Текст книги "Развод. Право быть живой (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
– Я не думаю, – сказал я тихо. – Уже нет.
Он смотрел на меня прямо. Без уважения, без страха, без надежды. Просто как на человека, который должен наконец начать отвечать за то, что делает.
И я вдруг понял: вот он, суд.
Не Марта. Не сплетни. Не театр.
Сын.
Одиннадцатилетний мальчик, который больше не верит на слово.
– Я не знаю, как это исправить, – сказал я.
Это была самая честная фраза за день.
Лёва кивнул.
– Я тоже.
И ушел.
А я остался стоять на углу, среди мартовского ветра, грохота трамвая и собственного запоздалого прозрения.
Иногда ребенок забирает у тебя последнюю иллюзию с такой тихой точностью,
что после этого уже нельзя жить по-старому,
даже если очень хочется.
–
Глава 6
Глава 6
Глава 6
Марта
Когда вечером Лёва сказал: “Я видел папу”, – у меня сначала даже не сжалось сердце.
Оно просто стало очень тяжелым. Как мокрое одеяло.
Мы ужинали на кухне. Макароны с сыром, огурцы, чай с лимоном. Обычная еда обычного вечера, за которую я почему-то цеплялась обеими руками, будто если резать огурец одинаковыми кружками и раскладывать вилки справа, мир не развалится окончательно.
Лёва наматывал макароны на вилку и смотрел в тарелку.
– Где? – спросила я.
– У школы.
– Он подходил?
– Да.
Я положила нож на стол.
– Что хотел?
– Просто поговорить.
Просто. Господи. Как мужчины любят это слово, когда речь идет о последствиях их поступков. Просто заехал. Просто поговорить. Просто сорвался. Просто выпил. Просто не подумал. Просто изменил. Просто не так понял. Просто жизнь сложная.
– И о чем вы поговорили? – спросила я как можно спокойнее.
Лёва пожал плечами. Но плечи у него были напряжены до боли.
– Ни о чем. Он спросил, злюсь ли я. Я сказал – да.
Я закрыла глаза на секунду.
– Молодец, что сказал честно.
– Я, может, грубо сказал.
– Имеешь право.
Он поднял голову:
– Мам. Я не хочу, чтобы ты из-за меня с ним разговаривала.
Вот тут у меня защипало в переносице.
– Я не буду делать ничего из-за тебя, Лёв. Только потому, что сама решу. Понял?
Он кивнул. Но не расслабился.
– Просто я не хочу быть как письмо, которое вы друг другу передаете, – тихо сказал он.
Я смотрела на сына и чувствовала, как внутри медленно раскручивается ярость – не истерическая, не горячая. Очень холодная. На Илью. На себя. На все годы, когда я позволяла ребенку жить внутри взрослой войны, пусть и без громких боев каждый день.
– Этого больше не будет, – сказала я.
– Ты обещаешь?
Дети вообще страшные существа. Они ловят тебя на слове в тот момент, когда ты сама еще не уверена, выдержишь ли.
– Да, – сказала я. – Обещаю.
После ужина он ушел к себе делать уроки, а я осталась на кухне одна. Сидела, глядя на темное окно, и слушала, как по стеклу начинает идти мелкий дождь. Наш город в такие вечера становился похож на старую фотографию, которую долго держали в воде: всё плывет, всё мягче, всё чуть печальнее, чем было.
Телефон лежал рядом.
Три непрочитанных сообщения от Ильи.
«Я видел Лёву. Мы поговорили спокойно.»
«Не давлю. Просто хочу, чтобы ты знала.»
«Марта, пожалуйста. Нам надо встретиться.»
Вот это “нам” всегда меня обезоруживало. Будто мы всё еще команда. Будто у нас есть одно общее “надо”, кроме сына и коммунальных платежей.
Я долго смотрела на экран. Потом написала:
«С Лёвой без моего согласования не пересекайся после школы. Он не готов.»
Стерла. Слишком жестко? Или как раз нормально? Я уже даже этого не понимала – где обычная граница, а где моя многолетняя привычка смягчать удары человеку, который первым бил словами.
Написала снова:
«Если хочешь видеться с Лёвой, будем договариваться заранее. Так будет лучше для него.»
Отправила.
Ответ прилетел почти сразу.
«Для него или для тебя?»
Я усмехнулась. Даже не зло. Устало. Конечно. Даже сейчас он не может просто принять границу – ему надо проверить, не манипулирую ли я, не прикрываюсь ли ребенком, не делаю ли из себя святую мать.
«Для него. И для меня тоже.»
На этот раз он не ответил.
Я поставила чайник еще раз, достала старую кружку с облезшим синим краем – любимую, бабушкину – и вдруг поняла, что хочу петь.
Не работать с детьми. Не распевать кого-то. Не показывать дыхание и опору.
Петь самой.
Желание было таким внезапным, что я даже испугалась. Как если бы в давно закрытой комнате кто-то щелкнул выключателем.
Я пошла в комнату, закрыла дверь и села у окна. Без аккомпанемента. Без нот. Без подготовки. Просто вдохнула.
Первые звуки вышли рваными. Голос дрожал, шершавился, ломался на верхах. Я остановилась, выругалась шепотом, начала снова. Взяла старую народную песню, ту самую, которую когда-то пела на конкурсе в Ростове. Медленную. Темную. Про реку, про женщину, про ожидание, которое сильнее самой жизни.
На третьей строчке голос вдруг встал на место.
Не идеально. Не как раньше. Но встал.
У меня по спине побежали мурашки.
Я пела тихо, почти себе под нос, чтобы не разбудить в доме прошлое. И с каждым словом чувствовала, как изнутри поднимается что-то давно засыпанное. Не талант даже. Не амбиция. Достоинство. Собственный звук. Право занимать воздух не только вздохами и уговорами.
Когда я закончила, в комнате стояла такая тишина, что я слышала, как капает вода в ванной.
А потом в дверь постучали.
– Мам?
Лёва.
Я быстро вытерла глаза, хотя не заметила, когда успела заплакать.
– Да?
Он приоткрыл дверь.
– Это ты пела?
– Я.
Он вошел и сел рядом на край кровати.
– Красиво.
Я улыбнулась.
– Спасибо.
– Почему ты раньше не пела дома?
Вопрос был почти невинный. Почти.
Я посмотрела в окно.
– Не знаю, – сказала. И это была только половина правды.
Потому что полная звучала бы так:
потому что рядом с твоим отцом я всё реже могла позволить себе что-то, что не обслуживает других.
Потому что мой голос раздражал его, если он был не в настроении.
Потому что когда женщина долго живет с чужой болью, она начинает говорить тише, двигаться тише, хотеть тише.
Потому что однажды я сама поверила, что петь – это роскошь, а вывозить быт – долг.
Лёва прислонился головой к моему плечу.
Он давно так не делал.
– Пой еще иногда, ладно? – спросил он.
И вот тут меня прошило насквозь.
Мой ребенок просит меня петь.
Не убираться. Не быть сильной. Не делать вид, что всё хорошо.
Петь.
– Ладно, – сказала я тихо. – Обещаю.
Он кивнул и ушел спать.
А я сидела в темноте и думала о том, что обещания бывают двух видов. Те, которыми затыкают дыры. И те, которыми начинают строить новую жизнь.
Мне очень хотелось верить, что это – второй случай.
На следующий день после уроков я поехала в ДК раньше обычного. Тимур оставил список того, что нужно для щитка, очень подробный, с пометками “это можно взять попроще” и “на этом экономить нельзя”. Бумага лежала у меня в сумке, и я почему-то несколько раз за день ее доставала. Не чтобы перечитать – почти выучила уже. Просто чтобы потрогать чужую ясность.
В ДК было пусто. Зал пах холодом, деревом и остатками детского смеха. Я поднялась на сцену, села за пианино и просто положила руки на крышку.
Когда-то сцена была моим домом. Не большая, не столичная – любая. Доски под ногами, темный зал, пыль в свете софитов, вдох перед первым звуком. Я не мечтала о славе так, как принято в красивых историях. Я мечтала о возможности петь много и честно. Чтобы голос был не “в свободное время”, а жизнью. Потом случилась любовь. Потом Лёва. Потом Илья с его вечными качелями между гениальностью и самоуничтожением. А потом я как-то слишком надолго отложила себя в ящик “позже”.
Сзади хлопнула дверь.
Я обернулась, вздрогнув.
Не Тимур. Илья.
Стоял у прохода между рядами, в темном пальто, небритый, с лицом человека, который плохо спит и много думает о собственной трагедии. Или впервые в жизни о чужой – я уже не знала.
– Как ты сюда вошел? – спросила я.
– Зоя сказала, что ты здесь.
Конечно. Убью.
– Я не просила приходить.
– Знаю. – Он шагнул ближе. – Но если я буду ждать, пока ты попросишь, мы увидимся в следующей жизни.
– Илья…
– Нет, дай мне сказать. Один раз. Без сцены.
Я чуть не рассмеялась.
От кого-кого, а от него фраза “без сцены” звучала особенно издевательски.
Он поднялся на сцену медленно, как будто сам не был уверен, имеет ли право ступать на эти доски рядом со мной.
– Я был у Лёвы, – сказал он. – Он сказал мне вещи, которые я, видимо, должен был услышать давно.
– Я просила не пересекаться с ним так.
– Я знаю. Уже знаю. И больше не буду.
Я молчала. Он тоже. Между нами стояло пианино – старое, расстроенное, очень уместное.
– Марта, – сказал он тише, – я не пришел просить “верни всё как было”. Я не идиот. По крайней мере, не настолько. Я… – он запнулся, провел ладонью по лицу. – Я правда не понимал, насколько далеко всё зашло.
– Нет, Илья, – сказала я спокойно. – Ты понимал. Просто тебе было выгодно думать, что еще можно дотянуть.
Он вздрогнул, как от удара. Правильно. Иногда правда должна входить без анестезии.
– Возможно, – сказал он после паузы. – Да. Наверное, да.
Я смотрела на него и не чувствовала того ужаса, который раньше парализовал меня в таких разговорах. Только усталость. И странную жалость – как к человеку, который долго жил в комнате без зеркал и теперь впервые увидел свое лицо.
– Чего ты хочешь? – спросила я.
Он не ответил сразу.
– Не потерять вас совсем.
И вот это “вас” снова дернуло за старые нитки. Нас с Лёвой. Семью. Дом. Общую историю. Всё то, чем я годами латала трещины, лишь бы не рухнуло.
– Ты уже потерял очень многое, – сказала я. – Вопрос только, поймешь ли ты это до конца.
Он сделал шаг вперед.
– Я могу попробовать.
– Попробовать что? Стать другим за неделю? Не пить? Не орать? Не делать из своей боли центр вселенной? Научиться замечать, что рядом живые люди, а не обслуживающий персонал при твоем кризисе?
– Да, – сказал он тихо.
Это “да” прозвучало так просто, что у меня на секунду кольнуло внутри. Потому что в нем было что-то настоящее. Не артистическое. Не красивое. Испуганное.
Но настоящее – не значит достаточное.
– Хорошо, – сказала я. – Пробуй. Но не рядом со мной. И не на мне.
Он закрыл глаза.
Я видела, как ему больно. Видела. И раньше это было бы для меня достаточным основанием отступить. Смягчить. Предложить чай. Сесть рядом. Начать совместно думать, как ему теперь жить.
Теперь нет.
– Я подала на развод, – сказала я.
Он побледнел. Хотя, казалось бы, должен был ожидать.
– Уже?
– Уже.
– Ты серьезно.
– Впервые за долгое время – да.
Он отвернулся, сжал кулаки. На шее дернулся кадык. Я вдруг очень ясно увидела в нем мальчишку, которого никто не научил выдерживать потерю без спектакля и саморазрушения. И почти сразу рядом – взрослого мужчину, который за это мальчишество слишком дорого расплачивался сам и заставлял расплачиваться других.
– А если я пойду лечиться? – спросил он, не поворачиваясь. – К психотерапевту. На группы. Куда угодно.
Я закрыла глаза на секунду.
– Иди.
– И?
– И это будет хорошо. Для тебя. Для Лёвы. Для любой жизни, которая у тебя будет дальше.
Он обернулся.
– Но не для нас.
– Не знаю, Илья. Может быть, когда-нибудь это станет хорошо и для наших отношений как родителей. Но не как для мужа и жены. У меня… – я запнулась, подбирая самое точное слово. – У меня внутри всё выгорело. Не в одну ночь. Давно. Просто я признала это только сейчас.
Он смотрел на меня так, будто я говорила на чужом языке.
Возможно, так и было.
На языке женщины, которая перестала быть спасательным кругом.
В этот момент хлопнула входная дверь.
Шаги в зале. Тяжелые, уверенные.
Тимур.
Я узнала их почему-то сразу.
И это было плохо. Очень плохо. Потому что Илья тоже услышал, повернул голову – и в воздухе мгновенно возникло то самое мужское электричество, которое чувствуется еще до слов.
Тимур появился в проходе между рядами, увидел нас на сцене и остановился.
Список материалов был у него в руке.
– Я, кажется, не вовремя, – сказал он спокойно.
– Вовремя, – ответила я слишком быстро.
Илья перевел взгляд с него на меня.
О, вот теперь начнется.
–
Глава 7
Глава 7
Глава 7
Тимур
Когда входишь в пустой зал, а там на сцене стоит муж, от которого женщине явно и больно, и поздно, это чувствуется сразу. Без пояснений.
Я увидел их из прохода между рядами: Марта у пианино, прямая как струна, и мужчина напротив – высокий, небритый, красивый той потрепанной красотой, которая хорошо продается в театральных афишах и плохо сочетается с бытовой надежностью. Он стоял слишком близко. Не физически даже. Энергетически. Всем телом занимал пространство разговора.
Я понял, кто это, раньше, чем Марта успела назвать. Белов. Конечно.
Она сказала “вовремя” так быстро, что стало ясно: совсем не вовремя, но, возможно, как раз в точку.
Я поднялся на сцену медленно. Не из желания заявить территорию – это было бы смешно. Просто не люблю резких движений рядом с людьми, которые и так на пределе.
– Список привез, – сказал я Марте, протягивая лист.
Она взяла его, и пальцы у нее дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.
Белов тоже заметил меня внимательно. Тем самым взглядом, которым мужчины за секунду считывают друг друга по десятку параметров: кто ты, что тебе надо, почему ты здесь, насколько ты опасен.
– Извините, – сказал он вежливо, но с натянутой челюстью. – Мы разговариваем.
– Вижу, – ответил я.
Марта прикрыла глаза. На долю секунды. Как будто уже знала, что сейчас оба будут меряться не тем, чем надо.
– Тимур, это Илья, – сказала она. – Илья, это Тимур Аскеров. Он помогает нам с проводкой.
“Помогает с проводкой”.
Хорошая формулировка. Нейтральная. Бесполая.
Как будто в ней нет ни того, что я приехал ради нее второй раз за два дня, ни того, что ее голос уже сутки сидит у меня где-то под кожей.
Илья спустился со сцены на полшага ближе.
– Очень кстати, – сказал он. – Всегда приятно, когда рядом есть мужчина, который помогает.
А вот это уже было почти смешно. Мужик, который, судя по лицу Марты, годами не справлялся с собой, сейчас нашел в себе силы ревновать к электрику с рулеткой.
– Иногда помогает, – сказал я спокойно. – Когда просят.
Он усмехнулся.
– И часто просят мою жену?
Марта побелела.
Я посмотрел на нее. Потом на него.
– Не надо, – сказала она тихо.
Но он уже завелся. Не громко – это было бы слишком просто. Умные, талантливые, ранимые мужчины редко орут сразу. Они начинают с тонких уколов, чтобы сохранить за собой приличное лицо.
– Я просто уточняю, – сказал Илья, глядя на меня. – Город маленький. Тут быстро находятся желающие поддержать женщину в трудный момент.
Вот тут мне очень захотелось спустить его со сцены лицом в кресла. Не из-за ревности – не хватало еще. Из-за интонации. Из-за этого сытого мужского права обесценить любую чужую помощь, если она пришлась не ко времени.
Но Марта стояла между нами. И я видел по ее лицу, что ей сейчас меньше всего нужно еще одно мужское выяснение статуса.
– Илья, – сказала она очень ровно, – прекрати.
Он повернулся к ней.
– А что такого? Я не имею права спросить?
– Нет. В том тоне, в котором ты спрашиваешь, – не имеешь.
В зале стало тихо. Даже море за стенами как будто притихло.
Он смотрел на нее долго. Потом коротко рассмеялся – без радости.
– Понятно.
Вот это “понятно” обычно означает, что человеку ничего не понятно, но он уже придумал самую удобную для своей боли версию.
– Ты сейчас серьезно считаешь, что дело в другом мужчине? – спросила Марта.
Не резко. Устало. И от этой усталости мне стало почти физически тяжело.
Илья отвел взгляд. Значит, считал. Или очень хотел считать – потому что тогда все проще. Не годы внутреннего выгорания, не его пьянство, не их сын с глазами сорокалетнего человека, не ее убитый голос. А банально: пришел другой мужик.
Это прекрасная мужская легенда. Очень гуманная по отношению к собственной совести.
– Я не знаю, что считать, – сказал он.
– Тогда попробуй начать с того, что произошло между нами без участия посторонних, – ответила Марта.
Я видел, как ей тяжело держаться. Как она уже почти дрожит, но не телом, а голосом – едва заметно, на концах фраз.
Надо было уходить. Оставить их. Не быть лишним телом в этом старом пожаре. Но уйти значило бы бросить ее наедине с человеком, который в эту минуту думает не о ней, а о собственном унижении. Я слишком хорошо знаю этот тип мужской боли: “меня заменяют”. Самая эгоистичная из всех возможных.
– Я подожду внизу, – сказал я Марте.
Она резко повернулась ко мне.
– Нет.
Одно короткое слово. И в нем не просьба – паника. Почти детская. Не уходи.
Это было сказано не так, чтобы Белов понял, но я понял.
И остался.
Илья тоже понял.
Конечно понял.
У него на лице на секунду мелькнуло что-то страшное – не ярость даже. Оскорбленное прозрение. Как будто он вдруг увидел: она больше не держится за него автоматически. Уже ищет опору не в нем. Или хотя бы не только в нем. И это ударило по нему сильнее любого заявления о разводе.
– Хорошо, – сказал он после паузы. – Значит, так.
– Что “так”? – спросила Марта.
– Ничего. Я услышал.
– Нет, не услышал. – Она поставила ладонь на крышку пианино так, будто опиралась на дерево, чтобы не упасть. – Ты опять услышал только то, что больно тебе.
Он дернулся, как от пощечины.
Я стоял молча, но внутри уже медленно закипало. Не люблю смотреть, как женщина годами объясняет очевидное человеку, который привык считать свою боль главным сюжетом.
– Марта, – сказал Илья тише, почти надломленно, – я пришел не за этим. Не устраивать…
– А что ты пришел делать? – спросила она. – Проверить, одна ли я? Убедиться, что пока еще можно считать меня своей? Получить повод обидеться и не смотреть на остальное?
Он молчал.
Ответ, в общем, был написан у него на лице.
Я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы он ушел. Не исчез, не умер, не проиграл как мужчина – это всё дешевые категории. Просто ушел. Освободил воздух вокруг нее.
И, видимо, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что Илья резко повернулся:
– А вы вообще кто такой, чтобы тут стоять? Спасатель?
Марта втянула воздух.
– Илья…
Но я уже ответил.
– Нет.
– Тогда почему вы здесь?
– Потому что она попросила не уходить.
Простая фраза. Совершенно фактическая. Но она ударила его в солнечное сплетение точнее кулака.
Он побледнел.
Потом посмотрел на Марту.
Та не отвела взгляд.
Это было всё.
Он понял.
Не то чтобы между нами что-то есть – нет. Но понял главное:
ее “не уходи” больше может быть обращено не к нему.
И вот это уже конец старой конструкции, даже если документы о разводе еще не подписаны.
Илья опустил голову, коротко кивнул и вдруг как будто сдулся. Не театрально. По-настоящему. С человека, который пришел еще хоть как-то удерживать контроль, разом сняли последнюю маску.
– Ясно, – сказал он тихо.
На этот раз без яда. Просто пусто.
Марта закрыла глаза. Кажется, ей самой стало больно от того, как он это сказал. Конечно. Люди не выключаются по щелчку. Даже если давно выгорели.
– Илья, – начала она.
– Нет. – Он поднял руку. – Не надо. Правда. Я сейчас не выдержу, если ты начнешь быть доброй.
Вот тут у меня по спине пошел холодок. Потому что это была первая честная фраза, которую он произнес за всё время моего присутствия.
Марта тоже это почувствовала. Я видел.
Он сделал шаг назад, потом еще один.
– Я свяжусь насчет Лёвы, – сказал уже совсем сухо. – И… щиток хороший поставьте. Тут реально сгореть можно.
Даже в этот момент умудрился заметить конкретное. Надо же.
Он ушел быстро, не оглядываясь. Его шаги глухо прошли по рядам, хлопнула дверь, и в зале снова стало слышно только ветер в щелях и далекое море.
Мы остались вдвоем.
Марта стояла, опустив голову, и обеими руками вцепившись в край пианино. Я вдруг понял, что она едва держится на ногах.
– Сядьте, – сказал я.
Она покачала головой.
– Сейчас.
Но “сейчас” не случилось. Через секунду ее повело – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я успел подойти и взять ее под локоть.
Тонкая. Горячая.
– Осторожно.
Она села на банкетку, закрыла лицо руками и несколько секунд просто дышала. Я стоял рядом и не трогал. Иногда единственная форма помощи – это не начинать утешать раньше времени.
– Простите, – сказала она глухо. – Вам не нужно было в это попадать.
– Это не вы меня туда толкали.
Она убрала руки от лица. Глаза блестели, но слез не было. Только ярость на себя за слабость. Я этот взгляд знаю.
– Всё равно неприятно.
– Мне – нет. Вам – да.
Она невольно усмехнулась.
– Вы всегда так говорите? Как будто рубите доски словами.
– Иногда мягче.
– Не представляю.
Я подал ей бутылку воды, которую нашел на подоконнике. Она отпила, глубоко вдохнула и наконец посмотрела на меня по-настоящему. Без защиты, без социальной роли, без “я справляюсь”.
Господи. Лучше бы не смотрела.
Потому что в этот момент я очень ясно понял две вещи.
Первая: ей сейчас нельзя ни во что новое падать. Ни в чувства, ни в чью-то заботу, ни в благодарность, которую легко перепутать с привязанностью.
Вторая: я уже слишком внимательно за ней слежу, чтобы притворяться, будто мне всё равно.
Опасное сочетание.
– Спасибо, что остались, – сказала она тихо.
– Вы же попросили.
– Не словами.
– Я услышал и так.
Она молчала. Я тоже.
Сцена под нами чуть поскрипывала, пахло пылью, старым лаком и электричеством. Где-то в коридоре капала вода. Обычный полумертвый ДК. И почему-то именно здесь, на этой дурацкой сцене с расстроенным пианино, всё вдруг стало слишком живым.
– Я не хочу, чтобы вы думали… – начала Марта и запнулась.
– Я ничего не думаю, – соврал я.
Она подняла брови. Совсем чуть-чуть. То есть не поверила. Правильно сделала.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда я тоже постараюсь ничего не думать.
Вот тут уже я усмехнулся.
– Получается плохо?
– Очень.
И впервые за весь разговор мы оба коротко улыбнулись.
Ничего романтического в этом не было. Слава богу. Просто два уставших взрослых человека стояли на старой сцене посреди чужой поломанной истории и пытались не сделать хуже.
Но я уже знал:
хуже или лучше – вопрос открытый.
А вот то, что с этого момента всё начнет усложняться, – почти наверняка.
– В выходные приеду менять щиток, – сказал я, отступая на шаг. – С детьми в это время лучше не работать. Отключим всё.
– Хорошо.
– И Марта…
Она подняла глаза.
Я хотел сказать что-то правильное. Нейтральное. Безопасное.
Например: “Если будут проблемы, звоните”.
Или: “Не оставайтесь одна после таких разговоров”.
Или вообще ничего не говорить.
Но сказал другое:
– Вы очень долго держались одна.
Она замерла.
Я продолжил, уже не имея возможности отмотать назад:
– Иногда после такого самое трудное – не вернуться в привычку всё тащить самой. Даже если очень хочется.
В ее глазах что-то дрогнуло. Больно. Узнаваемо.
– А вы, значит, умеете не тащить всё сами? – спросила она тихо.
Хороший удар. Честный.
– Нет, – ответил я. – Поэтому и узнал.
Мы смотрели друг на друга секунды три. Или целую жизнь. Не знаю.
Потом я кивнул, взял инструменты и ушел.
Уже на улице, вдохнув мокрый соленый воздух полной грудью, я остановился у ступеней ДК и выругался сквозь зубы.
Потому что всё было плохо.
Потому что чужая жена – почти бывшая, неважно – не та история, в которую стоит ввязываться даже взглядом.
Потому что она только вышла из пожара и ей сейчас нужен не мужчина с внутренними трещинами, а тишина.
Потому что я сам не мальчик и отлично знаю цену этим “я просто помогу”.
И потому что, несмотря на всё это,
я уже ехал домой с ее голосом внутри
и с очень неприятным ощущением,
что это только начало.
–
