Развод. Право быть живой (СИ)

Текст добавлен: 7 сентября 2026, 17:31

Текст книги "Развод. Право быть живой (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 11

Марта

Я дошла до дома на одном упрямстве.

Не потому, что Тимур сказал что-то ужасное. Наоборот – слишком разумное. Слишком взрослое. Слишком правильное. И именно поэтому меня это задело так, будто он ткнул пальцем в свежий синяк.

“После таких историй легко спутать облегчение, благодарность и что угодно еще”.

Спасибо, господин мастер очевидности.

Конечно, легко.

Конечно, я не идиотка.

Конечно, я понимаю, что женщина после двенадцати лет брака с эмоциональными американскими горками может принять человеческое спокойствие за чудо, а любое чудо – за любовь.

Я всё это понимала.

Но одно дело – знать самой. И совсем другое – услышать это вслух от мужчины, рядом с которым тебе вдруг стало теплее дышать.

Вот это и унизило.

Дома было пусто. Лёва ушел к Зое на обещанные эклеры и дурновкусную музыку, и за это я готова была поставить Зое памятник у входа в кафе. Иногда лучшее, что может сделать подруга, – просто забрать твоего ребенка на пару часов, чтобы ты могла постоять под душем и ненавидеть мужчин без свидетелей.

Я скинула пальто, ботинки, поставила чайник и только потом поняла, что до сих пор сжимаю в руке чек на материалы для щитка. Бумажка размокла от ладони.

На ней был его почерк. Ровный, жесткий. Несколько названий, цифры, пометки. И всё. Ничего сентиментального, конечно. Ни “звоните, если что”, ни “держитесь”, ни “я не то имел в виду”. А с какой стати? Он же как раз всё это и имел в виду.

Я бросила чек на стол и прошлась по кухне. Раз, другой, третий. Смешно. Женщина тридцати шести лет, почти разведенная, с сыном, ипотекой – точнее, слава богу, без ипотеки, зато с домом, который сыпется по углам, – ходит по кухне из-за одной мужской фразы, как девочка после неудачного свидания.

Но дело было не в фразе.

Дело было в том, что он прав.

Я впервые за много месяцев почувствовала рядом с мужчиной не тревогу, не долг, не усталость, а… покой. Простую физическую возможность не напрягать все внутренние мышцы разом. И моё измученное тело, мой мозг, моя голодная по нормальности душа мгновенно потянулись к этому, как растение к лампе.

Это не любовь.

Не роман.

Не будущее.

Просто нервная система, которой впервые показали, что рядом с мужчиной можно не бояться.

И всё равно больно.

Потому что, когда тебе долго не дают воды, ты и стакан принимаешь за океан.

Я села за стол, налила себе чай и посмотрела в окно. На соседском балконе колыхалось мокрое белье. На детской площадке ветер гонял пустую бутылку. Жизнь была до обидного прозаична для моей внутренней драмы.

Телефон зазвонил так неожиданно, что я вздрогнула.

Илья.

Ну конечно. Как будто мир решил: не расслабляйся, дорогая.

– Да? – сказала я сухо.

– Привет. – Голос у него был трезвый. Уже чудо. – Я хотел уточнить насчет завтра.

– Что именно?

– Я приеду к двенадцати. Заберу Лёву. Верну к четырем.

– Хорошо.

Пауза.

– Марта…

– Что?

– Спасибо.

Я закрыла глаза. Ну вот зачем? Зачем они это делают? Сначала годами живут так, будто ты встроенная система жизнеобеспечения. Потом, когда всё рушится, вдруг начинают говорить “спасибо” за элементарное. И от этого почему-то еще больнее.

– Это не за что благодарить, – сказала я. – Ты отец.

– Всё равно.

Я не ответила.

Он помолчал еще секунду и вдруг спросил:

– Ты была сегодня в ДК?

Вот тут у меня вся усталость снова собралась в одну точку.

– Была.

– С ним?

Господи.

Я даже не разозлилась. Только усмехнулась – без радости, конечно.

– С электриком, Илья. С проводкой. С автоматами. С угрозой возгорания. Да, была.

Он шумно вдохнул в трубку.

– Не надо вот так.

– Как – так?

– Как будто я совсем идиот.

Я поставила чашку на стол чуть сильнее, чем нужно.

– А как мне с тобой говорить, если из всей нашей разваливающейся жизни тебя сейчас сильнее всего волнует, не появился ли рядом со мной другой мужчина?

– Неправда.

– Правда.

Он молчал. Значит, попала.

– Я просто… – начал он.

– Просто тебе легче ревновать, чем признать масштаб всего остального, – отрезала я. – Не надо, Илья. Не сейчас. Завтра заберешь Лёву, и на этом всё.

– Марта, я не только из-за этого звоню.

– Тогда научись сначала звонить не из этого тоже.

Я отключилась раньше, чем он успел ответить.

Потом сидела на кухне и чувствовала себя опустошенной. Не победительницей. Не сильной женщиной с новыми границами. Просто человеком, который весь день отбивается от чужих проекций и в конце концов сам уже не понимает, где правда, а где защитная пена.

Через минуту пришло сообщение от него:

«Я правда стараюсь. Но у меня не всё получается сразу.»

Я смотрела на экран и ощущала, как по старой привычке во мне уже начинает шевелиться ответ. Мягче. Человечнее. С объяснением. С поддержкой. С проклятой женской способностью быть контейнером даже для того, кто тебя ранил.

Я выключила телефон.

Нет.

Если он старается – хорошо. Пусть старается без моего круглосуточного сопровождения.

Вечером Лёва вернулся от Зои с эклером в салфетке “на потом” и новостью, что у Зои новый поставщик круассанов – “нормальный, не как прошлый криворукий”. Это было так трогательно по-бытовому, что я даже немного выдохнула.

– А ещё, – сказал он, снимая куртку, – Зоя включала какой-то старый джаз, и там женщина пела почти как ты, только грустнее.

– Почти как я? – переспросила я, пряча улыбку.

– Ну да. Только ты бы лучше.

Господи. Если бы мужчины умели хвалить так же просто и точно, полмира жило бы счастливее.

– Спасибо, мой строгий музыкальный критик.

Он пожал плечами, как будто ничего особенного не сказал.

За ужином я всё-таки рассказала ему про прослушивание.

Не торжественно. Не как “мама, возможно, снова станет звездой”. Просто между картошкой и салатом.

– Меня пригласили в филармонию. На прослушивание. В понедельник.

Он замер с вилкой в руке.

– Тебя? Петь?

– Да.

На секунду его лицо стало таким светлым, что я чуть не расплакалась прямо в тарелку.

– Это круто.

– Возможно.

– Нет, это реально круто. – Он даже выпрямился. – А ты пойдешь?

– Пойду.

– А если возьмут?

Я улыбнулась.

– Тогда мама будет очень нервная, будет много учить текстов, ворчать, что старовата для такого стресса, и петь по вечерам так, что соседи решат вызвать экзорциста.

Он засмеялся.

– Я бы посмотрел.

Потом вдруг стал серьезным.

– Папе скажешь?

Вот. Опять эта точка пересечения. Всё новое в моей жизни автоматически упирается в фигуру Ильи – как он воспримет, не начнет ли давить, не сорвется ли, не станет ли использовать Лёву как аргумент. Это было невыносимо. И именно поэтому ответ должен был быть простым.

– Не знаю. Но если скажу, то не для разрешения. А просто потому что это касается расписания.

Лёва кивнул.

– Это правильно.

Потом, уже когда он ушел к себе, я открыла окно, встала у подоконника и впервые за весь день позволила себе думать не о мужчинах.

О песне.

О филармонии.

О том, что надеть.

О том, как войти в зал и не умереть от собственного страха. О том, как сделать вдох. Как поставить первую фразу. Как не дать телу снова сжаться в комок от мысли “поздно”, “смешно”, “куда ты полезла”.

Я тихо распелась, почти шепотом. Голос шел лучше, чем два дня назад. Как будто, стоит дать ему маленькую щель, он сам найдет выход.

И вдруг я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Не потому, что у меня появился кто-то новый.

Не потому, что Илья наконец страдает достаточно красиво.

Не потому, что жизнь мне что-то гарантировала.

А потому, что внутри меня снова есть ожидание.

Не чужого настроения.

Своего будущего.

–

Глава 12

Лёва

Когда взрослые думают, что дети ничего не понимают, это даже не смешно.

Это удобно.

Им проще верить, что если говорить тише, закрывать двери и не ругаться при тебе совсем уж матом, то ты как будто живешь в другой версии дома. В безопасной. В детской. Только проблема в том, что дети не слушают слова. Они слушают, как в квартире меняется воздух.

Я всегда знал, когда у папы плохой день. Даже если он приходил тихо. Даже если улыбался. Даже если покупал пирожные. По тому, как мама начинала двигаться быстрее. Как будто хотела заранее всё сделать идеально, чтобы ничего не рвануло. По тому, как она мыла чашку дольше обычного. По тому, как в коридоре становилось тесно, хотя никто еще не кричал.

Когда они наконец поссорились по-настоящему, я не удивился. Только испугался. Не за то, что они разведутся. Это я, кажется, давно где-то внутри уже понимал. А за маму. Потому что папа, когда ему больно, делает так, что всем вокруг тоже должно стать больно. Не специально, наверное. Хотя кто его знает.

В воскресенье он должен был забрать меня в двенадцать.

С утра я нервничал так, как будто иду не к собственному отцу, а на экзамен, где нельзя ошибиться. Мама делала вид, что всё обычно. Испекла омлет, поставила чай, даже спросила, не хочу ли я надеть ту толстовку, что подарила Зоя. Но я видел, что у нее тоже руки чуть дрожат. Не сильно. Чуть-чуть. Как перед важным звонком.

– Если не захочешь куда-то идти, просто скажи, – сказала она, когда я уже обувался.

– Угу.

– И если он начнет говорить про меня…

– Я знаю. Сказать, что не хочу это обсуждать.

Она кивнула.

Мне было жалко ее в этот момент. Не как ребенка жалеют взрослого. А как одного человека жалеют за другого. У нее глаза были уставшие, но какие-то другие. Живые больше. Как будто она плохо спит, но зато проснулась.

Папа приехал ровно в двенадцать. Это уже было странно. Он никогда не приезжал ровно. Или опаздывал, или врывался раньше времени, как будто все должны подстроиться под его появление.

Я открыл дверь сам.

Он стоял на пороге с пакетом из булочной и выглядел… не знаю. Не жалко. Не страшно. Просто не как обычно. Тише.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Готов?

– Да.

Мама вышла в коридор. Они посмотрели друг на друга, и я сразу почувствовал, как воздух натянулся. Но никто не начал. Уже победа.

– Верну к четырем, – сказал папа.

– Хорошо, – ответила мама.

Пауза.

– Если что, телефон у него заряжен.

– Понял.

Вот так они и разговаривали теперь. Как люди, у которых был когда-то общий дом, общая кровать, общая жизнь, а теперь – расписание и инструкции. Мне от этого было странно. Но не хуже. Наверное.

Мы вышли во двор, сели в машину. Папа включил печку и радио, потом сразу выключил радио. Видимо, понял, что музыка сейчас только мешает.

– Булку будешь? – спросил он, кивая на пакет.

– Потом.

– Окей.

Минут пять мы ехали молча. Я смотрел в окно и думал, что если бы сейчас кто-то увидел нас со стороны, то решил бы: обычный отец везет сына куда-то на выходной. И не понял бы, сколько всего в этой тишине.

– К Косте сначала? – спросил папа.

– Давай.

Костя мне нравился. У него дома всегда было много странных штук: провода, старые микрофоны, кассеты, плакаты, кружки с дурацкими надписями. И он не разговаривал со мной как с маленьким. Это вообще редкость.

В мастерской пахло деревом, пылью и кофе. Костя дал мне наушники, включил запись моря, которую делал для какого-то спектакля, и начал показывать, как накладывают шумы. Папа сидел рядом, сначала пытался объяснять, потом замолчал и просто смотрел. Может, потому что сам любил это всё. Может, потому что не знал, как со мной быть без объяснений.

Потом мы пошли есть пиццу. Маленькая пиццерия у порта, там всегда пахнет тестом и чесноком, и столы липковатые, но вкусно. Раньше мы иногда ходили туда втроем. Сегодня были вдвоем, и это ощущалось, как если бы из песни вынули одну ноту, а мелодия всё равно идет.

– Как школа? – спросил папа.

– Нормально.

– Скрипка?

– Я не играю на скрипке.

Он моргнул.

– Точно. Это… я перепутал.

Я чуть не закатил глаза. Он реально перепутал меня с кем-то из чужих детей? Или просто сказал первое “детское” слово, которое пришло в голову? Я хожу на гитару уже два года. Но ладно. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

– Я на гитаре, – сказал я.

– Да. Прости.

И впервые за долгое время я увидел, что ему правда неловко. Не потому, что его поймали. А потому, что он понял, как мало знает.

Мы ели молча. Потом он вдруг отложил вилку.

– Лёв. Я хочу сказать… – Он запнулся. – Я знаю, что облажался.

Ненавижу, когда взрослые говорят “облажался”, “накосячил”, “перегнул”. Как будто они велосипед уронили, а не жизнь.

Но я молчал.

– Я не прошу, чтобы ты меня понял прямо сейчас, – продолжил он. – И не прошу не злиться. Просто хочу, чтобы ты знал: я стараюсь не делать хуже.

Это прозвучало… странно. Не как обещание “я всё исправлю”, к которым я уже не очень отношусь серьезно. А как будто он сам не уверен, что может лучше, но хотя бы пытается не ломать дальше.

– Ладно, – сказал я.

– Это всё?

– А что я должен сказать?

Он усмехнулся. Печально.

– Справедливо.

Мы доели пиццу, потом пошли к морю. Ветер был холодный, чайки орали, как ненормальные. Папа купил мне какао, себе кофе. Мы стояли у парапета, и он вдруг спросил:

– Мама правда снова поет?

Я напрягся.

– А что?

– Ничего. Просто спрашиваю.

Вот тут я почувствовал ту самую вещь, которую всегда чувствовал рядом с их разговорами. Скользкость. Когда вроде бы вопрос простой, а внутри него что-то ещё. Опасное.

– Если ты будешь опять про маму, я не хочу, – сказал я.

Он сразу кивнул.

– Понял. Не буду.

И правда не стал. Это было настолько непривычно, что я даже посмотрел на него еще раз. Он стоял с кофе, ветер трепал ему волосы, и он выглядел старше, чем я привык. Не в смысле морщин. А как будто усталость наконец стала видна снаружи.

– Она красиво поет, – сказал я сам, неожиданно для себя.

Он повернул голову.

– Я знаю.

И это “знаю” прозвучало так, что я почему-то ему поверил. Наверное, когда-то он действительно это знал. До всего.

Когда он привез меня домой, мама открыла дверь почти сразу. Как будто стояла в коридоре и ждала. Хотя, конечно, не стояла. Или стояла. Не знаю.

– Ну как? – спросила она.

– Нормально, – сказал я.

И папа тоже сказал:

– Всё хорошо.

Они опять смотрели друг на друга, но уже не так остро, как утром. Больше устало.

– Спасибо, – сказал папа маме.

Она кивнула.

После его ухода я разулся и пошел на кухню. Мама ставила чайник.

– Он правда старается, – сказал я.

Она на секунду замерла.

– Возможно.

– Но это не значит, что ты должна назад, – добавил я быстро.

Мама повернулась ко мне так резко, что я даже испугался, не сказал ли что-то не то. А потом вдруг подошла и обняла.

– Господи, откуда ты у меня такой, – прошептала она.

Я не стал говорить, откуда. Мы оба знали.

–

Глава 13

Зоя

Когда женщина перед прослушиванием говорит “да ладно, это же просто попробовать”, это почти всегда вранье.

Не потому, что она хочет показаться скромной. А потому, что если назвать вещи своими именами – “мне страшно, потому что это может вернуть меня к себе, а я уже привыкла жить наполовину” – можно и не выдержать.

В понедельник с утра Марта пришла ко мне в кафе раньше открытия. Бледная, собранная, в темно-синем платье, которое я раньше на ней не видела, и с губами, которые она явно накрасила не ради красоты, а ради дисциплины. Красная помада у женщин вообще часто работает как шина на сломанную психику: всё разваливается, зато рот держится красиво.

– Я не буду сидеть дома, – сказала она вместо приветствия.

– И правильно, – ответила я. – Дома перед такими вещами только умирать от сценариев.

Я поставила перед ней кофе и тост с творожным сыром.

– Есть не могу, – сказала она.

– Не выеживайся. Упадешь в обморок у своей филармонии, и кто потом будет изображать культурное возрождение южной женщины?

Она фыркнула, но кусок все-таки откусила. Молодец.

Я смотрела на нее поверх кружки и думала, какая же это странная штука – возвращение к себе. Все думают, оно похоже на триумф. А оно чаще похоже на дрожащие пальцы, плохой сон и желание отменить всё к чертовой матери.

– Текст помнишь? – спросила я.

– Да.

– Дыхание?

– Да.

– Тональность?

– Да, Зоя.

– Ну и отлично. Остальное – их проблемы.

Она закатила глаза.

– Почему с тобой всегда кажется, что можно и не умереть?

– Потому что я много раз сама не умирала и теперь навязываю опыт другим.

Марта улыбнулась. Слабо, но уже не как человек на эшафоте.

– Лёва ушел?

– Да. Сам. Сказал: “Мам, только не психуй и пой, как дома”. Представляешь?

– Обожаю этого ребенка. Он мудрее половины моих бывших.

– Половины? – переспросила я. – Какая щедрая оценка.

Она засмеялась. Вот и славно.

Пока мы пили кофе, в кафе успели зайти два постоянных старика за эспрессо, одна мамаша с коляской и Неля, которая, конечно же, примчалась “случайно мимо”.

– Ну? – спросила Неля с порога. – На амбразуру?

– На амбразуру, – мрачно подтвердила Марта.

Неля критически осмотрела ее, поправила воротник и сказала:

– Лицо хорошее. Только не делай этот свой взгляд “извините, что я существую”. Иди с лицом “сейчас вы все поймете, кого чуть не пропустили”.

– Очень скромный совет, – буркнула Марта.

– Зато рабочий.

Когда она ушла, кафе на секунду стало пустым, и я поймала Мартин взгляд. Тот самый. Перед выходом. Когда уже собрался, но еще не ушел. Самая страшная секунда в любой новой жизни.

– Зоя, – тихо сказала она. – А если я там встану и пойму, что всё? Что голос уже не тот. Что я не та. Что это было красиво только в моей голове.

Я поставила кружку.

– Тогда ты это узнаешь. И перестанешь мучиться “а вдруг”. Но я тебе скажу, как человек, который двадцать лет смотрит на лица перед прыжком: ты не боишься, что не сможешь. Ты боишься, что сможешь. Потому что тогда придется жить дальше уже без отмазки.

Она побледнела еще сильнее. Значит, в точку.

– Ненавижу тебя иногда, – сказала она.

– Знаю. Иди уже. А то опоздаешь к своей судьбе, и потом снова свалишь всё на мужика.

Она ушла, а я осталась у стойки и вдруг обнаружила, что у самой ладони вспотели.

Потому что когда подруга выходит к собственной жизни после двенадцати лет медленного исчезновения, страшно не только ей. Страшно всем, кто ее любит. Слишком много было случаев, когда женщины подходили к двери – и отступали.

Ближе к двенадцати ко мне в кафе зашел Тимур.

Один. В рабочей куртке, с лицом человека, который плохо спал и делает вид, что причина в погоде.

– Черный, – сказал он.

– Уже наливаю.

Я поставила перед ним кружку и оперлась локтями на стойку.

– Ну?

– Что “ну”?

– Ты опять всё испортил?

Он посмотрел на меня так, будто прикидывал, можно ли законно утопить хозяйку кафе в кофемашине.

– Ты о чем?

– О том, что у Марты вчера было лицо “меня аккуратно отрезвили здравым смыслом”. А это очень на тебя похоже.

Он выдохнул через нос. Попала.

– Я просто сказал, что ей сейчас не стоит с кем-то быстро сближаться, – ответил он.

Я закрыла глаза и постучала лбом о стойку. Символически.

– Господи, Тимур. Ну какой же ты иногда талантливый идиот.

– Это факт, а не подкат.

– Да плевать, что это. У женщины только начал возвращаться пульс, а ты уже читаешь ей лекцию о переносе и замещении?

– Я не читал лекцию.

– Естественно. Ты же не умеешь длинно. Ты умеешь коротко и ровно туда, где у человека еще мясо без кожи.

Он молчал. Значит, слушал. Уже достижение.

– Я не хочу делать ей хуже, – сказал он наконец.

И это было сказано так тихо, что я даже убавила внутреннюю злость.

– Тогда не решай за нее, что ей чувствовать, – ответила я. – И не беги впереди паровоза со своей благородной дистанцией. Иногда женщине после ада нужен не роман, а просто мужчина, который не пугается ее разлома и не начинает сразу всё классифицировать.

Он взял кружку, посмотрел в кофе.

– Я пугаюсь не ее разлома.

– А чего?

Он поднял глаза.

– Того, что рядом с ней мне перестает быть всё равно.

Ну вот. Наконец-то живой человек показался из-под бетонной плиты.

Я вздохнула.

– Так это нормально.

– Нет.

– Для тебя – может, и нет. Для вселенной – вполне.

Он невесело усмехнулся.

– Она сегодня на прослушивании?

– Да.

– Понятно.

– И не смей туда ехать, – сказала я сразу.

Он даже бровью не повел.

– Я и не собирался.

– Вот и молодец. Удиви меня еще чем-нибудь.

Он допил кофе, расплатился и уже у двери остановился.

– Зоя.

– М?

– Она справится?

Я посмотрела на него внимательно. Не как на мужика, который интересуется. Как на человека, которому это реально важно.

– Да, – сказала я. – Но не потому, что не боится. А потому, что боится и все равно идет.

Он кивнул и вышел.

А я подумала, что если эта история пойдет дальше – а она, кажется, уже идет, хочет Марта того или нет, – то ничего простого тут не будет. Потому что самые опасные отношения начинаются не с флирта.

А с узнавания.

–

Глава 14

Марта

В филармонии пахло пылью, полиролью и страхом.

Наверное, страхом пахло только для меня, но так ощутимо, что я почти чувствовала его на языке – металлический привкус у корня, как перед температурой или поцелуем, которого очень боишься. Старое здание областной филармонии стояло в центре, белое, с колоннами, и всю жизнь казалось мне местом, куда ходят другие люди. Настоящие. Музыканты. Певцы. Женщины, которые не забыли про себя на двенадцать лет.

Я пришла на двадцать минут раньше и сразу пожалела. Ждать – худшее. Пока идешь, ты занят телом: шаг, лестница, сумка, документы, пальто. Когда сел – остается только голова. А моя в такие моменты умеет быть очень жестокой.

В холле стояли два фикуса в кадках, скучающая охранница и несколько человек с папками. Девушка в длинной юбке распевалась почти беззвучно, шевеля губами. Мужчина лет пятидесяти листал ноты. Еще одна женщина пила воду такими маленькими глотками, будто отмеряла себе храбрость.

Я села у окна, положила ладони на колени и заставила себя дышать медленно.

Вдох.

Выдох.

Опора в спину.

Шея свободная.

Не зажимать челюсть.

Я столько лет этому учила детей, а теперь сама сидела как ученица перед первым экзаменом.

Телефон лежал в сумке. Перед выходом я выключила звук, чтобы никто не прорвался в этот час с “как ты?”, “ну что?”, “держись”, “где у нас запасные батарейки?”. Даже Зое написала: «Потом.» И ей, кстати, пришлось смириться – а это уже отдельная маленькая победа.

Когда меня позвали, колени действительно стали ватными. Настолько банально, что даже смешно. Я встала, поправила платье и пошла по коридору за администраторшей.

Зал для прослушиваний был небольшой. Рояль. Три человека за столом. Женщина с короткой стрижкой и умным усталым лицом – видимо, та самая Ирина Павловна. Двое мужчин. Один помоложе, с блокнотом. Второй – седой, сухой, с тем типом лица, которое либо сразу тебя убивает, либо вдруг начинает любить без памяти.

– Марта Белова? – спросила Ирина Павловна.

– Да.

– Добрый день. Что подготовили?

– Городской романс и народную песню.

– Отлично. Начнем с романса.

Я подошла к роялю. Аккомпаниатор – полная женщина в очках на цепочке – посмотрела на меня тепло и шепнула:

– Не спешите дышать. Сначала стойте.

Господи, за одну эту фразу я готова была ее обнять.

Я встала. Положила пальцы на край рояля. Вдохнула.

И вдруг поняла, что если сейчас не перестану думать о том, как выгляжу, сколько мне лет, как давно я не выходила к чужим профессиональным ушам, что скажет Илья, если узнает, и что скажет мой внутренний палач, если я сорвусь, – я действительно провалюсь.

Поэтому я сделала единственное, что могла.

Вспомнила звук.

Не успех. Не мечту. Не “взять реванш”.

Просто звук.

Как он рождается в теле.

Как идет через ребра.

Как держится на дыхании.

И запела.

Первая фраза вышла осторожной. Я сама услышала – слишком контролирую. Слишком берегусь. Но уже ко второй стало легче. Голос вспомнил дорогу быстрее, чем разум. К третьей я перестала видеть лица за столом. Остались только слова, рояль и странное ощущение, будто внутри открывают давно закрытое окно.

Когда закончила, в зале была тишина.

Тяжелая? Нет.

Рабочая.

Седой мужчина что-то записал в листе. Ирина Павловна смотрела на меня внимательно, без восторга – и это было хорошо. Восторг на прослушиваниях чаще всего ложный. Внимание – лучше.

– Спасибо, – сказала она. – Теперь народную.

На народной я уже перестала бояться так сильно. Там было больше земли. Больше моей крови. Больше того, что не из учебников. Я пела про реку и женщину, которая ждет не человека даже – саму судьбу, которая неизвестно, придет ли. И на середине вдруг почувствовала: да.

Не “я звезда”.

Не “я всех победила”.

А просто: это я.

Это мой голос.

Он никуда не делся.

Он был под слоем чужой жизни, но не умер.

Когда я закончила второй раз, седой мужчина поднял голову:

– Где вы были раньше?

Вопрос ударил неожиданно больно.

Я улыбнулась. Почти спокойно.

– Жила.

Он хмыкнул. Не зло. Скорее понимающе.

Ирина Павловна переглянулась с ним.

– У вас очень живой звук, – сказала она. – Местами не хватает сцепки в верхнем регистре, но это чинится. А вот интонационная правда – нет. С ней либо приходят, либо нет.

У меня вспыхнули уши. Я только кивнула, потому что если бы открыла рот, могла расплакаться, а этого делать перед комиссией точно не стоило.

– Мы свяжемся с вами сегодня вечером, – сказала она. – Спасибо, Марта.

Я вышла из зала как после наркоза. Всё было немного не в фокусе. Коридор, фикусы, охранница, чьи-то шарфы, серое окно. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу и только там вдохнула по-настоящему.

Сделала.

Не умерла.

Не убежала.

Не провалилась с позором.

Даже если не возьмут – уже сделала.

Телефон в сумке разрывался. Я села на скамейку у филармонии, достала его и увидела семь пропущенных: три от Зои, один от Нели, один от незнакомого номера, два от Ильи.

И вот на последнем я замерла.

Злость пришла сразу. Горячая, резкая.

Нет. Нет-нет-нет.

Только не сегодня. Не в этот час. Не сейчас, когда я едва собрала себя из дыхания и слов. Он не имеет права вламываться даже звонком в этот момент.

Я уже хотела убрать телефон обратно, когда увидела сообщение от него:

«Лёва ударился на физре. Ничего страшного, но мне позвонили из школы, потому что ты была недоступна. Я с ним, в травмпункте. Не паникуй.»

У меня вылетел воздух из легких.

Мир мгновенно сменил декорации. Только что я была женщиной после прослушивания. Через секунду – матерью, у которой ребенок в травмпункте.

Я набрала сразу.

– Что с ним? – спросила я, даже не поздоровавшись.

– Не паникуй, – повторил Илья. – Разбил бровь, когда столкнулся с мальчишкой. Крови много, но это бровь. Сейчас зашьют, и всё.

– Господи…

– Я рядом. Всё нормально.

И это “я рядом” пронзило меня насквозь странным, почти забытым чувством. Не любовью. Не нежностью. Памятью о том, что когда-то в критические моменты мы были одной командой. До всех поломок. До надрыва. До распада.

– В какой вы больнице? – спросила я.

Он сказал адрес.

– Я еду.

– Марта…

– Что?

Пауза.

– Как прошло?

Я прижала телефон к уху сильнее.

– Что?

– Прослушивание. Как прошло?

Голос у него был тихий. Без ревности. Без колкости. Без привычного эгоцентризма. Просто вопрос.

И от этого у меня защипало глаза неожиданнее, чем от слов комиссии.