Текст книги "Развод. Право быть живой (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 15

Глава 15

Глава 15

Марта

В травмпунктах у всех одинаковый запах.

Хлорка, пыль, чужой страх и детские слезы. Как будто боль можно стерилизовать, но нельзя отменить. Я влетела в приемный коридор так быстро, что охранник даже дернулся, а потом сразу увидела их.

Лёва сидел на пластиковом стуле, бледный, с белой салфеткой у брови, на которой уже проступило ржавое пятно крови. Илья стоял рядом, опершись плечом о стену, и выглядел так, будто за эти полчаса постарел еще на несколько лет. Волосы растрепаны, куртка наспех застегнута, лицо серое. Но трезвый. Собранный. Настоящий.

– Мам, – сказал Лёва.

Я опустилась перед ним на корточки раньше, чем успела снять сумку.

– Больно?

– Уже не очень.

Салфетка была прижата неумело, но крепко. Я машинально потянулась поправить, и тут наши с Ильей руки столкнулись у лица сына.

Обычный жест. Ничего интимного. Но меня будто током ударило – не из-за прикосновения, а из-за памяти тела. Сколько раз мы вот так одновременно тянулись к одному и тому же – к температуре, к разбитой коленке, к потерянной варежке, к детскому страху, к общей жизни. Как естественно когда-то было быть вдвоем на одной стороне. И как невозможно стало всё остальное.

Я убрала руку первой.

– Что сказал врач? – спросила я, не глядя на Илью.

– Два шва, максимум три, – ответил он. – Ничего страшного. Сознание не терял. Просто рассекло сильно.

– Из школы кто был?

– Физрук довез, потом уехал.

Я кивнула. Всё по делу. Удивительно, как иногда катастрофа ребенка за пять минут вымывает из взрослых весь лишний яд. Не навсегда. Но на время – да.

– Я не маленький, – тихо сказал Лёва, видя, как я ощупываю его затылок и плечи, будто он мог рассыпаться целиком. – Честно, мам.

– Конечно, не маленький, – ответила я. – Поэтому и кровь льешь как взрослый бандит.

Он слабо улыбнулся.

Илья тоже. Краем рта. Почти незаметно. И эта микроскопическая общая улыбка вдруг больно полоснула: вот что мы могли бы уметь, если бы не угробили всё остальное. Простую совместность без войны.

– Белова! – крикнула из кабинета медсестра.

– Иди, – сказала я Лёве, поднимаясь. – Я рядом.

– Ты со мной? – спросил он, но смотрел почему-то не только на меня. На нас обоих.

Мы переглянулись с Ильей.

– Вместе, – сказал он.

И Лёва кивнул с таким облегчением, что я не посмела спорить.

Шили быстро. Лёва держался отлично – стиснул зубы, побледнел, но не пикнул, только один раз вцепился пальцами мне в запястье. Илья стоял у изголовья, разговаривал с ним о какой-то ерунде – про кино, про новую педаль для гитары, про то, что шрам над бровью добавляет характера и делает лицо подозрительно пиратским. Я слушала его голос и не узнавала собственную реакцию.

Раньше в такие моменты я бы автоматически потеплела. Решила бы: вот же он, настоящий Илья. Нежный, внимательный, умеющий шуткой снять чужой страх. Может, всё еще можно. Может, не зря. Может, это и есть он, а всё остальное – просто болезнь, стресс, кризис.

Теперь я видела иначе.

Да, он умеет быть хорошим. Умеет быть чутким, когда не проваливается в себя. Умеет любить. И именно это всегда держало меня дольше, чем следовало. Не монстры разрушают браки страшнее всего. А люди, которые временами бывают прекрасны – ровно настолько, чтобы ты продолжала ждать их лучшую версию, пока худшая доедает тебя по кускам.

Когда всё закончилось, Лёве наклеили полоски пластыря, выдали бумажки и отпустили домой с инструкциями “не мочить”, “не чесать”, “наблюдать”. У выхода он выглядел уже почти героем. Детям вообще иногда достаточно сказать “будет шрам”, и они внезапно становятся мужественнее.

– Можно мороженое? – спросил он на улице.

– Нельзя, – сказали мы с Ильей одновременно.

И Лёва рассмеялся. Настояще, звонко, впервые за эти дни.

– Вот это да, – сказал он. – Вы всё ещё умеете быть командой.

Слова упали между нами тяжелее, чем любая тишина.

Я поправила на нем шарф, лишь бы чем-то занять руки. Илья отвернулся к дороге, высматривая такси. Кажется, мы оба в ту секунду подумали одно и то же: командой для ребенка – да. Командой как муж и жена – уже нет.

По дороге домой Лёва задремал у меня на плече. Усталость после шока накрыла его быстро. Илья сидел впереди, полубоком, иногда оборачивался проверить, как он. Обычная семейная сцена. Настолько обычная, что хотелось выть.

Когда мы приехали, Илья помог поднять сына по лестнице. Лёва почти не проснулся, только пробормотал что-то про гитару и “не рассказывайте Зое, а то она скажет, что я как дурак”. Мы уложили его на кровать, накрыли пледом.

И снова – одновременно.

Снова рядом.

Снова больно.

На кухне я налила воду в стакан, выпила залпом и только потом поняла, что Илья стоит в дверях. Не проходит внутрь. Не занимает привычно пространство. Просто ждет.

– Спасибо, – сказала я.

Он вздрогнул, будто не ожидал.

– За что?

– За то, что был с ним. И нормально всё сделал. И мне дозвонился.

Это было важно произнести. Не как аванс. Не как приглашение назад. Как факт. Хорошее тоже надо называть, если хочешь хоть что-то в этой разрушенной системе перестроить честно.

Илья кивнул. Медленно.

– Я хотел спросить… – начал он и запнулся. – Ты говорила, потом расскажешь. Как прошло прослушивание?

Вот тут у меня почему-то сдавило горло сильнее, чем в самой филармонии.

– Нормально, – сказала я.

– Это твое “нормально”, когда можно уже бояться за потолок от счастья, или настоящее нормально?

Я невольно усмехнулась. Господи. Он все еще знает интонации. Всё еще умеет читать меня в мелочах, хотя в главном давно ослеп.

– Первое, – призналась я.

И что-то случилось с его лицом. На секунду там мелькнула такая чистая, живая радость за меня, что я даже отвернулась.

– Марта, это же… – Он выдохнул. – Это правда круто.

– Еще ничего не ясно.

– Ясно уже то, что ты пошла.

Я сжала стакан сильнее. Вот зачем? Зачем сейчас быть таким? Почему не тогда, когда это могло что-то спасти? Почему мужчины так часто начинают говорить правильные слова только на руинах?

– Спасибо, – повторила я тише.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

– Я бы хотел когда-нибудь еще услышать, как ты поешь.

И вот тут стало опасно.

Не романтически. Хуже. По-старому. Так, как он всегда умел входить в самые хрупкие места – через общее прошлое, через память о лучшем, через ту версию нас, где он смотрел на меня как на чудо.

– Не надо, Илья, – сказала я мягко, но твердо. – Не сейчас.

Он прикрыл глаза. Принял. Кажется.

– Понял.

И ушел.

А через пятнадцать минут мне позвонили из филармонии.

Глава 16

Глава 16

Глава 16

Илья

Я сидел в машине у ее дома и смотрел на освещенное окно кухни, как последний придурок.

Да, я ушел. Да, не стал задерживаться. Да, даже не начал этот свой привычный внутренний монолог "вот видишь, мы же еще можем разговаривать, вместе спасать сына, смеяться над мороженым, значит, не всё потеряно". Хотя, конечно, монолог был. Просто я впервые за долгое время не дал ему захватить весь этаж.

Но уехать сразу не смог.

Потому что на кухне у Марты только что на секунду появилось что-то почти прежнее. Не любовь, нет. Даже не нежность. Скорее человеческая проходимость между нами. Узкий коридор без обломков. И я, как полный наркоман, уже хотел еще. Еще две минуты. Еще одно "спасибо". Еще один шанс почувствовать себя не разрушителем, а частью чего-то общего.

Это и есть, наверное, самая мерзкая форма зависимости – когда тебе хватает крошки, чтобы снова начать мечтать о целом пироге.

Телефон у меня в руке завибрировал. Я дернулся. Марта? Нет.

Рита.

Я смотрел на ее имя и думал, какая у жизни дурная режиссура. Именно сейчас. Когда я только что стоял в спальне сына, держал ему подушку под шеей, слушал, как Марта дышит у меня за спиной, и впервые за месяцы чувствовал себя почти человеком.

Я ответил.

– Да.

– Не "да", а "привет", – холодно сказала Рита. – Ты, кажется, совсем решил, что можно исчезнуть без объяснений.

Я потер переносицу.

– Рит, сейчас не время.

– А когда время? Когда ты окончательно вернешься в роль страдальца-мужа и сделаешь вид, что полгода ничего не было?

Я закрыл глаза. Не от стыда даже – от усталости.

– Я не делаю вид.

– Тогда что ты делаешь?

Хороший вопрос.

Сижу под окнами жены после травмпункта и думаю, как не дать себе снова перепутать родительскую кооперацию с правом на возвращение. Очень мужественно, да.

– Разгребаю последствия, – сказал я.

– Удобная формулировка.

– Рита…

– Нет, послушай. – В ее голосе звенела та самая злость, которая появляется не от большой любви, а от ущемленного самолюбия. Тоже больно, просто по-другому. – Я не прошу от тебя кольца и совместной старости. Но хотя бы минимальной честности я заслуживаю. Ты сам пришел ко мне. Сам говорил, что дома всё мертво. Сам залез в меня со своими "ты возвращаешь мне чувство жизни". А теперь сидишь, наверное, где-нибудь под окнами жены и изображаешь позднее прозрение?

Я открыл рот, чтобы соврать. Что не под окнами. Что уже у Кости. Что вообще за рулем. И вдруг понял: хватит.

– Да, – сказал я.

Пауза.

– Что – да?

– Да, я сейчас у ее дома.

Она засмеялась. Резко. Глухо.

– Господи, как же это жалко.

– Возможно.

– Не возможно, а точно. – Она помолчала. – Знаешь, что самое мерзкое? Я ведь не потому злюсь, что люблю тебя. Я не дура. Я злюсь, потому что позволила тебе сделать из меня временный выход. Красивый аварийный люк из твоей тоски.

Я слушал и понимал, что это, конечно, тоже правда. Не вся, но важная часть. Я пришел к Рите не только за сексом, не только за восхищением. Я пришел, потому что рядом с ней можно было не быть человеком, который уже кого-то подвел. Можно было играть другую версию себя – ярче, свободнее, моложе, живее. Роман как грим на усталом лице.

– Прости, – сказал я.

– Не надо. – Голос у нее вдруг стал спокойным. Почти взрослым. – Просто не звони мне больше, Илья. И не ищи во мне подтверждение, что ты не такой плохой. Ты не плохой. Ты просто очень долго жил так, будто твоя боль важнее чужой.

После этого она отключилась.

Я сидел в машине с телефоном в руке и думал о том, что за последние трое суток три женщины сказали мне одну и ту же вещь разными словами. Марта. Рита. Даже Зоя косвенно, я уверен.

Моя боль не единственный сюжет.

Моя сложность не лицензия на разрушение.

По-хорошему, это надо было понять лет десять назад.

В окне кухни мелькнула тень. Марта ходила из угла в угол. Потом остановилась. Потом свет погас. И почти сразу через минуту снова загорелся.

Звонок.

Я понял это раньше, чем увидел. Сердце у меня почему-то тоже дернулось. Как будто ее хорошая новость могла иметь ко мне хоть какое-то отношение.

Через пять минут дверь подъезда распахнулась, и на крыльцо выскочила Зоя в распахнутом пальто, с каким-то пакетом, и влетела внутрь без звонка. Ага. Значит, случилось что-то большое.

Я усмехнулся сам себе. Ну конечно. Ты сидишь в машине и читаешь свет в чужом окне как ясновидящий алкоголик. Великолепное дно.

Но почему-то было ясно: ее взяли.

И это знание ударило по мне сразу в две точки.

Первая – чистая радость. Марта всегда должна была петь. Сцена ей шла больше, чем эта бесконечная кухня, на которой я держал ее как приколотую бабочку.

Вторая – страх. Настоящий, животный. Потому что женщина, которая начинает возвращаться к себе, уже не вернется на прежние условия. И если у меня даже был призрачный шанс когда-нибудь снова стать для нее центром тяжести, то с ее новым голосом, новыми людьми, новой жизнью этот шанс таял прямо на глазах.

Я завел машину и поехал прочь.

Не потому, что красиво отпустил. А потому, что впервые понял:

ее счастье не должно зависеть от того, как я с ним справлюсь.

И если я правда хоть что-то к ней чувствую кроме паники потери, мне придется учиться выдерживать ее рост без попытки снова встроить себя в центр.

Твою мать. Какая взрослая мысль. Жаль, пришла после сорока и развалины семьи.

У Кости я сел на кухне, налил себе воды и уставился в стол.

– Ну? – спросил он, не поднимая глаз от ноутбука. – Вид у тебя как у человека, который только что одновременно получил шанс на спасение и по морде этим шансом.

– Примерно так.

– Живы?

– Лёва швы наложил. Нормально.

– А Марта?

Я подумал секунду.

– Тоже жива. И, кажется… – Я запнулся.

– Что?

– Кажется, ее взяли куда-то петь.

Костя поднял голову.

– Серьезно?

– Скорее всего. Зоя влетела в подъезд как ведьма на премию.

Он усмехнулся.

– Ну наконец-то.

Меня это слово зацепило.

– В смысле – наконец-то?

– В прямом. – Он закрыл ноутбук. – Илюх, она всегда была больше этого дома. Больше вашей этой вечной круговерти "талантливый страдает – жена собирает осколки". Просто ты привык к удобной версии, где ее голос нужен детям, тебе и иногда друзьям на кухне под вино. А себе – нет.

Я потер лицо ладонями.

– Ты можешь хоть раз сказать что-то без ощущения, что меня разделывают тупым ножом?

– Могу, – сказал он. – Но тогда это будет неправда.

Я невесело хмыкнул.

– Ты ужасный друг.

– Зато честный.

Честный. Как будто мир сговорился и решил избивать меня честностью, пока не дойдет.

– Я рад за нее, – сказал я тихо. И удивился, что это звучит без фальши.

Костя посмотрел внимательно.

– Рад?

– Да. И боюсь.

– Чего?

Я подумал. Ответ был такой огромный, что хотелось разделить его на части. Но суть была проста.

– Что она больше не нуждается во мне вообще никак. Даже как в неудачной любви.

Костя долго молчал. Потом сказал очень спокойно:

– А может, это и есть единственная точка, из которой вы оба сможете когда-нибудь стать нормальными людьми. Не нуждаться. А выбирать.

Я посмотрел на него и впервые не захотел спорить.

Потому что в этом была правда слишком большого масштаба.

Глава 17

Глава 17

Глава 17

Марта

Когда тебе говорят: "Мы хотим вас взять", – мир не взрывается.

Никто не включает торжественную музыку. Не начинает идти золотой дождь. Ты не превращаешься мгновенно в женщину с афиши и не обретаешь правильную осанку, неумолимую веру в себя и сияющую биографию.

Ты просто стоишь посреди кухни с чашкой недопитого чая, у тебя в соседней комнате спит сын со свежим пластырем на брови, на столе лежит забытая справка из травмпункта, а Зоя орет тебе в ухо так, будто лично выиграла Олимпиаду.

– Я ТЕБЕ ГОВОРИЛА! – вопила она, ворвавшись без стука. – Я ТЕБЕ ГОВОРИЛА, ЧТО ЕЩЕ РАНО ТЕБЯ НА ПОМОЙКУ ВЫНОСИТЬ!

Я смеялась и плакала одновременно, как полоумная. Ирина Павловна говорила очень спокойно, почти буднично: проект камерный, репетиции со следующей недели, условия сейчас скинут, если я готова – они рады. Я слушала, отвечала, что да, конечно, да, спасибо, и не узнавала собственный голос. Он дрожал, но держался. Как и я вся, видимо.

После звонка я еще секунды три стояла, прижав телефон к груди, а потом Зоя меня обняла так, что чуть ребра не хрустнули.

– Дыши, – сказала она уже тише. – Дыши, пока не передумала.

– Я не передумаю, – выдохнула я.

И сама поразилась, насколько твердо это прозвучало.

Не истерично. Не "на зло всем".

Просто: не передумаю.

Это, наверное, и было самым новым.

Мы открыли бутылку дешевого просекко, которое Зоя притащила из-под полы своего кафе на экстренные случаи вроде рождения, смерти и женского перерождения. Я сделала два глотка и почувствовала, как пузырьки бьют в нос, а вместе с ними приходит опьянение не от вина – от возможности.

– Только теперь не начинай фигню, – сказала Зоя, сидя на табурете в моей кухне и размахивая бокалом. – Не смей устраивать вот это: "ой, а как же Лёва, а как же репетиции, а что скажет Илья, а вдруг я не потяну". Ты потянешь, даже если ползком и матом.

– Я знаю, – сказала я.

И это снова было правдой.

Не в том смысле, что не страшно. Страшно до тошноты.

Но я знала: пойду.

– Ты ему скажешь? – спросила Зоя, и в этом "ему" было всё. В нашей жизни у мужчины достаточно быть местоимением, чтобы пространство уже напряглось.

Я крутила бокал в руках.

– Илье?

– Ну не Папе Римскому же.

– Скажу. Но не сейчас.

– Правильно. Дай себе хоть одну ночь прожить что-то хорошее без мужской реакции рядом.

Вот за это я ее и любила. За умение назвать то, что сама я чувствовала только телом.

Да.

Я не хотела сейчас делить эту новость с его лицом, его паузой, его возможной радостью, болью, виной, ревностью, поздней гордостью – чем угодно. Не потому, что он не имеет отношения к этой части моей жизни совсем. Имеет, к сожалению. Он слишком много в ней определял. Но именно поэтому мне хотелось хотя бы несколько часов побыть внутри своего счастья без соавтора.

Когда Зоя ушла, я тихо заглянула к Лёве. Он спал на боку, пластырь на брови делал его каким-то одновременно храбрым и жалким, как всех детей после травм. Я села на край кровати и долго смотрела на него.

– Меня взяли, – прошептала я, хотя он не слышал. – Представляешь?

Он во сне сморщил нос, как будто что-то все-таки почувствовал.

Потом я пошла на кухню, убрала бокалы, вымыла посуду, протерла стол. Руки делали обычное, а внутри всё светилось. Тихо, осторожно, как лампа в комнате, где давно никто не жил.

Телефон молчал. И это было подарком.

Только поздно ночью, когда я уже легла, пришло сообщение от Тимура.

Короткое.

«Зоя сказала, вас взяли. Поздравляю.»

Я уставилась в экран.

Ничего лишнего.

Никаких смайликов.

Никаких "я же говорил".

Просто факт и поздравление.

И всё равно от этих двух слов у меня сжалось под ребрами.

Я могла не отвечать до утра. Имела полное право. Особенно после его аккуратной холодной лекции у ДК. Но пальцы сами написали:

«Спасибо.»

Стерла.

Слишком сухо? Господи, женщина, тебе тридцать шесть, тебя взяли в филармонию, а ты думаешь, сухо или нет.

Написала заново:

«Спасибо. Мне до сих пор не верится.»

Отправила.

Ответ пришел почти сразу.

«Верьте. Иногда хорошее – это просто хорошее. Без подвоха.»

Я смотрела на экран так долго, что он погас.

Потом включила снова.

И перечитала.

Вот этим он и был опасен. Не комплиментами. Не напором. Не красивыми глазами в полумраке. А такими фразами, после которых моя выжженная система начинала всерьез подозревать, что мир не обязан каждый раз брать с тебя плату кровью за радость.

Я не стала отвечать.

Просто положила телефон экраном вниз и долго лежала в темноте с открытыми глазами, чувствуя, как внутри смешиваются две равные по силе вещи:

надежда

и страх.

Потому что счастье после долгого голода – тоже стресс.

Тело еще не верит, что его не отнимут.

Глава 18

Глава 18

Глава 18

Тимур

Я не должен был писать ей ночью.

Вообще не должен. Это было понятно еще до того, как взял телефон в руки. Поздравление можно передать через Зою, через жизнь, через молчание, в конце концов. Женщина только что получила важную для себя новость, у нее ребенок со швами, бывший муж где-то крутится на орбите, а я кто? Мужик, который менял ей щиток и однажды слишком умно предупредил про смешение чувств.

И всё равно написал.

Потому что, когда Зоя позвонила и с торжеством в голосе сообщила: "Нашу девочку взяли", я поймал себя на такой теплой, почти идиотской радости, что даже сел посреди мастерской с шуруповертом в руке, как дебил. Как будто это меня самого куда-то взяли. Как будто я имел право так откликаться.

Утром, перечитывая ее короткое "мне до сих пор не верится", я понял, что дело уже не в любопытстве и не в обычной человеческой симпатии. Меня зацепило глубже, чем хотелось бы.

Мастерская пахла сосной, лаком и сырой одеждой. Ребята уже шуровали у верстака, матерились из-за криво отпиленной балки. Обычное утро. Работа – лучшая маскировка от лишних чувств. Особенно для мужчин, которым нравится думать, что они состоят из рук, решений и режима сна.

– Тим, ты чего такой? – спросил Сашка, раскладывая крепеж. – Как будто влюбился или налоговая пришла.

– Второе страшнее, – буркнул я.

Он заржал. Мужики любят шутить про любовь как про насморк – лишь бы не признавать, что это вообще с ними случается.

Я взял рулетку, полез проверять размеры новой партии створок, но сосредоточиться не получалось. В голове все равно стояла она – в том темно-синем платье, которое я придумал сам, конечно, потому что на прослушивании меня не было. И ее голос, которого я толком даже не слышал на полной силе, а уже почему-то верил, что он может прошибать стены.

К обеду стало совсем бессмысленно делать вид, что меня ничего не качает. Я позвонил Зое.

– Что? – ответила она с таким тоном, будто заранее знала, кто и зачем.

– Ничего. Как она?

– Жива. Светится и делает вид, что просто немного устала. Как все приличные женщины после маленького чуда.

– Лёва?

– Тоже жив. Герой с пластырем, требует дополнительный эклер за страдания.

Я невольно улыбнулся.

– Хорошо.

Пауза.

– Ты ведь не просто за этим позвонил, – сказала Зоя.

– Не просто.

– Ну конечно.

Я провел ладонью по затылку.

– Я не хочу лезть.

– Тогда не лезь.

– Но думаю о ней.

– Это я уже поняла. Глухой бы понял.

– И это неправильно.

– Неправильно – спать с чужой женой, пока она в браке. А думать ты можешь хоть о папоротниках.

– Зоя…

– Что "Зоя"? Ты взрослый мужик, Тимур. Не надо строить из чувств уголовное дело.

Она была права, и это раздражало.

– Она сейчас очень хрупкая, – сказал я тихо.

– Да. И при этом сильнее половины нашего города. Эти две вещи не исключают друг друга.

– Я не хочу стать для нее еще одной сложностью.

Зоя помолчала. Потом ответила неожиданно спокойно:

– Тогда не становись. Но и не исчезай, если тебя тянет не из охотничьего интереса, а по-человечески. Ей сейчас как раз полезно видеть, что мужчина может быть рядом и не жрать пространство.

Я сел на табуретку у верстака.

– А если меня тянет уже не только по-человечески?

– О, ну наконец-то ты выговорил это без внутренних судейских мантий. – Она хмыкнула. – Тогда тем более не спеши. Она только вышла из дома, который годами ее выжигал. Не хватало еще, чтобы следующий мужчина пришел туда с руками, пусть даже хорошими.

После разговора я долго сидел молча. Сашка с Петькой переглядывались, но лезть не стали. Видимо, на лице у меня было написано что-то вроде "не трогать, тут человек воюет сам с собой".

И правда воевал.

Потому что тянуться к ней было легко. Почти естественно. Страшно было другое: я хорошо знал себя. Знал, как быстро могу замкнуться, если почувствую реальную угрозу близости. Как начинаю умничать, дистанцироваться, превращать живое в систему предупреждений. А она и так только-только вылезла из отношений, где мужчина ставил в центр свою внутреннюю бурю. Не хватало ей еще моего холодного контроля вместо чужой горячей драмы.

Вечером я поехал к морю.

Не для красоты. Просто там лучше думается. Когда перед тобой вода и горизонт, собственные чувства выглядят менее театральными. Море не особенно впечатляется человеческими метаниями. Это полезно.

Я шел по набережной, ветер бил в лицо, фонари уже зажигались по одному. И у киоска с кукурузой увидел их.

Марту и Лёву.

Они шли медленно, сын что-то рассказывал, активно жестикулируя, а она смеялась. На ней был светлый шарф, волосы трепал ветер, лицо после болезни и бессонницы всё еще оставалось усталым, но живым. Очень живым. Лёва что-то сказал, она положила руку ему на плечо – так естественно, так нежно, что у меня внутри что-то мягко дернулось.

Я мог перейти дорогу. Сделать вид, что не заметил. Это было бы разумно.

Но Лёва увидел меня первым и махнул рукой.

– Тимур!

Ну всё. Судьба любит идиотские подставы.

Я подошел.

– Привет.

– Смотрите, – сказал Лёва, гордо отводя челку. – Швы. Почти как у пирата.

– Солидно, – оценил я. – Еще пару таких, и тебя возьмут капитаном.

Он заулыбался.

Марта посмотрела на меня чуть внимательнее, чем требовал случайный уличный разговор. Наверное, тоже вспоминала нашу последнюю сцену у ДК. Мне вдруг остро захотелось извиниться. Но не на ходу и не при ребенке.

– Как ты? – спросил я у Лёвы.

– Нормально. Мама теперь смотрит на меня каждые пять минут, как будто у меня мозг вывалится.

– Неправда, – сказала Марта. – Каждые десять.

Я усмехнулся. Хорошая шутка. Живая.

– Поздравляю, – сказал я, переводя взгляд на нее.

Она кивнула.

– Спасибо.

Секунда. Две. Три.

И вдруг сказала:

– За сообщение тоже.

– Не за что.

– Нет, – ответила она тихо. – Было за что.

Лёва переводил взгляд с меня на нее с той беспощадной детской внимательностью, которая обычно достается только взрослым, уверенным, что их не читают. Я решил, что пора снижать напряжение.

– Кукурузу взяли? – спросил я.

– Мама сказала, что вареная кукуруза в марте – это шаг к гастриту и безумию, – сообщил Лёва. – Но я думаю, просто жадничает.

– Разоблачен, – сказала Марта.

– Я могу купить, – предложил я.

Она тут же качнула головой.

– Не надо.

Слишком быстро. Слишком остро.

Понятно. Границы. Правильно.

Я кивнул, принимая.

– Тогда не буду развращать ребенка кукурузой.

Лёва фыркнул. Марта выдохнула едва заметно. Я поймал этот выдох и понял: молодец, не полез.

– Мы пойдем, – сказала она через секунду. – Уже холодает.

– Конечно.

Я сделал шаг назад, освобождая им дорогу, и в этот момент Лёва спросил:

– А вы придете как-нибудь, когда мама будет репетировать?

Повисла пауза.

Марта посмотрела на сына так, что я чуть не рассмеялся. В этом взгляде было сразу всё: "господи, ребенок, зачем", "не сейчас", "я тебя дома убью без свидетелей" и при этом – не настоящая злость, конечно.

– Лёва, – мягко сказала она.

– Что? – искренне удивился он. – Ты же говорила, что он в музыке не полный ноль.

Я все-таки хмыкнул.

– Благодарю за высокую оценку.

Марта прикрыла глаза.

– Я говорила не так.

– Но смысл тот же, – невозмутимо ответил Лёва.

Умный мальчик. Опасный.

– Если пригласят, приду, – сказал я и сразу посмотрел на Марту, чтобы было ясно: решение не мое.

Она выдержала взгляд. Потом кивнула.

– Если пригласят, – повторила она.

И ушла вместе с сыном дальше по набережной.

Я остался стоять на ветру и думал о том, что дети иногда делают одну ужасно полезную вещь – убирают из ситуации всю взрослую фальшь. Никаких "слишком рано", "неудобно", "что подумают", "надо дистанцию". Просто: а вы придете?

И ответ в такие моменты обычно либо да, либо нет. Всё остальное – страх.