Текст книги "Развод. Право быть живой (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 22

Глава 22

Глава 22

Марта

Я не собиралась ехать на берег.

То есть собиралась. Потом не собиралась. Потом снова думала, что это глупо. Потом – что не глупо, а просто страшно. Потом Зоя назвала меня “трагическим сухарем в пальто”, Лёва сказал, что хочет посмотреть, “как взрослые жарят рыбу и делают вид, что знают, что делают”, и этим, видимо, всё решил.

В воскресенье после репетиции я пришла домой, переоделась в старые джинсы, серый свитер и долго стояла у зеркала, глядя на себя так, будто нужно было понять не “идет ли мне это”, а “какая именно женщина сейчас поедет к морю”.

Не бывшая жена.

Не певица на новом проекте.

Не мать на дежурстве.

Просто я.

Это оказалось труднее, чем выбрать платье на собственную свадьбу.

– Мам, – крикнул из коридора Лёва, уже в кроссовках, с рюкзаком и выражением лица человека, который устал ждать взрослую драматургию. – Мы едем на рыбу или на твой внутренний монолог?

– Едем, – сказала я.

Он заглянул в комнату, оглядел меня критически и кивнул:

– Нормально. Не как на свидание.

– Потому что это не свидание.

– Ага, – сказал он таким тоном, что стало ясно: именно поэтому и уточнил.

Дети – отвратительно точные существа.

Мы шли к берегу пешком. Дорога вниз, к старому каменистому пляжу за верфью, была вся в мокрой траве, лужах и ветре. Март уже почти кончался, но весна в нашем городе никогда не приходила торжественно. Она вылезала боком – солью на губах, грязным небом, внезапным солнцем на десять минут и чайками, которые орали как проклятые.

Еще издалека я увидела костер.

Небольшой, собранный из досок и сухих веток между большими камнями. Рядом – складные стулья, термосы, кто-то смеется, кто-то режет хлеб на капоте старой машины. Всё выглядело не как романтическая открытка, а как живая компания взрослых людей, которые умеют встретиться без обязательного надрыва.

Именно это, кажется, и пугало сильнее всего.

Тимур стоял чуть в стороне, в темной куртке, с ножом в руке – чистил рыбу на доске, поставленной на ящик. Ветер трепал ему волосы, рукава были закатаны по локоть, движения – спокойные, точные. Когда он увидел нас, не замахал, не пошел навстречу, не сделал из нашего появления событие. Просто выпрямился и кивнул.

И от этой простоты мне стало легче дышать.

– Привет, – сказал Лёва первым.

– Привет, пират, – отозвался Тимур. – Шрам на месте?

– Пока да.

– Значит, допуск к береговым работам получен.

Я улыбнулась и почти сразу поймала себя на том, что улыбаюсь без внутреннего контроля. Уже прогресс.

– Спасибо за приглашение, – сказала я.

– Рад, что пришли.

Вот и всё. Никакой неловкой вязкости. Никакого “я не хотел давить”. Никакого “как хорошо, что вы здесь”. Просто ровная человеческая радость. Господи, это и правда можно было считать новой биологической формой мужчины.

Рядом у костра суетились его ребята из мастерской – Сашка, Петька, еще двое, имен которых я не запомнила. Они оказались шумными, добродушными и совершенно не склонными превращать моё присутствие в предмет мужского подмигивания. Один просто протянул мне кружку:

– Чай будете? С дымом и, кажется, прошлогодним шиповником.

– Это комплимент или угроза? – спросила я.

– Это честное описание, – сказал он, и все засмеялись.

Лёва уже через пять минут сидел на ящике с каким-то мальчиком лет тринадцати – сыном одного из ребят, как я поняла, – и обсуждал, можно ли снять звук горящей рыбы “для атмосферы”. Мир, где дети разговаривают о звуке горящей рыбы, казался мне подозрительно безопасным.

Я села на складной стул у костра, взяла кружку с чаем и впервые за долгое время почувствовала, как спина отпускает сама. Не потому, что я расслабилась осознанно. А потому, что никто вокруг не требовал от меня немедленно быть чем-то определенным.

Один из мужчин рассказывал, как в прошлом году они ставили сцену для какого-то городского фестиваля, а она ночью улетела почти в море вместе с чиновничьими амбициями. Все ржали. Тимур молчал, только иногда усмехался краем рта, переворачивал рыбу на решетке, подкидывал в костер сухие щепки.

В какой-то момент он подошел ближе и протянул мне тарелку.

– Осторожно, горячо.

– Спасибо.

Наши пальцы соприкоснулись на секунду.

Ничего особенного. Кожа. Тепло. Человеческое касание.

Но тело у меня отреагировало так, будто в нем кто-то открыл спрятанный рубильник.

Я разозлилась на себя мгновенно. На собственную чувствительность. На эту нелепую готовность откликаться на малейшую нормальность всем организмом сразу.

Тимур, кажется, что-то почувствовал. Или просто заметил, что я слишком быстро отдернула руку. Но ничего не сказал. Только сел рядом на корточки, подвинул мне нож и хлеб.

– Если невкусно, можно честно сказать. Сашка солил, а у него с пропорциями сложные отношения.

– У тебя со всем сложные отношения, кроме шурупов, – донеслось от костра.

– Завидуй молча, – лениво ответил Тимур.

Я попробовала рыбу. Она была вкусная. Простая. С дымом, солью, лимоном и ветром. Самая нормальная еда в мире. И, кажется, именно от этого у меня вдруг защипало глаза.

– Хорошо? – спросил он тихо.

Я кивнула.

– Очень.

Он не стал уточнять, о рыбе ли я.

И это, пожалуй, было лучшим из возможного.

Когда начало темнеть, ребята включили музыку из колонки – старый рок вперемешку с чем-то джазовым, ветер носил обрывки мелодий над водой, Лёва с тем мальчиком искали “правильные” звуки волн, а я стояла чуть в стороне у самого края, там, где камни уже темные и мокрые.

Море было тяжелое, серое, бесконечно живое. Ветер бил в лицо, волосы выбивались из хвоста, и в какой-то момент я вдруг поняла, что впервые за много лет стою у воды без списка задач в голове.

Не думаю, чем кормить.

Не жду, в каком настроении вернется Илья.

Не считаю деньги.

Не пережевываю чужие слова.

Просто стою.

Рядом бесшумно появился Тимур. Не слишком близко. Настолько, чтобы присутствие ощущалось, но не давило.

– Спасибо, что позвали, – сказала я, не глядя на него.

– Я уже звал.

– Тогда спасибо, что я пришла.

Он тихо усмехнулся.

– Это уже больше похоже на правду.

Мы помолчали.

– Тут хорошо, – сказала я.

– Да.

– И страшно.

Теперь он посмотрел на меня.

– Почему?

Я пожала плечами.

– Потому что мне хорошо.

Сказала – и сама удивилась, насколько голо это прозвучало. Без защиты. Без умности. По-настоящему.

Он не ответил сразу. И за это я была благодарна.

– Это не всегда ловушка, – сказал он наконец.

– Я знаю. Умом.

– А телом – нет.

Я повернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, смотрел на море. Профиль жесткий, лицо уставшее, спокойное. Мужчина, который не спешит заполнять тишину. И этим опаснее всех болтунов сразу.

– Да, – сказала я. – Телом – нет.

Потом где-то позади Лёва закричал, что “тут звук, как будто море жарит картошку”, все засмеялись, и момент рассыпался. К счастью.

Но на обратной дороге домой я всё думала именно об этих словах.

Это не всегда ловушка.

Страшная фраза.

Потому что если однажды поверишь в это по-настоящему,

придется признать:

жизнь после боли может быть не только терпимой.

Она может быть хорошей.

А это уже совсем другой уровень риска.

–

Глава 23

Глава 23

Глава 23

Илья

О том, что Марта с Лёвой были у моря с Тимуром и его компанией, я узнал не от Зои, не от города и даже не от собственной паранойи.

От сына.

Он пришел ко мне во вторник – мы договорились, что я помогу ему с каким-то школьным проектом про “акустику пространства”, и это был первый случай за долгое время, когда он ехал ко мне не потому, что “так надо”, а потому, что правда хотел. Маленькая победа. Очень маленькая. Но я за такие теперь цеплялся как утопающий.

Мы сидели у Кости на кухне, пили чай, и Лёва между делом сказал:

– А в воскресенье у Тимура было прикольно. Они жарили рыбу, и море реально звучит по-разному в камнях и на мокром песке.

У меня внутри всё упало так быстро, что, кажется, даже Костя это услышал.

– У Тимура? – переспросил я максимально ровно.

– Ну да. У него с ребятами. Мама нас водила.

Мама нас водила.

Не “случайно попали”.

Не “все там были”.

Осознанное действие. Выбор.

Я кивнул и потянулся к кружке, хотя чай уже был холодный.

– Понятно. И как тебе?

– Нормально. Там мужики нормальные. Не душные.

Костя кашлянул, пряча улыбку.

– А Тимур? – спросил я, ненавидя себя за вопрос уже в ту секунду, когда он вылетел.

Лёва посмотрел на меня слишком внимательно.

– Тоже нормальный.

“Тоже нормальный”.

Вот как, значит. У ребенка теперь в поле появился еще один взрослый мужчина. Не отец, не дядя из телевизора, а реальный человек, рядом с которым “нормально”. У меня к горлу подступила такая ярость, что на секунду потемнело в глазах. Не на Тимура даже. На ситуацию. На самого себя. На все годы, которые я думал, что мой статус в их жизни незыблем. Что как бы я ни косячил, центр у системы один – я. А теперь система перестраивалась без моего разрешения, и это было справедливо до омерзения.

– Пап, – сказал Лёва вдруг. – Только не начинай.

Я замер.

– Что не начинать?

– Ну вот это лицо.

– Какое?

– Такое, как будто тебе сейчас хочется сказать, что мама всё неправильно делает.

Я поставил кружку на стол очень аккуратно.

– Я не собирался.

– Собирался.

Костя молча встал и пошел курить на лестницу. Правильно. Иногда друзья спасают не словом, а тем, что выходят из комнаты и не дают тебе играть на публику.

Я посмотрел на сына.

– Ладно, – сказал я. – Собирался.

Он кивнул. Без торжества. Просто отмечая факт.

– Не надо, пап. Правда. Там ничего такого не было. Просто люди сидели у костра.

Ничего такого. Конечно. Именно так всё и начинается – “просто люди”, “просто костер”, “просто мужчина, рядом с которым не надо постоянно сканировать атмосферу на предмет взрыва”.

– Я понял, – сказал я.

– Нет, – тихо ответил он. – Не понял. Ты всё время думаешь про себя.

Удивительно, как часто за последнее время мне это говорят. Разными голосами. И каждый раз попадают.

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

– Хорошо. Объясни.

Лёва поерзал на стуле. Он не любил такие разговоры, но уже, кажется, понял, что если не скажет сам, взрослые додумают какой-нибудь удобный бред.

– Маме там было спокойно, – сказал он. – Вот и всё. Она смеялась. Нормально. Не как когда в гостях надо. И не как после, когда она делает вид, что устала просто. А ты, если узнаешь про такое, сразу хочешь найти, кто виноват. Хотя никто.

Я слушал и чувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно смещается. Как кость, которую вправляют без наркоза.

Не потому, что Тимур плохой.

Не потому, что Марта торопится.

А потому, что рядом с другим мужчиной ей спокойно.

Это ведь и есть приговор всему, что я годами называл сложным браком, творческими кризисами, неизбежными перегибами живой души. Можно сколько угодно говорить о любви, таланте, глубине, уязвимости – но если женщина рядом с тобой перестает расслаблять плечи, ты уже проиграл в каком-то самом базовом смысле.

– Понял, – сказал я тихо.

Лёва смотрел еще секунду, потом кивнул.

– Ну и ладно.

Он ушел в комнату к Косте записывать свои шумы, а я остался на кухне один, с совершенно мерзким ощущением взрослой правды, от которой некуда деться.

Через полчаса мне написал Виктор Михайлович, директор театра:

«Завтра в 11. Терапевт, о котором говорил, сможет принять. Если еще актуально.»

Я уставился в экран.

Мы с ним говорили об этом вскользь после одного из репетиционных срывов, когда он вдруг, не повышая голоса, сказал: “Илья, ты либо начнешь что-то делать со своей психикой, либо однажды останешься талантливым мужиком в полном одиночестве”. Тогда я отмахнулся. Сейчас – уже нет.

Актуально ли.

Господи. Да у меня вся жизнь уже кричит “актуально”, как пожарная сирена.

Я написал:

«Да. Спасибо.»

И в ту же секунду ощутил одновременно стыд и облегчение.

Потому что впервые за много лет делал что-то не для того, чтобы вернуть Марту. Не чтобы показаться хорошим отцом. Не чтобы театр отвязался.

Для себя.

Чтобы не быть больше человеком, рядом с которым всем всё время надо держаться.

Поздно? Да.

Но поздно – не значит бессмысленно.

Костя, черт бы его побрал, и тут оказался прав.

Вечером я шел мимо филармонии и увидел ее.

Марта выходила после репетиции с папкой под мышкой, в темном пальто, усталая и какая-то невероятно сосредоточенная. Рядом шли еще двое музыкантов, что-то ей говорили, она кивала, улыбалась. Не мне. Им. Своей новой жизни.

Я остановился в тени афишной тумбы и не окликнул.

Не потому, что благородство внезапно проросло. А потому, что в этот момент очень ясно понял: если сейчас подойду, внесу в ее лицо тревогу. Даже если ненадолго. Даже если просто спрошу, как прошла репетиция.

А она шла после своего дела. С усталым счастьем. И это счастье не обязано каждый раз спотыкаться о мое присутствие.

Я смотрел, как она уходит по ступенькам, садится в маршрутку, поправляет волосы у виска. Обычная женщина. Не икона, не муза, не бывшая жена как функция моей боли. Просто Марта. Которая живет.

И в ту минуту мне стало не легче. Наоборот. Так больно, что я прислонился лбом к холодной тумбе.

Потому что любить человека поздно – это не только хотеть вернуть. Это еще и смотреть, как он становится собой уже без тебя.

–

Глава 24

Глава 24

Глава 24

Марта

Когда город начинает про тебя говорить, это чувствуется не по словам.

По паузам.

По тому, как в магазине продавщица вдруг становится особенно ласковой. Как соседка сверху дольше обычного придерживает дверь и смотрит слишком участливо. Как в музыкалке коллега спрашивает: “Ну как ты?”, хотя раньше ограничивалась “расписание поменяли”. Маленькие сдвиги в интонации, из которых собирается ясная картинка: пошло по кругу.

В четверг я поняла, что слух уже оформился.

После занятий ко мне в коридоре подошла Светлана Петровна – преподавательница фортепиано, женщина с прической-шлемом и вечным выражением морального надзора на лице.

– Марта Сергеевна, – сказала она с той осторожной сладостью, от которой у меня всегда чесались руки. – Можно вас на минутку?

Можно, куда я денусь.

Мы отошли к окну. За стеклом дети пинали лужу, ветер гонял бумажку по двору. Нормальная жизнь, в которую сейчас обязательно влезет чужая нравственность.

– Я, конечно, не лезу не в свое дело, – начала она. Это означало ровно противоположное. – Но вы же понимаете, город маленький. И если уж у вас сейчас… непростой период, то, возможно, стоит быть чуть осторожнее в публичных появлениях.

Я даже не сразу нашлась.

– В каких именно? – спросила спокойно.

Она замялась. Потом все же выпалила:

– Ну, у моря. С этим… мужчиной.

А. Отлично. То есть я уже не просто женщина, которая ушла от мужа и начала петь. Я женщина, которая “с этим мужчиной”.

– С компанией друзей и моим сыном, – уточнила я.

– Ну да, но люди ведь видят не всегда нюансы.

Господи, как же я ненавижу фразу “люди ведь видят”. Люди видят ровно то, чем любят питаться: женскую вину, мужскую драму и любую возможность обсудить чужое тело у чужого костра.

– Спасибо за заботу, Светлана Петровна, – сказала я. – Но я как-нибудь сама разберусь, где и с кем мне быть.

Она поджала губы.

– Я исключительно из лучших побуждений.

– Самые неудобные вещи обычно именно из них и делают.

Я ушла раньше, чем она придумала новую форму общественной гигиены.

На улице у меня дрожали руки.

Не потому, что я так испугалась сплетен. К этому я, кажется, была готова. А потому, что даже теперь, даже после всего, внутри мгновенно проснулся старый автоматизм: “а вдруг и правда нельзя”, “а вдруг я выгляжу неправильно”, “а вдруг надо вести себя скромнее, тише, незаметнее, чтобы не раздражать коллективное болото”.

Именно это бесило сильнее всего. Не они.

Моя внутренняя дрессировка под чужое мнение.

Я дошла до “Соли”, села за дальний столик и только тогда выдохнула. Зоя увидела мое лицо и даже не стала шутить сначала. Принесла кофе молча.

– Ну? – спросила потом.

Я пересказала.

Она закатила глаза так громко, что, кажется, скрипнули.

– Светлана Петровна пусть лучше о своих этюдах переживает, а не о твоем береговом разврате с рыбой.

Я невольно фыркнула.

– Почему меня это так задевает? Я же понимаю всё.

– Потому что тебя десятилетиями учили быть удобной. – Зоя села напротив. – А удобная женщина – это та, которая даже после развода должна сидеть тихо, красиво страдать дома и ни в коем случае не светиться рядом с живым мужчиной. Иначе окружающим некомфортно. Им надо, чтобы ты сначала раскаялась, потом постарела, а уже потом, может быть, осторожно ожила.

Я потерла виски.

– Я не хочу оживать по их графику.

– Ну так и не надо.

– Легко сказать.

– А кто обещал легко? – Она подалась вперед. – Марта, послушай. Сейчас будет грубо. Если ты начнешь снова регулировать себя под чужую нравственную перхоть, то очень быстро вернешься в ту жизнь, где твой главный талант – не мешать никому своим существованием.

Я молчала.

Потому что в точку.

Опять.

– И еще, – добавила Зоя. – Ты можешь сто раз повторить, что между тобой и Тимуром ничего нет. И, возможно, формально это правда. Но люди всё равно будут писать свою пошлую пьесу. Не трать на это жизнь. Трать на ноты.

Я допила кофе и почувствовала, как злость постепенно становится правильной. Не той, от которой хочется плакать в туалете. А той, от которой выпрямляется спина.

– Ладно, – сказала я.

– Что “ладно”?

– Ладно. Буду жить, как хочу. Пугающе, конечно. Но попробую.

– Вот и умница.