Текст книги "Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)"

Автор книги: Елена Соболь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 37

После поцелуя ничего не стало проще.

Это важно.

Не наступило киношное облегчение.

Я не проснулась утром новым человеком.

Не перестала бояться Гордея.

Не избавилась от чувства, что в любую минуту мир опять может разломаться.

Не побежала в новую любовь, как в красивое укрытие.

Наоборот.

Стало сложнее.

Потому что теперь к войне, детям, документам, опеке, следствию, дому и Милане добавилось еще одно измерение:

я снова могла хотеть.

И это делало меня уязвимой.

Даниил отвез меня домой молча.

Не пытался продолжить.

Не просил остаться.

Не вел себя так, будто между нами теперь что-то решено.

И именно это, кажется, окончательно выбило почву из-под моей старой мужской логики.

Я вышла из машины у подъезда и спросила:

– Ты не жалеешь?

Он посмотрел на меня через руль.

– Нет.

– Но торопить не буду.

– Даже если я сама потом испугаюсь и начну отступать?

– Тогда будем отступать медленно.

Я почти улыбнулась.

Потому что это было очень по-его.

Строительное.

Надежное.

Без пафоса.

Когда я вошла домой, Мира уже не спала.

Сидела на кухне с чаем.

Посмотрела на меня очень внимательно.

Слишком внимательно для семнадцатилетней девочки.

Но, видимо, возраст и наша жизнь уже давно не оставляли ей выбора.

– Ты была у него? – спросила она.

Я остановилась.

– У кого?

– У Даниила.

Вот так.

Без предисловий.

Без неловкости.

– Да.

Она опустила глаза в чашку.

Потом тихо сказала:

– Тебе было там хорошо?

Вопрос ударил неожиданно глубоко.

Потому что был не осуждающим.

Не любопытным.

А почти взрослым:

мама, ты там была в безопасности?

– Да, – ответила я честно.

Мира кивнула.

– Это видно.

Я села напротив.

Медленно.

С тяжестью новой правды внутри.

– Ты не злишься?

Она пожала плечами.

– На что? Что у тебя, возможно, не все закончилось на папе?

– Не только.

Мира посмотрела прямо.

– Мам, после всего, что сделал папа, если рядом с тобой есть мужчина, после которого ты заходишь домой и не как будто тебя только что били, – это уже очень много.

У меня сжалось горло.

Вот до какого уровня наши девочки вынуждены взрослеть:

их мера хорошего мужчины – отсутствие ощущения, что мать снова пришла избитой душой.

– Я не хочу, чтобы у тебя была такая планка, – сказала я.

– У меня будет другая, – ответила она неожиданно твердо. – Потому что я все это вижу.

И именно в этот момент я поняла:

возможно, мы не только ломаемся.

Возможно, мы еще и учимся.

Каждая на своем этаже женской жизни.

–

Глава 38

Гордей узнал о Данииле не сразу.

Но когда узнал – ударил точно.

Не через сцену ревности.

Не через мужской мордобой.

Разумеется, нет.

Через бизнес.

На одну из строительных фирм Даниила внезапно пришла внеплановая проверка по документам на землю.

Потом – пожарный контроль на нескольких объектах.

Потом – остановка одного из подрядов из-за “дополнительного согласования”.

Ничего такого, что невозможно объяснить.

Именно поэтому все было так мерзко.

Даниил позвонил мне сам.

– Это он, – сказал без приветствия.

Я уже сидела в машине у школы Поли и смотрела на двор, где дети катали комки грязного снега в весенней жиже.

– Что случилось?

– Начали душить фирму. Через документы, проверки, разрешения.

– Уверен?

– Да.

– Откуда знаешь?

– Потому что сегодня ко мне приезжал человек и очень вежливо намекнул, что если я перестану играть в телохранителя чужой бабы и ее бывшей соперницы, бизнесу станет легче.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Конечно, Волк уже сложил картину до конца.

Не обязательно по фактам.

По инстинкту.

Такие, как он, очень быстро чувствуют, где личное начинает мешать их контролю.

– Прости, – сказала я тихо.

На том конце повисла пауза.

– Не смей, – ответил Даниил.

– Почему?

– Потому что я не малолетка, которую ты случайно втянула. Я взрослый мужик. Я сам сюда влез.

Я сжала руль.

– И все равно...

– Нет, Влада.

Впервые он произнес мое имя так жестко.

Почти грубо.

Но не на меня.

На мою попытку взять на себя лишнюю вину.

– Он бьет по мне не потому, что ты на меня посмотрела, – сказал Даниил. – А потому, что я встал между ним и сестрой. И, видимо, теперь уже не только между ними.

На последних словах его голос стал тише.

Глубже.

И от этого у меня внутри все неприятно дрогнуло.

– Что будем делать? – спросила я.

– Работать быстрее, – ответил он. – И еще... ты скажи своему Илье, что если у них там дело развалится, я Волка уже не сдержу.

Я почти усмехнулась сквозь страх.

– Это, кстати, очень плохая мотивационная формулировка.

– Зато честная.

После разговора я сидела у школы еще минут десять, не в силах завести машину.

Теперь Гордей ударил не только по мне.

Не только по детям.

Не только по Милане.

Но и по мужчине, который... что?

По мужчине, с которым у меня даже еще не было полноценного романа?

С которым была всего одна ночь без секса, один поцелуй и слишком много правды?

По мужчине, рядом с которым я только начала вспоминать, что телу можно не стыдиться себя?

Да.

И именно это, наверное, окончательно вывело меня из состояния защищающейся.

Я стала злой.

Не болезненно.

Не истерично.

Холодно злой.

Потому что есть предел, за которым женщина перестает только прикрываться и начинает бить в ответ осознанно.

–

Глава 39

Этот ответ пришел через Милану.

Точнее, через то, что она наконец решилась передать еще один архив.

До этого у нее были отдельные документы, переписки, голосовые.

Теперь – полноценная папка, которую она когда-то случайно сохранила с ноутбука Гордея, когда он просил “просто перекинуть на почту”.

Там было больше, чем мы ожидали.

Не прямое признание в преступлениях, конечно.

Гордей был не идиот.

Но связки, суммы, цепочки, фамилии, встречи, контакты, которые делали его положение уже не просто уязвимым, а системно опасным.

Мы смотрели это у Ирины Михайловны втроем:

я,

Милана,

и она.

Когда юристка подняла глаза от последних страниц, в комнате стало очень тихо.

– Если это ляжет в нужные руки и не пропадет по дороге, – сказала она, – Волкову станет очень плохо.

Милана бледнела на глазах.

– А нам?

Ирина Михайловна не соврала:

– Вам тоже станет опаснее. На какое-то время.

Я посмотрела на Милану.

Она держала руки сцепленными так крепко, что побелели костяшки.

– Если ты сейчас отступишь, он все равно не отпустит тебя красиво, – сказала я.

Она кивнула.

Почти сразу.

– Я знаю.

– Тогда?

Милана подняла голову.

И впервые за все время в ней было что-то не только испуганное.

Твердое.

– Тогда пусть лучше он боится тоже.

После этих слов мне захотелось подойти и обнять ее.

Не как подругу.

Не как сестру.

А как женщину, которая наконец дошла до своей точки “хватит”.

Но я не подошла.

Между нами все равно оставались кровь, роддом, Гордей, сын и все остальное.

Некоторые близости не лечатся обниманием.

Они просто существуют как факт общего пепла.

Вечером, когда я уже ехала домой, позвонил Илья.

– Готовы? – спросил он.

– К чему?

– К тому, что после этого мы уже не просто жены и любовницы под одним уродом. Мы официально лезем в его нутро.

Я смотрела на дорогу, на серую ленту мокрого асфальта, на лесополосу по краям и вдруг очень ясно поняла:

да.

Именно это и происходит.

– Да, – сказала я. – Готова.

– Не боишься?

Я усмехнулась.

– Боюсь. Но уже не за то, что останусь без него.

Теперь – только за цену.

Пауза.

Потом его голос стал мягче:

– Цена все равно уже платится. Вопрос, заплатишь ли ты ее просто так или за выход.

Вот за что я, возможно, и полюбила его – не тогда, когда поняла это, а потом, оглядываясь назад.

За способность говорить о самом страшном без ложной надежды и без лишней жестокости.

Только по делу.

Но по живому.

–

Глава 40

Обыски у Гордея прошли в пятницу утром.

Громко не в медиа.

Громко внутри системы.

Сначала мне написала Инесса.

Длинное, рваное сообщение без привычного благородства:

Ты довольна? Ты вообще понимаешь, что устроила? В дом пришли люди, мать в слезах, Гордей с утра в бешенстве, это уже не развод, это подлость!

Я прочитала и даже не усмехнулась.

Слишком устала от их семейной привычки называть подлостью любую ситуацию, где мужчина впервые не успевает стереть следы за собой.

Следом позвонила мать.

– У него дома обыск, – сказала она. – У матери тоже.

– Понеслось.

Я стояла у плиты, жарила оладьи Поле, и на секунду меня качнуло от абсурда:

масло шипит,

ребенок в комнате ищет фломастеры,

а на другом конце города рушится выстроенная годами волчья нора.

– Девочки ничего не знают? – спросила я.

– Пока нет. И не надо.

Правильно.

Потом позвонил Илья.

Голос сухой, собранный, без торжества.

– У него серьезно.

– Настолько?

– Настолько, что сегодня лучше не выходите лишний раз. И никого к себе не пускайте, кроме заранее согласованных.

– Он сорвется?

Пауза.

Короткая.

– Вероятно.

Я выключила плиту и села на табурет.

Руки вдруг стали ватными.

– Илья...

– Да?

– Если он приедет?

– Не открывайте.

– И сразу мне.

Но Гордей не приехал.

Он позвонил вечером.

Я ответила.

Потому что знала: теперь каждый разговор – уже документ не только о браке, но и о падении человека, который слишком долго считал себя недосягаемым.

– Ты решила, что можешь меня ломать? – спросил он без приветствия.

И вот впервые за все время его голос не был просто опасно спокойным.

В нем звенело.

Тонко.

Страшно.

Как натянутый металл.

– Я перестала тебя прикрывать, – ответила я.

– Через бабу и ее щенков ты полезла в мою работу?

Щенков.

Меня передернуло.

– Не смей так говорить о ребенке.

Он коротко рассмеялся.

Низко.

Безумно холодно.

– Ты серьезно? После всего ты мне про мораль читаешь?

– После всего я наконец вижу, кто ты.

– Нет, Влада. Ты сейчас видишь, как рушат то, на чем вы все жили. Ты, девочки, твоя мать, твой фонд, твой уют, твое большое правильное тело в красивых халатах – все это стояло на мне. И ты решила, что можешь отпилить опору и остаться чистой.

Слова вонзались точно.

Потому что в одном он был прав:

да, часть моей жизни стояла на его системе.

И именно это делало ее такой отравленной.

– Лучше стоять на земле, чем на тебе, – сказала я.

Он молчал секунду.

Потом очень тихо произнес:

– Я тебя уничтожу.

На этот раз без оберток.

Без “реальности”.

Без “осторожнее”.

Чисто.

И знаете что?

Это принесло мне почти облегчение.

Потому что наконец не было лжи.

– Поздно, Волк, – сказала я. – Я уже вышла живой из того, чем ты меня держал.

И сбросила вызов.

Только после этого у меня начали дрожать руки.

Но уже не как раньше.

Не от ужаса.

От адреналина перед боем, в котором обе стороны наконец перестали притворяться.

–

Глава 41

После угрозы Гордея я не спала почти двое суток.

Не потому, что ждала его под дверью.

Хотя и этого тоже.

А потому, что психика, видимо, решила: раз все теперь открыто, можно больше не держать остатки иллюзии и не экономить энергию на отрицание.

Я ходила по квартире ночью и слушала, как дышат девочки.

Проверяла замок.

Смотрела в глазок.

Снова проверяла телефоны.

Читала по десятому кругу юридические комментарии.

Пила воду.

Садилась.

Вставала.

Смотрела в окно.

В голове, как заведенное, крутилась одна и та же мысль:

Я тебя уничтожу.

Странно, но сильнее самой угрозы ранило не это.

А спокойное знание: он действительно верит, что имеет право так говорить матери своих дочерей.

Не в гневе.

Не сорвавшись.

А как человек, описывающий план.

На второй день вечером приехал Илья.

Без спроса.

Но, кажется, впервые за все это время я не ощетинилась от этого.

Потому что была уже слишком усталой, чтобы делать вид, будто все держу сама.

Он вошел, оглядел квартиру, увидел мои глаза и сказал:

– Ты спала часа три максимум.

– Какой ты проницательный.

– Лада.

Я опустилась на диван.

Просто потому, что стоять уже не хотелось даже из гордости.

– Я знаю, что надо быть сильной, – сказала я тихо. – Знаю, что у него сейчас горит, знаю, что нельзя ломаться, знаю, что девочки смотрят... я все это знаю. Но я, кажется, уже физически больше не могу быть такой собранной.

Илья сел напротив.

Не рядом.

Напротив.

На расстоянии, где еще остается моя личная территория.

– Тогда не будь, – сказал он.

Я посмотрела на него почти зло.

– Это прекрасный совет для женщины, которой угрожает бывший муж с криминальным хвостом.

– Я не про капитуляцию. Я про то, что ты не обязана еще и внутри себя маршировать строем.

Фраза была настолько неожиданно мягкой, что у меня защипало глаза.

– Я боюсь, – призналась я.

Впервые так прямо.

Не Милане.

Не матери.

Не себе в зеркале.

Ему.

Он кивнул.

– Нормально.

– Нет. Не нормально. Я устала бояться так, чтобы это не видели дети. Устала просчитывать, где он ударит. Устала проверять, заперта ли дверь. Устала думать о том, как не дать дочерям впитать его как норму. Устала...

Голос сорвался.

И вот тут я все-таки расплакалась.

Не как в роддоме.

Не как после Миры.

Глубже.

Тише.

Хуже.

Илья не перебивал.

Не бросался утешать.

Ждал, пока это выйдет из меня не как истерика, а как яд.

Когда я чуть успокоилась, он сказал:

– Послушай внимательно. Страх не делает тебя слабой. Он делает тебя человеком в реальной угрозе. Слабой делает только одно – если ты начнешь принимать его правила внутри себя как норму.

Я смотрела на него сквозь слезы.

– А если он все равно сильнее?

– Он сильнее во многом.

– Но уже не во всем.

– Например?

Илья подался вперед.

Очень чуть-чуть.

– Например, он больше не определяет, как ты видишь себя.

Фраза прошла по мне дрожью.

Потому что это и было самое страшное поле битвы.

Не дом.

Не деньги.

Не суды.

А мой собственный взгляд на себя после него.

Я вытерла лицо ладонью.

– Ты правда думаешь, что я уже вышла из этого?

– Нет, – честно сказал он. – Но ты уже перестала считать его меркой.

И именно это, наверное, было правдой, которую мне нужно было услышать в ту ночь больше всего.

–

Глава 42

Весна пришла резко.

Без нежности.

Без постепенного света.

Просто в один день снег стал грязной водой, воздух – сырой землей, и город вдруг начал пахнуть не зимой, а началом.

С Гордеем так не получилось.

Он не рухнул сразу.

Не сел.

Не исчез из новостей и коридоров власти.

Но что-то в нем уже треснуло.

Я видела это даже по редким встречам в суде, по общению через юристов, по напряженному молчанию его людей.

Система еще держала его.

Но уже не так непоколебимо.

У Миланы появился официальный порядок общения:

только под контролем,

только в определенные часы,

никаких вывозов.

Это была не победа.

Скорее – отвоеванный коридор.

Фонд мой медленно приходил в себя через других доноров.

Не весь.

Не так, как раньше.

Но приходил.

И я впервые по-настоящему задумалась о том, что, возможно, не вернусь в роддом никогда.

Не потому, что не люблю работу.

А потому, что слишком много там теперь чужой грязи вшито в стены.

Однажды вечером мы с Даниилом сидели в том лесном доме.

Уже не первый раз.

И уже не так настороженно.

После всего, через что мы прошли, он не пытался ускорять.

А я не делала вид, что между нами ничего нет.

Мы ели пиццу из коробки, пили вино из обычных стаканов, потому что бокалы еще не привезли, и слушали, как по крыше идет дождь.

– Хочешь смешную правду? – спросила я.

– Давай.

– Я до сих пор иногда жду, что ты в какой-то момент начнешь говорить со мной так, как говорил Гордей. Мягко сверху. Будто лучше знаешь, как мне правильно жить.

Даниил долго молчал.

– И что ты будешь делать, если начну?

Я посмотрела на него.

– Уйду.

Он кивнул.

Очень спокойно.

– Правильно.

– И тебя это не бесит?

– Бесит, – сказал он честно. – Но я понимаю, откуда это у тебя.

Вот именно так.

Не “я не такой”.

Не “ты можешь мне доверять”.

А просто: понимаю, откуда это.

И, кажется, в этом и была его особая мужская зрелость.

Не просить авансом веры.

Позже, когда мы уже стояли у окна в темноте, он обнял меня со спины.

Не с жадностью.

Не как право.

Как дом, в который тебя не вталкивают, а пускают.

Я оперлась затылком о его плечо и вдруг очень ясно почувствовала свое тело.

Большую грудь.

Живот.

Талию, которой давно не было в юной форме.

Мягкость.

Тяжесть.

Тепло.

Все то, что столько лет было для меня одновременно стыдом, мужским удовольствием, материнской функцией и предметом нападения.

– О чем думаешь? – спросил он у моего виска.

– О том, как странно.

– Что мое тело пережило троих детей, Гордея, работу, страх, а я только сейчас начинаю жить в нем без ненависти.

Он помолчал.

Потом сказал тихо:

– Это не странно.

– Это поздно, но правильно.

Я повернулась к нему лицом.

И именно тогда впервые сама поцеловала его без внутренней оговорки, что “это пока просто тепло”.

Нет.

Это было уже больше.

Не спасение.

Не замена.

Не облегчение.

Выбор.

–

Глава 43

Последний удар Гордей нанес не мне.

Мире.

И именно это, пожалуй, стало его финальной моральной точкой невозврата в моих глазах.

Он встретил старшую дочь после школы.

По графику имел право видеть девочек только в согласованные часы, но Мира вышла раньше с факультатива, и он, видимо, караулил.

Не кричал.

Не хватал.

Не нарушал ничего так, чтобы можно было сразу бить в колокол.

Просто подошел.

Отец.

К дочери.

И сказал ей, как она потом, бледная, пересказывала мне вечером:

– Твоя мать сейчас связалась с опасными людьми. И если с ней что-то случится, это будет на ней. Не на мне. Запомни это.

Когда Мира произнесла эти слова, сидя на моей кухне с чашкой чая, у меня внутри не осталось уже ничего человечески мягкого по отношению к Гордею.

Вообще.

Он использовал старшую дочь как провод боли.

Как провод вины.

Как место, через которое можно отравить меня даже без прямого контакта.

– Что ты ему ответила? – спросила я.

Мира смотрела в стол.

– Что если с тобой что-то случится, я расскажу всем, что это он.

Потом ушла.

У меня защипало глаза.

Не от слез уже.

От ярости и какой-то горькой гордости одновременно.

Моя девочка.

Слишком рано.

Слишком жестко.

Но не согнулась.

Я позвонила Олегу Викторовичу сразу.

Потом Илье.

Потом – впервые сама – Гордею.

Он ответил не сразу.

– Да?

– Ты разговаривал с Мирой сегодня после школы.

– Имею право.

– Не о том, о чем ты с ней говорил.

– А откуда ты знаешь, о чем я с ней говорил?

– Не смей.

Пауза.

Потом знакомое, почти ленивое:

– Ты опять все драматизируешь.

И вот в этот момент что-то во мне вдруг стало абсолютно тихим.

Как бывает перед тем, как рвется последняя нить.

– Нет, – сказала я. – Это ты последние месяцы делаешь все, чтобы я увидела тебя до дна. И поздравляю. Получилось.

Он молчал.

А я продолжила:

– Ты не мужчина, у которого была любовница и сын.

Ты человек, который полез в головы собственных дочерей, потому что у него сыпется мир.

И теперь я тебя не просто ненавижу.

Я тебя презираю.

Он очень тихо выдохнул.

– Полегчало?

– Да.

И в этот раз это была правда.

Я отключилась и посмотрела на Миру.

– Послушай меня.

– То, что он сказал, – это его страх, не твоя ноша. Не бери.

Она кивнула.

Потом вдруг встала, обошла стол и обняла меня так крепко, как не обнимала, кажется, уже пару лет.

– Он меня больше не пугает так, как раньше, – шепнула она. – Он просто противный теперь.

И я поняла:

вот он, настоящий перелом.

Не суд.

Не проверки.

Не уголовные хвосты.

А то, что собственная дочь перестала видеть в нем высшего мужчину.

Он стал просто человеком.

Плохим.

Грязным.

Ограниченным.

А значит – не богом.

–

Глава 44

Дело Гордея не закончилось громкой посадкой в финале весны.

Жизнь вообще редко дарит такие чистые драматические точки.

Нет.

Все было сложнее.

Реальнее.

Медленнее.

Часть людей его сдали.

Часть от него отступила.

Часть еще цеплялась за его силу.

Его не уничтожили мгновенно.

Но уровень неприкосновенности рухнул.

Это чувствовалось во всем:

в звонках,

в тоне газет,

в том, как даже свекровь вдруг перестала присылать длинные нравоучительные сообщения и ограничилась сухими требованиями “не настраивать детей”.

Сам Гордей стал тише.

Не мягче.

Тише.

Иногда такие мужчины опаснее именно в тишине.

Но я уже научилась не путать тишину с властью.

Иногда это просто пауза между потерянными опорами.

Мы встретились последний раз по-настоящему летом.

В суде по одному из этапов детского порядка.

Он выглядел старше.

Тяжелее.

Будто весь последний год лег ему не на лицо даже, а на позвоночник.

Не сломал.

Но нагрузил.

– Ты довольна? – спросил он на выходе из зала.

Почти то же, что когда-то после развода.

Только без прежней бронзы в голосе.

Я посмотрела на него.

Долго.

Спокойно.

– Нет, – ответила. – Мне до сих пор жаль, что девочки получили такого отца.

Он дернулся, как от удара.

Едва заметно.

Но я увидела.

– А тебя? – спросил он после паузы. – Тебе меня не жаль?

Я даже не сразу поняла вопрос.

Потом поняла.

И в этом было что-то почти страшное:

мужчина, годами бывший центром пространства, впервые спрашивал не о власти, а о жалости.

– Нет, Гордей, – сказала я честно. – Потому что ты слишком многое сделал сам, прежде чем мир начал делать это с тобой.

Он опустил глаза.

На секунду.

Потом снова поднял.

– Я все равно тебя любил.

Вот так.

Под конец.

Когда уже поздно.

Когда слово “любил” не лечит, а только обнажает, насколько уродливо можно было исказить любовь внутри такой природы.

– Нет, – ответила я тихо. – Ты любил, как владеют. Это не одно и то же.

И ушла.

На этот раз без дрожи.

Без отката.

Без ночного проигрывания разговора в голове.

Просто ушла.

–