Беременна от жениха сестры (СИ)

Текст добавлен: 28 августа 2026, 16:30

Текст книги "Беременна от жениха сестры (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 20

Я открываю дверь и первое, что вижу, – это не Глеба.

А Веру.

У меня все внутри обрывается.

Она стоит на пороге в длинном темном пальто, без привычного безупречного макияжа, с собранными волосами и таким лицом, будто не спала всю ночь.

За ней – он.

Глеб чуть в стороне, молчаливый, мрачный, с лицом человека, который заранее согласен, что ничего хорошего сейчас не будет.

– Я могу войти? – спрашивает Вера.

Я не сразу нахожу голос.

– Зачем?

– Потому что я не собираюсь устраивать истерику на лестнице.

Антон поднимается с дивана и подходит ближе.

Я вижу, как сестра смотрит на него – быстро, оценивающе, с легким раздражением.

– Это Антон, – говорю я. – Мой друг.

– Я догадалась.

Я делаю шаг назад.

– Входи.

Она проходит внутрь, снимает пальто, не оглядываясь по сторонам. Как будто пришла не в мой временный угол, а на деловую встречу.

Глеб заходит последним. Закрывает дверь.

Антон явно не собирается уходить.

И я благодарна ему за это сильнее, чем могу показать.

Мы стоим вчетвером в маленькой гостиной, и тишина здесь такая плотная, что кажется – если кто-то заговорит громче, треснут стекла.

Первой это делает Вера.

– Я приехала не ругаться, – говорит она.

– Неожиданное начало, – вырывается у меня.

Она бросает на меня взгляд.

– Не усложняй.

– Ты приехала сюда сама. Уже сложно.

Вера шумно выдыхает.

Потом, к моему полному шоку, смотрит не на меня.

На Глеба.

– Оставь нас.

Я перевожу взгляд на него.

Он хмурится.

– Нет.

– Глеб.

– Нет, Вера.

Она сжимает губы. Потом кивает.

– Хорошо. Тогда пусть все слышат.

Сестра поворачивается ко мне.

И впервые за много лет я вижу ее такой уязвимой.

Не идеальной.

Не холодной.

Просто уставшей женщиной, которой очень больно.

– Я не приехала за тем, чтобы отвоевывать его, – говорит она тихо. – Я приехала, потому что вчера поняла: если сейчас не скажу честно, мы уже никогда не сможем быть хотя бы людьми друг для друга.

Я молчу.

Антон тоже.

Глеб – неподвижен.

– Я не люблю его, – говорит Вера. – И никогда не любила.

У меня внутри что-то болезненно сжимается.

Я это знала.

И все равно слышать вслух тяжело.

– Но я правда хотела этот брак. Не из-за романтики. Не из-за влюбленности. А потому что устала быть дочерью, которая должна спасать все своим «правильным» лицом и манерами. Я думала, что если уж меня и продают, то хотя бы дорого. И безопасно. И в красивой упаковке.

Каждое ее слово бьет.

Потому что в них слишком много правды.

– А потом ты появилась между нами, и я сначала взбесилась не из-за него, – продолжает она. – Из-за тебя. Из-за того, что тебя снова выбрали. Даже в истории, где выбрали вроде бы меня.

Я опускаю глаза.

Больно.

Очень.

– Я тебе завидовала, – говорит Вера совсем тихо. – Всегда. Тому, как ты умеешь чувствовать. Как умеешь ломать правила. Как можешь уйти, хлопнуть дверью, жить по своему сердцу. Я так никогда не умела. Я всегда делала, как надо. И в итоге даже мужчина, который должен был стать моим мужем, смотрел не на меня.

Слезы жгут глаза.

У нее тоже.

Но она не плачет.

Как всегда. Даже сейчас.

– Я ненавидела тебя в тот момент, – признается она. – И хотела сделать тебе больно. Очень. Поэтому говорила все то, что говорила. Про роль. Про любовницу. Про то, что он тебя бросит. Часть из этого я говорила потому, что сама боялась именно этого – оказаться той, кого оставили.

Я не дышу.

Потому что это не извинение.

Это вскрытие.

Себя. Меня. Всего, что копилось между нами годами.

– И что теперь? – спрашиваю я хрипло.

Она смотрит прямо на меня.

– Теперь я хочу, чтобы ты перестала думать, будто украла у меня любовь. Ты ничего не украла. У меня ее там не было.

У меня подкашиваются ноги.

Я сажусь на край дивана.

Антон тихо опускается рядом.

– Но семью ты все равно разрушила, – добавляет Вера, и я вскидываю голову. – Просто не так, как думала. Ты разрушила ту ложь, в которой мы все жили. И я не могу тебя за это простить быстро. Может, вообще не смогу. Но и врать дальше не хочу.

Тишина.

Глеб подходит ближе.

Не ко мне.

К Вере.

– Мне жаль, – говорит он.

Она коротко кивает.

– Мне тоже.

Потом резко разворачивается, берет пальто и идет к двери.

Я поднимаюсь.

– Вера.

Она останавливается, но не оборачивается.

– Я правда не хотела…

– Знаю, – перебивает она. – Именно поэтому и хуже.

Дверь закрывается за ней негромко.

Но мне кажется, что в этот момент умирает какая-то целая эпоха.

–

Глава 21

После того, как Вера уходит, в комнате будто остается эхом ее голос.

Тяжелым, тихим, больным.

Я стою у окна и не могу ни на что опереться внутри. Ни на злость. Ни на чувство правоты. Ни даже на облегчение.

Потому что все оказалось сложнее.

И, наверное, честнее.

Антон первым нарушает тишину:

– Мне выйти?

Я оборачиваюсь.

Глеб смотрит на него спокойно. Без раздражения. Без привычного напряжения.

– Это решает Мирослава.

Я резко моргаю.

Потому что раньше он бы ответил за меня.

А сейчас – нет.

– Не надо, – говорю я. – Останься еще минуту.

Антон кивает, но поднимается с дивана.

– Я на кухне. Если что – я плохой, но очень шумный свидетель.

– Очень ободряюще, – бормочу я.

Он чуть касается моего плеча и уходит.

Мы с Глебом остаемся вдвоем.

И вот теперь становится по-настоящему страшно.

Потому что больше не на кого отвлечься.

Не за кого спрятаться.

– Ты специально привез ее? – спрашиваю я.

– Нет. Она сама меня нашла раньше, чем я успел подняться к тебе.

– И решил, что это хорошая идея?

– Я решил, что ты имеешь право услышать правду не только от меня.

Я качаю головой.

– Правды сегодня слишком много.

– Мало. Ее всегда мало, когда люди долго врут.

– Это сейчас была философия или самокритика?

– И то, и другое.

Я смотрю на него.

Он устал.

Правда устал.

Под глазами тень. Лицо жестче, чем обычно, но не от злости – от бессонницы и напряжения.

– Ты не спал? – спрашиваю почти против воли.

– Немного.

– Из-за меня?

– В основном.

Удивительно, как он умеет говорить такие вещи без капли театральности.

Просто как факт.

И именно это делает их опасными.

Я провожу ладонью по волосам, вздыхаю.

– Что ты собираешься делать дальше?

– С тобой?

– Со всем.

Он подходит ближе, но не слишком.

Соблюдает расстояние.

Новый навык. Непривычный.

– С помолвкой все закончено. С твоим отцом – тоже. По крайней мере, на тех условиях, на которых он рассчитывал. С прессой разберутся мои юристы.

– «Разберутся» – звучит очень мирно для тебя.

– Не нарывайся.

– Я серьезно.

– Я тоже. Уберут публикации, где возможно. Остальное перекроют другим инфоповодом.

– Каким?

Он смотрит на меня несколько секунд.

– Еще не решил.

Вот тут я напрягаюсь.

– Только не вздумай сделать вид, что я какая-нибудь сумасшедшая фанатка.

– Это был бы плохой ход.

– Для кого?

– Для нас обоих.

Пауза.

Нас обоих.

Я слышу это слишком остро.

– Ты все еще говоришь так, будто «мы» уже существуем, – тихо замечаю я.

– А ты все еще делаешь вид, что его нет.

Я закрываю глаза на секунду.

Потому что он снова бьет туда, где тонко.

– Я не умею так быстро перестраиваться, Глеб.

– Я знаю.

– И я не уверена, что смогу тебе поверить.

– Тоже знаю.

– И?

Он подходит еще ближе. Настолько, что я чувствую его тепло, но он не касается.

– И я все равно буду рядом, пока ты не перестанешь шарахаться от каждого моего слова.

– Самоуверенный.

– Упорный.

– Ужасный.

– Но нужный.

Я нервно смеюсь.

Потому что если не смеяться, то можно просто утонуть во всем этом.

– А если я все-таки уеду?

– Тогда я приеду.

– А если очень далеко?

– Значит, дальше полечу.

– А если я не скажу куда?

– Найду.

Я смотрю на него, и мне одновременно хочется стукнуть его чем-нибудь и прижаться лбом к его груди.

– Ты вообще когда-нибудь сомневаешься?

– Только в том, что поздно начал тебя добиваться нормально.

Сердце снова делает этот болезненный, сладкий кульбит.

Я ненавижу его за это.

Правда ненавижу.

– Мне нужно время, – шепчу я.

Он кивает сразу.

Без спора.

– Хорошо.

– И пространство.

Снова кивок.

– Хорошо.

– И чтобы ты не ломал двери, не командовал, не решал за меня…

– Ладно, – перебивает он.

Я подозрительно щурюсь.

– Так быстро согласился?

– Я учусь.

– Ужасно медленно.

– Зато с мотивацией.

Я не выдерживаю и все-таки улыбаюсь.

Слабее, чем раньше.

Осторожнее.

Но все-таки.

Его взгляд останавливается на моих губах, и я сразу чувствую, как внутри поднимается теплая волна.

Нет.

Рано.

Он тоже это понимает.

Потому что вместо поцелуя просто говорит:

– Я поеду.

И разворачивается к двери.

Уже на пороге я вдруг окликаю:

– Глеб.

Он оборачивается.

– Спасибо.

В его взгляде на долю секунды появляется что-то очень мягкое.

Почти невозможное.

– Пока не за что, Мира. Вот когда снова начнешь мне доверять – тогда и поблагодаришь.

–

Глава 22

Я остаюсь у Антона еще на сутки.

Не потому, что боюсь возвращаться в квартиру.

Потому что мне нужно пережить тишину после большого разговора.

Потому что впервые за долгое время никто не требует от меня немедленного решения.

Глеб не пишет.

Не звонит.

Не появляется под окнами.

И от этого мне тревожно куда больше, чем следовало бы.

Антон, конечно, замечает.

– Ты уже третий раз за десять минут смотришь на телефон, – говорит он, не отрываясь от ноутбука.

– Нет.

– Да.

– Может, я время проверяю.

– Без разблокировки?

Я морщу нос.

– Ты отвратительно наблюдательный.

– Это дар.

Я вздыхаю и все-таки переворачиваю телефон экраном вниз.

– Он обещал дать мне время.

– И ты расстроена, что он держит слово?

– Я не расстроена.

– Врешь.

– Антон.

– Что? Я же вижу.

Я швыряю в него подушкой.

Он смеется, ловит ее и вдруг становится серьезнее.

– Ладно. Без шуток. Ты уже решила, что делать?

Я молчу.

Потому что не решила.

Вообще ничего.

Вечером я возвращаюсь в квартиру одна.

С ключом, который все еще кажется чем-то почти интимным – слишком личным, слишком связанным с ним.

Внутри чисто, тихо, спокойно. Никто не трогал мои вещи. На кухонном столе лежит пакет с продуктами и короткая записка:

Ты забываешь есть. Исправляю.

Я сажусь прямо на стул и смотрю на записку так долго, что буквы начинают расплываться.

Господи.

Ну как с ним быть?

Как обижаться, если он не ломится, не требует, а просто покупает мне еду и исчезает?

Я разрываю пакет. Там фрукты, йогурт, хлеб, сыр, паста, кофе, шоколад.

И лимоны.

Он что, издевается?

Я улыбаюсь через силу и чувствую, как внутри становится чуть теплее.

Только на полчаса.

Потому что потом звонит незнакомый номер.

Я не беру.

Снова звонит.

И снова.

На третий раз отвечаю, уже заранее раздраженная:

– Да?

– Мирослава Ланская?

– Да.

– Это клиника «Север». Вам необходимо забрать результаты анализов.

Я замираю.

Каких еще анализов?

– Простите?

– Вы сдавали кровь у нас неделю назад. По направлению.

Память дергается резко.

Неделя назад.

После того вечера, когда я обожгла руку.

Глеб возил меня в частную клинику.

Мне действительно брали кровь. Что-то проверяли после капельницы и ожога.

– Да, – медленно говорю я. – И?

– Врач просил вас прийти лично. Желательно завтра.

Тон у администратора вежливый.

Слишком.

Именно из-за этой вежливости меня начинает холодить изнутри.

– Это срочно?

Пауза.

– Желательно не затягивать.

Гудки в трубке звучат уже после того, как я кладу телефон.

Нет.

Это ерунда.

Наверняка просто что-то не так по тем анализам после того, как мне подсыпали дрянь в коктейль. Может, гормональный сбой. Может, стресс.

Господи, да что угодно.

Но почему тогда мне так холодно?

Почему пальцы дрожат, когда я наливаю себе воду?

Ночью меня впервые тошнит.

Не сильно. На уровне спазма, который проходит через минуту. Но я все равно долго стою в ванной, держась за раковину.

Я не пью.

Не курю.

Никогда не веду себя так, чтобы потом не помнить неделями.

Тогда что?

Я смотрю на себя в зеркало.

Бледная.

Уставшая.

С огромными глазами.

И вдруг в голове что-то щелкает.

Нет.

Нет-нет-нет.

Не может быть.

Я быстро считаю даты.

Сбиваюсь.

Считаю снова.

Мир будто отъезжает в сторону.

Потому что если я права, то все то, что происходило последние дни, – только начало.

И я уже не просто катастрофа.

Я катастрофа с таймером внутри.

–

Глава 23

Утром я не еду в клинику сразу.

Сначала убеждаю себя, что накрутила.

Что это невозможно.

Что организм просто сошел с ума на фоне стресса, недосыпа и всего остального.

Потом хожу по квартире из комнаты в комнату, как зверь по клетке. Дважды включаю чайник и забываю о нем. Десять минут смотрю в одну и ту же точку на экране телефона.

А потом все-таки вызываю такси.

В клинике слишком чисто.

Слишком светло.

И пахнет чем-то стерильным, безжалостным.

Я сижу в белом кресле напротив кабинета врача и чувствую, как сердце стучит прямо в животе.

Меня вызывают через семь минут.

Они кажутся семью часами.

Врач – женщина лет сорока пяти, спокойная, с мягким лицом и профессионально-ровным голосом.

Она смотрит в бумаги.

Потом на меня.

Снова в бумаги.

И уже по этой паузе я понимаю: да.

Все.

– Мирослава Викторовна, – произносит она аккуратно, – у вас ранний срок беременности.

Секунда.

Две.

Три.

Я слышу слова.

Но не понимаю их до конца.

Будто они бьются о стекло между мной и реальностью.

– Что? – выдыхаю я.

– Примерно пять недель. Точнее скажем после УЗИ. Но анализ крови однозначный.

Я смотрю на нее.

Потом на ее губы.

Потом снова в стол.

Пять недель.

Пять.

Недели.

Внутри все обрушивается – но без крика, без истерики. Тихо. Как снежный пласт с горы.

– Нет, – шепчу я. – Это ошибка.

– К сожалению или к счастью, нет.

Я не слышу ее дальше почти ничего.

Только отдельные слова.

«наблюдение», «аккуратно», «витамины», «перегрузки нельзя».

У меня ладони ледяные.

А живот – горячий.

Господи.

Там правда кто-то есть?

У меня?

От него?

От Глеба?

Меня одновременно тянет заплакать и рассмеяться в голос.

Это невозможно.

Абсолютно.

И вместе с тем – уже есть.

Когда я выхожу из кабинета, ноги будто не мои.

Я иду по коридору слишком медленно, потом останавливаюсь у окна и прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Я беременна.

Это слово не помещается в голове.

Оно слишком большое для меня сегодняшней. Для моей разорванной жизни. Для скандала, семьи, разрыва, любви, которую я не успела даже до конца признать.

Я достаю телефон.

Пальцы сами открывают чат с Глебом.

Пустой.

Он не писал с того дня.

Я смотрю на экран.

И не знаю, что делать.

Сказать?

Сейчас?

По телефону?

Нет.

Такое нельзя писать в сообщении.

Такое вообще нельзя говорить человеку, если не уверен, что он отнесется к этому не как к новой проблеме.

А если он решит именно так?

Если у него первым будет не счастье, не страх, не желание обнять, а расчет?

Ребенок. Наследник. Риск. Скандал. Давление. Контроль.

Я слишком хорошо знаю, каким он может быть.

И в то же время…

Это его ребенок.

Эта мысль пронзает неожиданным теплом.

И ужасом.

Потому что теперь мы связаны не эмоцией. Не выбором. Не ошибкой.

Жизнью.

Я опускаюсь на скамью у стены и впервые за долгое время плачу не от боли.

От шока.

И от осознания, что теперь каждое мое решение касается уже не только меня.

Через двадцать минут я вытираю лицо, умываюсь в туалете клиники, прячу заключение в сумку и выхожу на улицу.

Город шумит как обычно. Никто не знает, что мир только что раскололся пополам.

Мой телефон начинает вибрировать.

На экране – Глеб.

Я смотрю на его имя, и пальцы тут же немеют.

Он как будто почувствовал.

Гудки идут.

Один.

Второй.

Третий.

Я не беру.

И в следующую секунду приходит сообщение:

Мне сказали, ты в клинике. Что случилось?

У меня внутри все обмирает.

Мне сказали.

Конечно.

Его уровень контроля не лечится.

Я закрываю глаза.

И впервые не злюсь.

Потому что если сейчас услышу его голос, я или все расскажу, или сорвусь.

Поэтому отвечаю коротко:

Ничего серьезного.

И почти сразу:

Не ищи меня сегодня. Пожалуйста.

Он читает.

Молчит.

Потом приходит только одно:

Хорошо. Но завтра мы поговорим.

Я смотрю на экран и понимаю, что «завтра» уже никогда не будет прежним.

–

Глава 24

Я вру.

Весь следующий день – сплошная ложь.

Антону – что просто устала и хочу побыть одна.

Глебу – что у меня мигрень.

Себе – что еще успею подумать.

Я хожу по квартире, как привидение. Пью воду. Пытаюсь есть. Потом снова сижу в тишине и считаю недели, даты, слова врача, варианты будущего.

Иногда ладонь сама ложится на живот.

Почти машинально.

Там пока ничего не чувствуется. Ни движения. Ни тяжести. Ни чуда.

Только знание.

И оно переворачивает все.

Я не готова быть матерью.

Не сейчас.

Не вот так.

Не после того, как вся моя жизнь только что разлетелась на осколки.

Но каждый раз, когда мозг пытается скатиться в панику, внутри вдруг вспыхивает что-то тихое, упрямое.

Не трогать.

Беречь.

Защищать.

Я не знала, что это чувство включается так быстро.

Так зверино.

Под вечер мне становится совсем тесно в квартире. Слишком много воздуха. Слишком много стен. Слишком много мыслей.

Я надеваю пальто и выхожу на улицу.

Просто пройтись.

Просто подышать.

Просто не сидеть в ожидании завтрашнего разговора.

Город уже темнеет. Фонари зажигаются один за другим. Люди торопятся с работы, кто-то смеется, кто-то тащит пакеты с продуктами, кто-то ругается в телефон.

Обычная жизнь.

Я иду медленно, кутаясь в шарф.

И не сразу замечаю, что сзади уже несколько минут слишком ровно едет черная машина.

Не одна и та же?

Я поворачиваю за угол.

Она тоже.

У меня внутри все собирается в точку.

Нет.

Это паранойя.

Это просто совпадение.

Я ускоряю шаг.

Машина останавливается у обочины впереди.

Дверца открывается.

Из салона выходит мужчина.

Не Глеб.

Ни разу.

Высокий, в темном пальто, с гладко зачесанными назад волосами и слишком мягкой улыбкой.

Такие лица бывают у тех, кто делает страшные вещи и не повышает при этом голос.

– Мирослава Викторовна? – спрашивает он так вежливо, что мне сразу хочется развернуться и бежать.

– Кто вы?

Он не отвечает.

Только делает шаг ближе.

– Меня попросили передать вам предложение. Вы не хотите обсуждать его на улице. Давайте проедем.

У меня леденеют пальцы.

– Я никуда с вами не поеду.

Улыбка не сходит с его лица.

– Боюсь, вопрос уже не в вашем желании.

Я разворачиваюсь.

Но не успеваю сделать и двух шагов.

Кто-то хватает меня сзади за локоть.

Рывок.

Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, ударить, зацепиться за что угодно – но меня слишком быстро тянут к машине.

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Паника обрушивается сразу всем телом. Сердце колотится так, что темнеет в глазах.

– Пустите! – кричу я, срывая голос. – Помогите!

Но улица почти пустая, а все происходит слишком быстро.

Меня впихивают в салон.

Дверца захлопывается.

Мужчина в пальто садится рядом и, наконец, перестает улыбаться.

– Лучше не шумите, – произносит он тихо. – И тогда, возможно, с вашим ребенком все будет в порядке.

Мир останавливается.

Полностью.

Я поворачиваюсь к нему так резко, что в шее простреливает боль.

– Что?..

Он смотрит прямо на меня.

И в его глазах нет ни капли сомнения.

– Вот теперь, Мирослава Викторовна, вы поедете с нами очень тихо.

У меня внутри все обваливается.

Они знают.

Они знают про ребенка.

И в этот момент я понимаю: игра, в которую нас втянули взрослые, давно перестала быть про деньги, репутацию и помолвку.

Теперь она про жизнь.

И не только мою.

Глава 25

Я не кричу.

Не потому, что смирилась.

Потому что в горле будто вата, а все тело сковывает один-единственный, ослепительный страх.

Ребенок.

Он сказал это так спокойно, будто произнес название улицы. Будто речь не о живом, крохотном, еще почти нереальном существе внутри меня, а о козыре, который оказался у него в рукаве.

Я прижимаю ладонь к животу прежде, чем успеваю подумать.

Мужчина в пальто замечает это мгновенно.

– Умная девочка, – говорит он. – Значит, не придется долго объяснять приоритеты.

Машина уже едет.

Я смотрю в окно, пытаюсь запомнить дорогу, повороты, вывески, хоть что-то. Но город быстро начинает смешиваться в размытые пятна света. Паника рвет мысль, как бумагу.

– Кто вы? – спрашиваю я хрипло.

– Это неважно.

– Чего вы хотите?

– Не я. От вас хотят совсем немного. Чтобы один очень упрямый мужчина, наконец, стал сговорчивее.

Глеб.

Конечно.

Все сводится к нему.

Все.

Я закрываю глаза на секунду и заставляю себя дышать ровнее.

Нельзя срываться.

Нельзя истерить.

Нельзя давать им видеть, насколько я боюсь.

Теперь не только за себя.

– Он не сделает то, чего вы хотите, – говорю я.

– Сделает.

– Вы плохо его знаете.

Уголок его рта едва заметно дергается.

– А вы, видимо, уже слишком хорошо.

Удар в солнечное сплетение.

Не физический.

Словами.

Я отворачиваюсь к окну и стискиваю зубы.

Машина сворачивает с освещенной дороги куда-то в темноту. Потом еще раз. И еще.

Через несколько минут нас уже окружает гулкое безлюдье. Старые склады? Промзона? Я не уверена. Только редкие фонари, ржавые ворота и черные силуэты зданий.

Меня выводят наружу быстро, без церемоний.

Холод бьет по лицу. Под ногами – гравий и грязь.

Я пытаюсь вырвать локоть, но хватка на руке только усиливается.

– Аккуратнее, – шиплю. – Мне больно.

– Это хорошо. Живые обычно чувствуют боль.

Меня толкают вперед, к металлической двери. Скрип. Темный коридор. Затхлый воздух. И комната.

Небольшая. Бетонные стены. Стол. Стул. Старый диван у стены.

Не подвал. Уже спасибо.

– Сядьте.

Я остаюсь стоять.

– Нет.

Мужчина останавливается у двери. Снимает пальто, аккуратно вешает его на крючок, как будто пришел не похищать беременную женщину, а на вечерний прием.

– Мирослава Викторовна, – говорит он тихо. – Давайте без ненужного героизма. У вас сейчас слишком мало ресурсов, чтобы изображать сопротивление.

– И слишком много причин не подчиняться вам.

Он делает шаг ближе.

Я автоматически отступаю назад.

– Хорошо, – кивает он. – Попробуем иначе. Как давно вы знаете о беременности?

У меня пересыхает во рту.

Я молчу.

– Не отвечайте. Вижу, что недавно. Значит, господину Ардову вы еще не сообщили.

Тишина.

Он считывает мое лицо.

И ему этого достаточно.

– Прекрасно, – говорит он. – Значит, для него это будет особенно убедительным аргументом.