Текст книги "Пьяная Россия. Том третий"

Автор книги: Элеонора Кременская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Закрыв автомобиль, и трижды проверив, запер ли, Налимов устремился в рюмочную, которая привлекала страждущие души со всего района. Здесь, у стойки бара, прищелкивая языком от нетерпения, он выпил одну за другой, несколько рюмок водки.

За ним наблюдали с философским видом пьяницы, оккупировавшие круглый стол под искусственной пальмой, живая бы давно завяла от клубов табачного дыма, постоянным туманом висевшего под потолком.

– Либо на работе насолили, либо любовница отшила, – изрек, наконец, один, усатый.

– Не, наверняка, с матерью поругался, – не согласился долговязый детина в вязаной шапочке.

– А может просто напиться торопиться! – неторопливо промолвил третий, толстый и поправил очки.

– Эй, мужик, иди к нам! – позвал усатый.

– Не пойду! – огрызнулся Налимов, с шумом заглатывая, бог весть, какую рюмашку по счету.

– А мы тебе закусить дадим! – продолжал манить усатый. – У нас колбаска копченая есть!

– Помидорки! – поддакнул детина.

– И персики, – добавил толстый и поправил очки.

Последнее, почему-то заинтересовало Налимова.

– Персики? – подсаживаясь к выпивохам, спросил Валентин Михайлович.

– А то, как же! – важно кивнул усатый. – У нас недавно и водка была, но всю выпили!

– Намек понял! – подхватил захмелевший Налимов и бросился к барной стойке.

Вернулся с двумя бутылками водки.

Пьяницы оживились, потирая руки, принялись разливать по рюмкам и произносить напыщенные тосты.

Усатый встал:

– За театр! – проговорил он и выпил.

Налимов открыл рот:

– Какой еще театр?

– Наш театр драмы! – торжественно произнес усатый. – Перед вами актеры, батенька, потрудитесь встать и стоя аплодировать!

Толстый сняв очки, всхлипнул. Долговязый сдернул вязаную шапочку. Все трое склонили головы.

– Будто хороните! – поежился Налимов.

– А ну его, к черту! – махнул усатый и запел мягким баритоном нечто русское, нескончаемое.

Налимов уронил голову на стол, ему снились колосья спелой пшеницы, очнулся он в ванной, под душем холодной воды, долго тыкался лбом о кафельные плитки, наконец, сообразил и полез из ванной, забрызгивая пол.

В квартире никого не было, тикали настенные часы, отстукивая ночное время, стояла полная тишина, и Налимову отчаянно захотелось поорать, перебудив весь дом. Он вышел на балкон, и уже было набрал воздуху в грудь, как услышал звуки поцелуев, а перегнувшись через перила, увидел на балконе, этажом ниже, молодую женщину, трепетавшую в объятиях молодого мужчины. Смутившись, Валентин Михайлович на цыпочках покинул свой балкон и лег спать, на диван, повернувшись носом к стенке.

6

– Никогда не осуждай женщину, пока не пройдешь километра два на ее высоких каблуках, – назидательно произнес одетый в серую домашнюю рясу старенький священник.

Налимов вздохнул, покаянно кивая.

За окном прокукарекал петух, и в дом вошла жена священника. Была она толстая, в кожаном черном фартуке и старом вытянутом платье. С добродушного лица ее не сходила лучезарная улыбка.

– А, пойдем-ка, отец Николай, за стол. И ты, Валентин Михайлович, прошу откушать, чем бог послал, – поклонилась она Налимову.

Бог послал семье деревенского священника, Николая Проскудина, маринованных грибочков, соленых огурчиков, запеченную в яблоках утку, мясное рагу и тушеную капусту.

На десерт, жена священника с улыбкой подала отдувавшемуся, переевшему Налимову, целое блюдо шанежек. Конечно, с чаем, приправленным мятой.

– Матушка Наталья, – обратился к ней Налимов, подозрительно принюхиваясь к чаю, – а воду вы, где берете?

На что матушка Наталья, без слов, указала на хорошо видный из окна домик колодца.

– Вода в городском водопроводе совсем плохая, – пустился в объяснения Налимов, – трубы со времен советской власти износились, бог весть, что по ним течет.

– Как же трубы не заменят? – удивилась матушка.

– Ну, что вы, – фыркнул Валентин Михайлович, – воровская власть не желает денег тратить на нужды народа, пущай тратится сам народ!

– И трубы меняет?

– И трубы, и капитальный ремонт дома, скоро и дворы, и подъездные дорожки, а может, дойдет и до асфальтовых дорог, до проезжей части, – закивал Налимов, – за все русские дураки заплатят, а чиновники в карман положат и на моря, океаны поедут загорать!

– Сбереги нас Сатана, чтобы я мог послужить тебе в этом и другом мире тоже! – произнес отец Николай, отставляя чашку с выпитым чаем.

– О чем это ты, батюшка? – изумилась матушка Наталья.

– Богатеи да карьеристы Дьяволу не нужны, – пояснил отец Николай и смолк.

В приоткрытое по случаю жары окно вылетали духовитые запахи великолепного, отнюдь не постного обеда и голодный пес, пробегающий мимо, встал, жадно нюхая воздух.

– На! – кинул обглоданную косточку утки отец Николай и бросил еще кусок мяса.

– Жри, чего уж там!

И долго стоял, наблюдая, как оголодавшая псина ест, быстро двигая челюстями и вздрагивая всем своим тощим телом.

– Отец Николай, а ты когда-нибудь Сатану видел? – спросил Налимов.

– Не достоин, – вздохнул священник.

– Что же его видят лишь достойные?

– Подготовленные, – кивнул отец Николай и завидев еще двух собак, повернулся к столу, чтобы набрать мясных деликатесов и для них.

– Ведь он, царица небесная, – перекрестился батюшка, – является владыкой мира.

– Какого мира? – не понял Налимов.

– Этого мира! – повел рукой отец Николай и добавил. – Каждому – свое! Священники и монахи всё больше Богородицу видят, а монахини и матушки лицезреют Христа и архангелов.

– Но, кто же видит дьявола? – настаивал Налимов.

– Его подданные, кто принадлежит ему! – заметил отец Николай и подозрительно посмотрел Налимову в глаза. – Или ты, раб Валентин, хочешь сказать, что видел его, а?

– Ни разу! – ударил себя кулаком в грудь, Налимов.

– А тогда пошли к реке, жир стрясать!

Легкая рябь поблескивала на спокойной поверхности маленькой, но глубокой речушки, по обоим берегам высокие камыши спускались к самой воде; желтые кувшинки ласкали зрение своими яркими нарядами.

Налимов с чувством вдохнул чистый, пропитанный цветочными ароматами луговых трав воздух, разделся и нырнул. Отец Николай присоединился к нему, борода его намокла, толстые щеки сделались, хорошо видны.

– Эх, Расея, – взволнованно произнес Налимов, шлепая руками и ногами по поверхности воды, – хорошо-то как, живи и радуйся!

Отец Николай тепло улыбнулся ему и поплыл, загребая руками, оставляя после себя широкие круги.

– Отец Николай, – прокричал ему вслед, Налимов, – я пожалуй, послушаю тебя, возьму и женюсь на Валентине, ей богу, женюсь!

– Хорошее дело! – ответил ему отец Николай и перешел на подводное плавание.

7

– А может не стоит жениться, подумал Налимов, когда дом гостеприимного священника, отца Николая, остался позади.

Чего ради? Готовит еду, он сам, стирает в стиральной машине, костюмы отдает в химчистку, пыль и полы в квартире убирает два раза в неделю с помощью моющего пылесоса. Тогда, зачем? Даже остановился Налимов.

Вокруг его автомобиля шумела жизнь. Волновалось поле пшеницы, звенели невидимые кузнечики, порхали птички и где-то высоко в небе заливался жаворонок.

Но с другой стороны, думал Налимов, глядя на дрожащую от зноя линию горизонта, Валечка хорошо готовит, вкусно. И Валентин Михайлович сглотнул, вспоминая наваристые борщи и нажористую картошку с мясом, приготовленные умелыми ручками подруги.

И опять-таки, если женится, не придется со стиркой возиться, чистоту в квартире наводить, все будет делать жена.

Однако у нее есть дочь, вздохнул Налимов. Проблема!

Валентин Михайлович вышел из машины, покачался с каблука на носок, уперев руки в бока, посвистел сквозь зубы и придумал:

– А чего я парюсь, – воскликнул он так громко, что в пшенице замолчали кузнечики, – дочь у нее большая, сама проживет! Опять-таки, квартира есть, денег на месяц я ей оставлю, так и быть, а там сама как-нибудь проживет, не маленькая, работать устроится!

И приняв решение, Налимов прыгнул за руль.

Валентина оказалась дома, и Валентин Михайлович отодвинув ее в сторону, деловито прошел на кухню.

– Все великие дела у русских людей решаются на кухне! – заглядывая в кастрюлю, объявил Налимов.

И потер руки.

– Ну-с, может, покормишь жениха?

– А вот с этого места поподробнее! – потребовала Валентина.

Но Налимов, вдохновленный своей идеей, не слушал бормотания, пускай даже будущей жены, а усевшись за стол, отдал должное фантастически вкусному рассольнику.

Хлопнула входная дверь, дочь Валентины, протянув матери, прозрачный пакет с шоколадным тортом, уставилась на Налимова.

– А этот боров уже обжирать нас приперся?

– Как ты разговариваешь! – хлопнул ладонью по столу Налимов. – Немедленно извинись перед будущим отчимом!

– Кем? – одновременно воскликнули мать и дочь.

– Я извиняюсь, перед кем я должна извиниться? – наклонилась к Налимову, чтобы заглянуть ему в глаза, девочка.

– Я все решил, – подскочил Налимов и в два прыжка пронесся от кухни до входной двери и обратно, задевая локтями стены маленького коридора, – мы поженимся и переедем в мою квартиру, а тебе!

Ткнул он пальцем в дочь Валентины:

– Останется эта квартира! Не хило, да?

С завистью посмотрел он на девочку и пощелкал пальцами:

– Напомни, как бишь, тебя зовут?

– Это надо было узнать в первую очередь! – язвительно заметила девочка и присела в реверансе. – Разрешите представиться, Хавронья!

– Хавронья? – переспросил Налимов и покрутил головой. – Ну и ну! Как ты ее назвала?

Накинулся он на Валентину, но не получив ответа, махнул рукой:

– Впрочем, чего от тебя было ожидать!

И продолжил, возбужденно притоптывая:

– На медовый месяц мы съездим к моим родственникам, на Украину. Они славно кормят! У них свой дом, куры, свиньи.

– Свиньи? – спросила девочка, озорно подмигивая Налимову.

– Не перебивай, Хавронья, – категорично велел Налимов.

– Мою дочь Мариной зовут, – сухо заметила Валентина, – и как ты собираешься жениться, если сегодня меня даже с днем рождения не поздравил?

– А у тебя день рождения? – с воодушевлением воскликнул Налимов. – Что же ты не сказала?!

– Я должен купить тебе подарок, говори, в чем ты нуждаешься?

И Налимов пустился в долгие объяснения о том, как ему дарят ненужные подарки, и он просто вынужден эти самые подарки передаривать.

– А вы подарите ей кастрюлю! – съязвила Марина.

– Хорошо, – и Налимов, не заметив язвительного тона девочки, выскочил за дверь.

В гипермаркете он с удивлением обнаружил, что качественные кастрюли стоили довольно дорого, дешевые же покупать ему было как-то неудобно, что о нем подумает невеста. И рассудив разумно, Валентин Михайлович купил торт и бутылку шампанского.

– А где кастрюля? – сразу же спросила Марина. – О, и торт йогуртовый, мама такие терпеть не может, а шампанское, конечно же, кислое!

На что Налимов не ответил, а одарив девочку злобным взглядом, заметил, сквозь зубы:

– А все-таки, это подарки!

И расплывшись в льстивой улыбке, направился к Валентине.

Но не успел и пары слов сказать, как она указала ему на дверь:

– Уходи!

– Как понять? – растерялся Налимов.

– Уходи, пожалуйста, и больше не приходи! – настаивала Валентина.

– Но, я принял решение, – недоумевал Налимов, отступая, – мы поженимся и переедем ко мне, а Хавронью, то есть, Марину…

Быстро поправился он и, сложив губы трубочкой, свистнул:

– На фиг! Она останется здесь!

– Это моя дочь! – рассердилась Валентина. – Она школьница, пошла в девятый класс! И, что значит, на фиг? Бессовестный ты человек, я люблю свою дочь, она – моя семья! А ты, на фиг?

– У нас еще и кот есть! – сунула под нос Налимову пушистого кота, Марина.

– Кошек не люблю, они гадят и противно пахнут! – отшатнулся Налимов.

– И кота на фиг? – поинтересовалась Марина.

– На фиг! – свистнул Налимов, упираясь спиной в двери.

– А может, это вас надо послать на фиг? – спросила серьезно девочка.

Налимов растерялся и поглядел на девочку. Она не преминула насмешливо высунуть язык:

– А торт у нас уже есть и, между прочим, мамин любимый, шоколадный! И разрешите полюбопытствовать, мистер обжора, на сколько лет вы старше моей матери?

– На сколько? – машинально переспросил Налимов, прижимая к груди йогуртовый торт и бутылку шампанского. – Если тебе лет сорок.

– Сорок исполнилось сегодня, – кивнула Валентина.

– То, – он неуверенно взглянул на женщину и выскочил за дверь.

Вслед ему раздался насмешливый хохот Марины:

– Очнись, дедуля!

Налимов прыгнул за руль своей иномарки, но торт с шампанским не позабыл аккуратно положить на соседнее сидение автомобиля.

Долго глядел на ярко освещенные окна квартиры Валентины и наконец, фыркнул:

– Вот и ладно, вовремя ситуация разрешилась.

В тот же день, у себя дома, он съел йогуртовый торт и выпил все шампанское.

8

Ночью Налимову снился сон.

Ему снилась полутемная контора, где он за гроши вкалывал обыкновенным писцом. Тщательно выводил буквы и слова, переписывая набело чьи-то каракули.

Почерк у него был каллиграфический. Он использовал остро заточенное перо и чернильницу. Отец Николай Проскудин был тут же. Добродушный и веселый управляющий, однако, какой-никакой, но начальник над Налимовым, не успел Валентин Михайлович удивиться этому обстоятельству жизни, как дверь распахнулась и вошла она, Валентина, одетая весьма элегантно и богато. В глазах ее блестела гордость и понимание всей значимости своего положения.

– Эй, человек! – властно позвала она, указывая кружевным зонтиком на Налимова. – Ступай во двор, помоги барину, живо!

И Налимов, чувствуя робость и одновременно восторг в душе, склонился в низком поклоне перед красивой хозяйкой, послушно выскочил прочь, из конторы.

На улице, узкой и окаймленной с обеих сторон белыми трехэтажными домами, он огляделся. Дамы, вышедшие на прогулку, в строгих длинных платьях, прикрываясь легкими зонтиками от солнца, парами, неторопливо прогуливались по деревянным тротуарам.

Мимо пронеслась карета с откидным верхом и два господина, приподняв над головой шляпы, поклонились хозяину Налимова и мужу хозяйки.

– Долго ли ты собираешься, рот разевать? – спросил он у Налимова и указал на корзинки, аккуратно прикрытые крышками.

Корзинки, одна подле другой, громоздились у его ног.

– Погрузи-ка все это! – и указал на место позади кареты.

– Смотри, укрепи, как следует! – раздраженно велел хозяин, он же Щербаков Павел Иванович.

Налимов бросился исполнять.

– Папенька, – выпорхнула с крыльца конторы Марина, она же Хавронья и засмеялась, демонстрируя отцу перепачканные чернилами пальцы, – полюбуйтесь, как я ручки свои испачкала.

– Милая ты моя! – залюбовался Щербаков, разнежившись, но заметив остолбеневшего Налимова, строго прикрикнул:

– Человек, знай свое место!

И Налимов, поспешно поклонившись, взялся за корзины.

Валентин Михайлович проснулся с бьющимся сердцем. Долго глядел в потолок, наблюдал за сумеречными тенями, двигающимися хаотично и непредсказуемо по всему пространству темной комнаты.

Наконец, вздохнул и, стараясь избавиться от ясности увиденного сна, сел, глядя перед собой.

– А, что если ученые изобретут прибор, способный вернуть память о прожитых жизнях? – потрясенно промолвил он. – Ведь этак можно будет не составлять завещания, не маяться с предприимчивыми детками, зачем, все равно мне же и отойдет!

И он оглядел свою комнату придирчивым взглядом.

– Впрочем, экономика, религия, всякие моральные ценности полетят тогда к чертовой матери! Человек умер и, родившись на соседней улице, возвратился к себе домой. Но тут возникает вопрос, – вскочил Налимов, подходя к окну, – если Щербаков был богатеем в прошлой жизни, к тому же, женатым на Валентине, а я всего лишь бедным писцом, слугой его, то должен ли я, снова становится его слугой и должна ли Валентина опять выйти за него замуж?

Не в силах разрешить данного вопроса, Налимов прошел на кухню.

Накромсав колбасы в шипящую сковородку, добавив с десяток яиц и заварив чаю, он решительно намазал сливочным маслом кусок хлеба:

– А все-таки есть бог на свете! – вспомнил он о бедственном положении Валентины.

Припомнил ее не богатую теперь квартиру и засмеялся, с чувством глубокого удовлетворения оглядывая свою кухню, отделанную, как впрочем, и все в квартире Налимова, под евроремонт, то есть с применением модных белесых обоев, пластиковой, ненадежной, но зато такой «модной» мебели и прочей бездарщины нынешнего века. Но Налимов, не чувствуя никакой ущербности своего бытия, смеялся тихим, насмешливым хохотом, перечисляя в уме и дорогую иномарку, стоявшую под окнами его дома, и хорошую зарплату, и всякое отсутствие детей, то есть дочери, поправил сам себя, Налимов, наморщив лоб, принялся вспоминать и дернулся, едва не пролив чай, получалось его собственная, родная дочь была ничуть не старше Валентины.

И тут раздался телефонный звонок. Сотовый телефон заходясь в мяукающей мелодии, которая нормального человека свела бы с ума, надрывался в кармане пиджака Налимова, в прихожей.

– Я слушаю!

– Извини, что так поздно беспокою, – раздался в трубке голос Щербакова, – но ты не мог бы поподробнее рассказать мне о своей бывшей подружке, помнишь, мы столкнулись с ней у твоего дома?

Сделал паузу Щербаков.

– Паша, ты семейный человек! – напомнил Налимов.

– Да, знаю я, – с досадой ответил Павел Иванович, – но понимаешь, не идет она у меня из головы.

– Это потому что вы были женаты в прошлой жизни! – сказал Налимов.

– Что?

– Да так, прости, ничего, – вздохнул Налимов, – а я предложение ей делал.

– И как? – напрягся на том конце виртуального провода, Щербаков.

– Никак, отшила она меня!

Щербаков долго молчал. Налимов слышал его тяжелое дыхание.

– Ты там заснул, что ли, Павел Иванович?

– Любишь ты ее, Валя?

– Не-а, просто меня священник с толку сбил, убедил, дескать, прояви порядочность, будь человеком и все такое! – с жаром, воскликнул Налимов.

– Стало быть, не любишь? – наседал Щербаков.

– Любишь, не любишь, – рассердился Налимов, – устроил тут!.. Не знаю, зачем я к ней попёрся, переел, наверное!

– Прости! – выдохнул Щербаков, – я и забыл, что имею дело с тобой!

– Да уж, – с достоинством, вспоминая про тяжелые корзинки из сна и свою услужливость, произнес Налимов и добавил, – я ей ничем не обязан!

– Кто она по профессии, где работает, где живет? – продолжал допытываться Щербаков. – Расскажи, дальше я сам!

Налимов выложил информацию, распрощался с мэром, и в два счета прикончив яичницу, повалился спать. Больше ему ничего не снилось.

9

В кабинете, за своим столом Налимов раздраженно листал небольшую коллекцию старых классных журналов.

– Валентин Михайлович! – сунула нос в щель двери очкастая педагогиня, в бардовом костюме с длинной юбкой и приталенным в талии, пиджаком. – Ребята закончили прополку!

– Пойдем, посмотрим!

Позади обширного здания школы располагался огород. Налимов, в течение многих лет заставлял школьников трудиться над грядками картошки, морковки, свеклы, капусты.

За этот огород Налимов получил множество почетных грамот, потому как мало кто из директоров городских школ занимался чем-то подобным.

Огород производил впечатление. Просто, огромный, огороженный высоким забором с колючей проволокой, к тому же уставленный стеклянными теплицами, в которых росли томаты, огурцы и сладкие перцы, он поражал воображение городских зевак еще и системой полива.

Наследники рабочих и крестьян, нынешние школьники с родителями, устраивались в учебное учреждение Налимова еще и из-за этого огорода. Если директор может справиться с такой махиной земли и вырастить достойный урожай, то ему можно доверять, рассуждали они. Безусловно, это настоящий хозяин!

Но Налимов просто любил поесть и для школьной столовой свежие овощи безо всяких там пестицидов, считал вырастить самым необходимейшим и нужным делом.

К тому же ему помогал школьный комитет, организованный преимущественно из бабушек учащихся.

Эти бабушки ревниво ухаживали за огородом. Выращивали цветники перед школой и увлекали своей трудовой деятельностью представителей младшего поколения.

Валентин Михайлович нисколько не удивился, встретив возле пышных гряд кабачков одну из активных пенсионерок школьного комитета.

Приложив руку козырьком к голове, она весело отрапортовала:

– Товарищ директор, прополка картошки завершена. Сбор и засолка помидоров в школьной столовой идет полным ходом!

– А огурцов? – придирчиво оглядывая гряды овощей, спросил Налимов.

– Огурцы засолены и замаринованы в больших количествах еще на той неделе, пока вы отдыхали в отпуске!

– В каких количествах? – дотошно допрашивал бабушку, Налимов.

– Не могу знать, а она знает! – показала пальцем на педагогиню, стоявшую позади Валентина Михайловича, пенсионерка.

– Ну-с, Наталья Михайловна! – обернулся к ней Налимов.

– Триста трехлитровых банок малосольных огурцов и двести маринованных, – без запинки выпалила Наталья Михайловна.

– Молодцы! – гаркнул Налимов, обращаясь, в том числе и к группке молодежи, теснившейся у калитки огорода. – Так держать!

– Служим Советскому Союзу! – ответила бабушка за всех.

Молодежь прыснула, Наталья Михайловна смутилась, а Валентин Михайлович пристально посмотрев на старушку, снисходительно улыбнулся.

– Бабушка, у нас другая страна, – напомнила, смеясь, рыжеволосая девчушка лет тринадцати.

– Страна эта же, – посерьезнела активистка огорода, – а вот правительство, точно, другое!

И добавила, обращаясь к недоумевающим школьникам:

– Чужое!

Налимов осторожно прокашлялся, но ничего не сказал.

Вернувшись в здание школы, он в сопровождении Натальи Михайловны, прошел по коридорам:

– Уютно стало, по-домашнему! – похвалил он.

С любопытством рассматривая свежее окрашенные стены и выставку фотографий достижений учащихся, в числе которых были, и водные походы с детским туристическим клубом, и победы на танцевальном конкурсе с клубом старинных русских танцев, и спортивные награды с девичьей командой по гандболу.

Испытывая гордость, Налимов постоял, заложив руки за спину перед стеклянной витриной победных кубков школы, где его учащиеся в разные годы взяли первые места на школьных спартакиадах по легкой атлетике и по футболу.

Конечно, чтобы привлечь в школу сильных физруков, Валентин Михайлович выдержал ни один и даже не два боя с директорами спортивных школ, путем хитрых махинаций, он все же заманил выдающихся мастеров спорта пенсионного возраста, прекрасно осознавая, что старые спортсмены дадут его школярам гораздо больше нежели молодые выскочки, недавние выпускники педагогических училищ и университетов.

Налимов вообще всегда охотился за кадрами. Убеждал талантливых аспирантов научного института перейти к нему в школу, завлекал более высокой зарплатой, чем младшие научные сотрудники не нужного нынешней российской власти учебного учреждения.

И потому, школьники обучающиеся с первого класса в школе у Налимова опережали сверстников других школ. Двоечников не было вовсе, молодые ученые никому не давали расслабиться, а взявшись за неуча, уже не отставали, экспериментировали, ставили опыты на неустойчивом, туманном сознании ребенка. Налимову казалось, набери он слабоумных детей и тут, через месяц, эти дети начнут щелкать сложные математические примеры, словно семечки, начнут ставить химические опыты еще в первых классах.

– Валентин Михайлович! – послышался робкий голос.

Налимов обернулся. Девочка, хрупкая, бледная, напоминавшая тоненький блеклый стебелечек в поле, протягивала директору цветную бумажку, заключенную в красивую рамку.

– Валентин Михайлович я в конкурсе победила!

Налимов немедленно перешел к движению, жадно схватил, пробежал глазами. Диплом о победе в областном конкурсе пианистов, был о присуждении первого места…

– Как тебя зовут, мое солнышко? – заворковал Налимов, обнимая девочку за плечи.

– Тоня Стебелькова!

– Какая подходящая для тебя фамилия! – заулыбался Налимов. – Стебелькова!

И поглядел на Наталью Михайловну со значением:

– Вот и завуч наш тебя выслушает! Как ты победила, долго ли тренировалась, в какую музыкальную школу ты ходишь?

Тоня обстоятельно рассказала. Налимов глядел то на девочку, то на диплом. В голове его теснились, подпрыгивали и подскакивали идеи, одна лучше другой.

– Тонечка, – начал он, когда девочка завершила свой рассказ. – Видишь, у нас тут галерея славы!

И показал девочке на выставку, тянувшуюся, пожалуй, вдоль всей стены школы.

– Ты ведь не хочешь, чтобы твой диплом пылился в домашнем архиве? – заискивающе спрашивал Налимов. – А скажи мне, у тебя есть младшие сестры или братья?

– У меня есть брат, ему шесть лет, – запинаясь, ответила Стебелькова.

– Ну вот, представь себе, Тонечка, твой брат начнет завидовать, испортит рамку диплома, стекло разобьет, – убеждал ее Налимов, – а в школе ты всегда сможешь подбежать к витрине, посмотреть на свой диплом, похвастаться перед сверстниками.

– А родители? – смущаясь и краснея, пробормотала Стебелькова.

– Родители будут приходить на родительские собрания, и гордиться своей дочерью! – с жаром воскликнул Налимов. – Представь себе, ни у кого дети не победили в областном конкурсе пианистов и не победят в ближайшие сто лет, а у них, дочь, Антонина Стебелькова одержала такую победу!

И он с восхищением посмотрел на девочку.

Она смутилась еще больше, но тут в переговоры вступила завуч. Перейдя на строгий тон, Наталья Михайловна, произнесла:

– Стебелькова, это еще что такое? О чем ты думаешь, Стебелькова? Немедленно поддержи честь школы! Другие ребята на выставку школьных достижений свои кубки отдают и ничего! А когда вырастают, приводят своих детей, полюбоваться на почетные грамоты, дипломы и благодарственные письма!

И она, взяв девочку за плечи, подвела ее к самому стеклу витрины, где сверкали золотыми надписями почетные грамоты тридцатилетней давности.

– А как же бабушка с дедушкой? – попыталась в последний раз отбить свою награду, Тонечка. – Я вообще думала сделать ксерокопию с диплома и вам оставить!

– Ксерокопию! – с ужасом в глазах, отшатнулась Наталья Михайловна. – Да ты с ума сошла!

– Дедушку и бабушку я беру на себя, – успокоил девочку, Налимов и продолжил уговаривать, – а про тебя мы по школьному радио сообщим и обязательно напишем в стенгазете!

– К первому сентября? – спросила Тонечка.

– Конечно, – расплылся в искренней улыбке Налимов и, видя, что совсем одержал победу, добавил, – безусловно, этого мало и потому мы пригласим юных корреспондентов с детского телевидения, они сделают про тебя репортаж, и ты сыграешь на школьном фортепьяно. Ведь сыграешь же?

– Да! – зарделась Тонечка и прижала ладони к щекам. – Ой, мне тогда надо платье розовое с блестками погладить!

– Ну вот, иди, готовься, а я, как договорюсь с телевизионщиками, с тобой свяжусь!

И Налимов подняв диплом кверху, залюбовался яркими бликами солнечного света, отражающимися от стеклянной поверхности чужого предмета славы.

– Ну вот, в вашем полку и прибыло! – поворачивая ключ и приоткрывая стеклянную витрину, произнес Валентин Михайлович, с непередаваемым удовольствием водружая диплом Стебельковой, на самое видное место.

– Эх, еще бы фотографии с конкурса! – сокрушенно покачал он головой.

– Будут! – заверила его завуч и помчалась вслед за Стебельковой.

10

В двери постучались, и в щель просунулась голова молодого ученого.

– Я вас слушаю, Андрей Алексеевич! – воскликнул с воодушевлением, Налимов.

Он знал, по-другому с учеными, преподававшими у него в школе, нельзя.

Ученые, что люди творческих профессий, что дети, как на подбор были легкоранимые и чрезвычайно обидчивые существа. Одним словом, люди с неустойчивой психикой.

Андрей Алексеевич пристально и испытующе посмотрел на Налимова.

– В лаборатории, – он показал глазами вниз, – я изобрел машину времени.

– Дорогой, Андрей Алексеевич, – встал Налимов, улыбаясь, – машину времени уже столько раз изобретали, право не удивительно, когда и вы объявили о своем триумфе.

– Как? – расстроился ученый. – Изобрели! Но кто? Кто меня опередил? Американцы?

Налимов пожал плечами, изображая недоумение, ох уж эти ученые, не знают элементарных художественных фильмов и произведений писателей-фантастов, а между тем года не проходит без новшеств, в сфере киноиндустрии на эту тему, не говоря уже о фантастических рассказах.

Налимов пришел вслед за ученым в подвальное помещение школы, переобуродованное под лабораторию. Пришлось потратиться, иначе заполучить некоторых светил наук ему нипочем бы не удалось.

В лаборатории Налимов бывал редко, он побаивался опытов и клевал носом под непонятные объяснения ученых, азартно исписывавших классную доску в попытке объяснить директору то или иное направление своих исследований, математическими или химическими, иногда физическими формулами.

Налимов ничего не понимал в точных науках, ближе всего ему была литература, и еще он обожал природоведение. В детстве Налимов каждый день вел дневник, в котором до пятнадцати лет одержимо указывал, какая температура воздуха за окном и рисовал солнышки или облачка, в зависимости от погодных условий.

– Ну, где же ваша машина? – встал в дверях лаборатории, Налимов.

– Как где? Да вот же она, перед вами! – воскликнул ученый, указывая на пустой белый стол на колесиках, сиротливо стоявший посередине большого, но полупустого помещения.

Налимов еще покрутил головой, не в состоянии понять, куда девалась остальная мебель, куда пропали шкафчики с колбами и прочей лабораторной ерундой?! Но ученый ждал ответа, напряженно глядя на директора.

– Отлично! – бодро сказал Налимов, добросовестно пялясь на идеально чистую столешницу.

– Что же делать? Я хотел запатентовать свое изобретение! – ученый неуклюже приблизился к Налимову и взял за руку, но Валентин Михайлович мягко высвободился, продолжая улыбаться, не хватало еще скорую психиатрическую вызывать, в панике подумал он, но виду не подал.

– Очевидно, меня опередили, – бормотал ученый, – но мы еще посмотрим, кто кого! Вот я возьму и скакну назад во времени, объявлю миру о своей машине времени раньше америкосов! Как вам такой вариант?

И он жутко расхохотался. Налимов попятился, но тут, ученый, склонившись к белому столу, чем-то защелкал и исчез вместе со столом…

Налимов моргнул, ошеломленно поглядел на опустевшую лабораторию и бросился бежать вверх, по лестнице.

Вслед ему раздался взрыв хохота. Налимов застыл на верхней ступеньке.

– Валентин Михайлович, мы вас разыграли! – радостно сообщил Андрей Алексеевич.

Налимов повернул обратно, спустился, недоверчиво вглядываясь в оживленные лица молодых ученых глядевших на него с детским восторгом.

И где они все прятались, подумал Налимов и поежился, чувствуя нарастающую обиду.

Лаборатория теперь была отнюдь не пустынна. Вся мебель, шкафчики вернулись на прежние места, и белый стол был тут же.

– Я не понимаю, – указал на мебель дрожащим пальцем, Налимов.

К стыду своему он никак не мог оправиться от шока.