситуация четко вписывалась в устоявшееся клише: каждый день Барбара могла выбрать между адом и раем. В этот день, желая для разнообразия отвлечься от все усиливающегося зловещего тарахтения, издаваемого ее автомобилем, Барбара, предпочтя рай, пробиралась среди таких же, как она, пассажиров на эскалаторах, в переходах и на платформах, сжимала поручень из нержавеющей стали, пока поезд, раскачиваясь и вынуждая пассажиров наступать друг другу на ноги, мчался во тьме.

Барбара смиренно перенесла эти раздражающие факторы. Еще одна опостылевшая поездка. Еще одна возможность благополучно успокоить себя тем, что ее одиночество в общем-то не имеет значения, потому что в конце дня у нее все равно нет ни времени, ни сил для светского общения.

Свой утомительный путь по Чок-Фарм-роуд она начала в половине восьмого. Зашла в магазин «Деликатесы Джаффри», который был заполнен таким количеством «деликатесов на самый придирчивый вкус», что для покупателей оставалось пространство размером с железнодорожный вагон викторианской эпохи и почти столь же тускло освещенное. Барбаре нужен был товар, которым мистер Джаффри запасался по подсказке своей коммерческой интуиции, будучи уверен, что постепенное облагораживание живущих вокруг людей, связанное с неизбежными вечеринками с напитками, станет постоянно поддерживать на этот товар высокий спрос. Ей нужен был лед. Мистер Джаффри продавал его пакетами, и с момента переезда Барбара, насыпая этот лед в ведро, стоявшее у нее в кухне под раковиной, пользовалась им как примитивным средством для хранения скоропортящихся продуктов.

Она водрузила пакет льда на прилавок, за которым примостилась Бхимани в ожидании возможности побарабанить по клавишам нового кассового аппарата, который не только звенел, как куранты на Биг-Бене, показывая итоговую сумму, но и сообщал девушке ярко-синими цифрами, сколько сдачи она должна дать покупателю. Покупка, как обычно, совершилась в молчании; Бхимани вызвонила цену, улыбнулась, не разжимая губ, и радостно кивнула, когда на дисплее появилась итоговая цифра.

Она никогда не разговаривала. Поначалу Барбара думала, что девушка немая, но однажды вечером случайно увидела, как та зевает, посверкивая золотыми коронками, поставленными почти на все зубы. С тех пор Барбара гадала, скрывает ли Бхимани ценность этого произведения зубоврачебного искусства или, приехав в Англию и увидев обычных людей, сообразила, насколько необычен ее собственный рот, и не желала демонстрировать свое золото.

Как только Бхимани отсчитала семьдесят пять пенсов сдачи, Барбара, поблагодарив и попрощавшись, пристроила пакет со льдом на бедре, для чего пришлось повесить сумку через плечо, и вышла на улицу.

Продолжая свой путь, Барбара миновала местный паб, располагавшийся через улицу, на секунду подумав о том, не потолкаться ли как есть, с этим льдом, среди выпивающих. Посетители казались на целых десять удручающих лет моложе, но на этой неделе Барбара еще не выпила свою пинту «Басса», и зов его показался ей соблазнительным и заставил прикинуть, сколько энергии придется затратить на то, чтобы протолкнуться к бару, заказать пиво, зажечь сигарету и изображать дружелюбие. Лед вполне мог бы сыграть роль темы для разговора. Интересно, какая его часть растает, пока она проведет четверть часа в общении с пятничной, закончившей работу публикой? Кто знает, что из этого выйдет? Она может с кем-то познакомиться. Может обзавестись другом. И даже если без последствий – она чувствовала себя безводной пустыней и нуждалась в жидкости. Не помешает и что-нибудь для поднятия духа. На нее давила усталость дня, жажда, вызванная пешим хождением и духотой в метро. Относительно прохладный напиток был бы весьма кстати.

Она остановилась и посмотрела через улицу. Трое мужчин окружили длинноногую девушку, все четверо смеялись, все четверо пили. Девица, которая стояла, прислонившись к подоконнику, осушила свой стакан. Двое мужчин одновременно потянулись к нему. Девица засмеялась и тряхнула головой. Ее густые волосы заструились, как лошадиная грива, и мужчины придвинулись ближе.

Пожалуй, в следующий раз, решила Барбара.

Она побрела дальше, опустив голову и не отрывая глаз от плит тротуара. Наступишь на трещину, твоя мама получит затрещину, споткнешься в дороге, твоя мама поломает… Нет. Вот уж о чем сейчас ей совсем не хотелось думать. Она прогнала глупые стишки, принявшись насвистывать первый пришедший на ум мотив: «Приведи меня в церковь вовремя». Совершенно не к месту, но свою службу он сослужил. Насвистывая, Барбара сообразила, что мотивчик этот, должно быть, вспомнился ей из-за грандиозного плана инспектора Линли поставить этим вечером «вопрос» ребром. Она мысленно усмехнулась, вспомнив отразившееся на его лице удивление – прямо-таки смятение, поскольку он отнюдь не хотел делать свои планы достоянием гласности, – когда она перед уходом с работы заглянула в его кабинет и сказала:

– Удачи. Надеюсь, на этот раз она скажет «да».

Сначала он попытался прикинуться непонимающим, но Барбара слышала, как он всю неделю дозванивался насчет билетов на концерт, и была свидетелем того, как он выпытывал у коллеги название лучшего ресторана тайской кухни, а так как она знала, что Штраус и тайская еда означали вечер, задуманный, чтобы доставить удовольствие леди Хелен Клайд, она догадалась об остальном.

– Элементарно, – сказала она изумленно молчавшему Линли. – Я знаю, что вы ненавидите Штрауса. – Она погрозила ему на прощание пальцем. – Ну-ну, инспектор. На что не пойдешь ради любви.

Она свернула на Стилз-роуд и прошла под липами, одетыми юной листвой. На их ветвях готовились к ночлегу птицы, чем занимались и обитатели закопченных кирпичных домов, выстроившихся по обе стороны улицы. Добравшись до Итон-Виллас, Барбара свернула еще раз. Подтянула повыше сползший пакет со льдом, подумав, что, при всей своей невезухе, по крайней мере лед из «Деликатесов Джаффри» она тащит в последний раз.

Ибо три недели она жила в своей «берлоге», лишенная таких благ цивилизации, как современный холодильник, и держа молоко, сливочное масло, яйца и сыр в металлическом ведре. Эти три недели – вечера, выходные и редкие обеденные часы – она потратила на поиски холодильника, который был бы ей по карману. И, наконец, днем в прошлое воскресенье она его нашла – идеальный агрегат, соответствующий размеру ее коттеджа и возможностям кошелька. Это было не совсем то, что она искала: не больше метра высотой и украшенный переводными картинками с жутким растительным орнаментом желтого цвета. Но, отдав наличные и утвердив свое право собственности на этот бытовой прибор, который в добавление к отталкивающему узору из розочек, маргариток, фуксий и цветков льна натужно скрипел каждый раз, когда захлопывалась дверца, Барбара философски решила, что беднякам не приходится выбирать. Переезд из Эктона в Чок-Фарм оказался накладнее, чем она ожидала, ей пришлось экономить, так что этот холодильник подойдет. А поскольку у хозяина холодильника был сын, работавший в сфере садоводства и водивший открытый грузовичок, и поскольку этот самый сын собирался в конце недели проведать свою любимую старую бабулю, а заодно доставить холодильник из Фулэма до Чок-Фарм за какую-то десятку, Барбара готова была сквозь пальцы посмотреть не только на возможно ограниченный срок жизни данного агрегата, но и на перспективу потратить добрых шесть часов, отдирая переводные картинки любимой старой бабули. Все что угодно, лишь бы выгодно.

Барбара коленом толкнула калитку эдвардианского дома на одну семью в Итон-Виллас, за которым стоял ее маленький коттедж. Дом был желтый, с коричневатой дверью в нише белого парадного крыльца. Оно было увито глицинией, которая карабкалась вверх с квадратика земли рядом с французским окном квартиры первого этажа. В тот вечер в этом большом, во всю высоту стены, окне Барбара увидела темную девчушку в школьной форме, длинные до пояса волосы заплетены в аккуратные косы, завязанные на концах крохотными ленточками. Она расставляла на столе тарелки, переговариваясь с кем-то через плечо, а потом весело убежала, скрывшись из поля зрения Барбары. Семейный ужин, подумала она. Затем посуровела, расправила плечи и зашагала по бетонной дорожке, которая шла вдоль фасада дома и вела в сад.

Ее коттедж примыкал к стене в глубине сада, над домиком нависала белая акация, а из четырех створчатых окон открывался вид на лужайку. Коттедж был маленький, кирпичный, деревянные части выкрашены той же желтой краской, что использовалась при отделке главного дома, а новую шиферную крышу венчала терракотовая труба. Первоначально квадратный домик был увеличен до прямоугольного за счет крохотной пристроенной кухни и еще более крохотной ванной комнаты.

Барбара отперла дверь и включила верхний свет. Зажглась тусклая лампочка, Барбара все время забывала купить более мощную.

Положив сумку на стол, а лед на стойку, она, ворча, достала из-под раковины ведро, пошла с ним к двери и ругнулась, плеснув холодной водой на ногу. Вернувшись с пустым ведром на кухню, она заполнила его льдом, думая об ужине.

Свою трапезу Барбара собрала быстро – салат с ветчиной, булочка двухдневной давности и остатки консервированной свеклы – и подошла к книжным полкам, стоявшим по обе стороны от маленького камина. Прошлым вечером, прежде чем выключить свет, она оставила там книгу, которую читала, и, насколько помнила, ее герой Флинт Саутерн вот-вот должен был заключить дерзкую героиню Стар Флексен в объятия, пребывая в которых та ощутит не только его мускулистые, обтянутые джинсами бедра, но и его трепещущий член, который всегда трепетал только для нее одной. Изысканная трапеза должна сопровождаться только великой литературой.

Взяв роман и повернувшись к столу, Барбара увидела, что на автоответчике мигает огонек. Один сигнал – один звонок. Она с минуту смотрела на него.

В эти выходные Барбара дежурила, но вряд ли ее вызывают на работу менее чем через два часа после ухода. Учитывая это и то, что ее номер в телефонном справочнике не значился, звонить могла только Флоренс Мейджентри, миссис Фло, сиделка матери.

Барбара поразмышляла над возможностями, которые открывало перед ней прослушивание сообщения. Если это был Ярд, ей придется вернуться на работу, не успев ни отдышаться, ни поесть. Если же это миссис Фло, ей предстоит иное путешествие – по дороге Великой Вины. В прошедшие выходные Барбара не поехала в Гринфорд, чтобы, как это было заведено, проведать свою мать. Не ездила она в Гринфорд и в предыдущие выходные. Она знала, что на этот раз ей придется туда поехать, если она собирается продолжать жить в мире с самой собой, но ехать ей не хотелось, как не хотелось и задумываться над причиной своего нежелания, а разговор с Флоренс Мейджентри – один ее голос на автоответчике – заставит Барбару думать над тем, чем объясняется это уклонение от долга, и навешивать соответствующие ярлыки: эгоизм, невнимание и тому подобное.

Ее мать находилась в Хоторн-Лодже вот уже почти полгода. Барбара старалась навещать ее каждые две недели. Переезд в Чок-Фарм наконец-то обеспечил ей предлог не ездить, и она с радостью за него ухватилась, заменяя свое присутствие телефонными звонками, в ходе которых она перечисляла миссис Фло все причины, которые снова, к несчастью, вынуждают ее отложить свое регулярное появление в Гринфорде. И это действительно были уважительные причины, как сама миссис Фло заверяла Барбару во время того или иного обычного их разговора в понедельник или четверг. Барби не должна терзать себя, если в настоящее время не имеет возможности приехать к маме, у Барби есть и своя жизнь, дорогая, и никто не требует, чтобы она от нее отказывалась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю