Текст книги "Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)"

Автор книги: Елена Соболь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Глава 7

Гордей начал с денег.

Не потому, что любил деньги больше всего.

А потому, что понимал: для женщины, прожившей годы в системе его ресурса, финансовый удар – это не просто вопрос карт и счетов.

Это вопрос реальности.

Воздуха.

Степени свободы.

Первая карта не прошла в аптеке.

Я стояла с коробками антибиотиков для Таси, которая накануне умудрилась свалиться с температурой, и слушала, как фармацевт уже в третий раз говорит:

– Извините, отказ банка.

У меня было достаточно наличных в сумке.

Я купила лекарства.

Но пальцы дрожали так, что купюры мялись и липли к ладоням.

В машине я проверила приложение.

Ограничение доступа.

Проверка безопасности.

Свяжитесь с держателем основного договора.

Держателем основного договора, конечно, был не брак.

Не семья.

Не “мы”.

Гордей.

Я позвонила ему сразу.

– Да, – ответил он после второго гудка.

– Ты перекрыл карты.

Не вопрос.

Факт.

– Временно ограничил расходный контур.

Я даже глаза закрыла от отвращения.

– Гордей, ты слышишь, как ты разговариваешь?

– А ты слышишь, как живешь последнюю неделю? Как будто решила устроить публичную казнь, а я должен это финансировать.

– Это наши деньги.

– Нет, Влада. Теперь уже нет “наших” в том формате, как раньше.

Чисто.

Честно.

Ударно.

– Значит, ты решил наказывать меня через детей? – спросила я.

– Не драматизируй. На детей будут средства. В полном объеме.

– А на меня?

Пауза.

Потом очень спокойно:

– На тебя – в необходимом.

Необходимом.

Как на сотрудницу, переведенную на урезанное содержание.

Как на бывшую, которую можно воспитывать бюджетом.

– Ты мразь, – сказала я.

Он выдохнул.

Почти устало.

– А ты все еще женщина, которая не понимает, где заканчивается эмоция и начинается математика.

Я сбросила вызов.

Сразу.

Потому что еще секунда – и меня бы вывернуло прямо в салоне.

Следом пришло сообщение от его сестры Инессы.

Ладочка, не усугубляй. Мужчины ошибаются, но только умная женщина умеет не делать из ошибки катастрофу для детей. Если что, можем поговорить.

Я прочитала его и впервые за все это время с наслаждением заблокировала человека.

Через час приехала свекровь.

Без предупреждения.

С пакетом “домашнего бульона для Таси”.

Сочувствующая.

Ровная.

Как будто мы все еще живем в мире, где возможно ее визит объяснить заботой о внучке, а не желанием дожать меня на еще одном фронте.

Я впустила ее только потому, что девочки были дома и не хотела сцены на крыльце.

Пока Тася спала, а Поля рисовала на полу, Белла Аркадьевна сидела на моей кухне и говорила тем своим медленно-ядовитым голосом, от которого не защитит ни один плед.

– Ты всегда была слишком эмоциональна для жизни с мужчиной его уровня.

– А вы всегда были слишком хорошо воспитаны, чтобы называть подлость подлостью, – ответила я.

Она отпила чай.

– Влада, тебе почти сорок. У тебя трое детей. Ты действительно думаешь, что сейчас лучшее время разносить семью в пыль?

Я посмотрела на нее.

– Мне тридцать девять. Не “почти сорок”. И давайте без этого тона, будто я просроченный товар.

На секунду в ее глазах мелькнуло удовлетворение.

Она попала.

Специально.

И знала это.

– Я говорю о реальности.

– Нет. Вы говорите о рынке. Очень по-вашему.

– По-моему – женщина должна уметь быть мудрее.

– То есть терпеть?

– То есть видеть дальше собственного унижения.

Я медленно поставила чашку на стол.

– А вы, Белла Аркадьевна, видите дальше собственного сына хоть что-нибудь?

Тишина.

Плотная.

Грязная.

Потом она произнесла:

– Гордей не уйдет от детей.

– Это вы сейчас пугаете или обещаете?

– Я предупреждаю. Не доводи до того, чтобы он начал защищать свое.

Вот здесь я впервые по-настоящему услышала эту формулировку в устах еще одного члена их семьи:

свое.

Не “дочерей”.

Не “семью”.

Не “отношения”.

Свое.

Вот чем мы для них были.

Женщины.

Дети.

Дом.

Репутация.

Наследники.

Имущество, наделенное лицом.

Я встала.

– Уходите.

Она подняла брови.

– Что?

– Из моего дома. Уходите.

– Ты не в том положении...

– Вон.

Голос мой звучал тихо, но Поля, даже сидя на полу, подняла голову.

Белла Аркадьевна это увидела тоже.

И поняла, что спектакль приличий на сегодня окончен.

Она встала, надела пальто и уже в дверях сказала:

– Ты слишком гордая для женщины в твоем положении.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– А ваш сын слишком привык, что женщины в любом положении остаются удобными.

После ее ухода Поля подошла ко мне с рисунком.

На нем были дом, четыре девочки и большой серый зверь рядом.

– Это кто? – спросила я, пытаясь улыбнуться.

– Волк, – серьезно сказала она. – Но не страшный. Просто большой.

У меня что-то оборвалось внутри с новой силой.

Потому что дети все чувствуют.

Даже если ты молчишь.

Даже если не знаешь, как говорить.

И, может быть, особенно – тогда.

–

Глава 8

Милана написала мне через неделю.

Номер был незнакомый.

Сообщение – короткое.

Это Милана. Простите. Нам надо поговорить.

Я смотрела на экран так долго, что буквы начали расплываться.

Почти не сомневалась, что Гордей использует ее для очередного захода.

Почти.

Но все же что-то в этой сухости, в отсутствии жалостливых слов, смайлов, оправданий заставило меня не удалить сообщение сразу.

Зачем? – написала я.

Ответ пришел не сразу.

Потому что он врет нам обеим. И потому что я боюсь.

Боюсь.

Вот это слово зацепило.

Не потому, что мне стало ее жалко.

А потому, что Гордей был не тем мужчиной, рядом с которым слово “боюсь” звучит случайно.

Мы встретились в маленькой кофейне возле частной детской клиники.

Нейтральное место.

Шумное.

С детскими колясками, мамами, ноутбуками и запахом молока, кофе и ванили.

Место, где никто не замечает чужие лица, если они не орут.

Милана пришла с ребенком.

Мальчик спал в переноске.

Я старалась на него не смотреть.

Но младенцы обладают почти физической силой притяжения, и взгляд все равно соскальзывал: крошечный нос, сжатые губы, темный пушок на голове.

Сын Гордея.

Меня это по-прежнему резало.

Милана села напротив.

Без макияжа она выглядела моложе.

И хуже.

Постродовая бледность, круги под глазами, волосы собраны кое-как. Вся дорогая девочковая гладкость, которую я заметила в приемном покое, ушла. Осталась женщина с трясущимися руками и слишком взрослым страхом в глазах.

– Спасибо, что пришли, – сказала она.

– Не благодарите.

Она кивнула.

Будто и не ждала тепла.

– Я знаю, вы меня ненавидите.

– Это не новость.

– И вы правы.

Я молчала.

Потому что не хотела облегчать ей задачу прощения ни каплей лишней человечности.

Милана опустила взгляд на сына.

– Я думала, у вас все давно мертво, – сказала она тихо. – Так он говорил.

Я коротко усмехнулась.

– А ты, конечно, особенная.

Она сжала пальцы.

– Да. Я так думала.

– И что теперь?

Милана подняла глаза.

– Теперь я поняла, что, возможно, тоже просто была функцией.

Слово прозвучало так неожиданно трезво, что я даже замерла.

– Какой функцией?

Она криво усмехнулась.

Без юмора.

– Молодой.

Удобной.

Плодородной.

Без официальных прав.

Без права на претензии.

Без прошлого, которое он обязан уважать.

Я смотрела на нее и чувствовала странную, неприятную смесь чувств.

Злость.

Горечь.

Отвращение.

И что-то еще – узнавание.

Потому что разница между нами, возможно, была меньше, чем мне хотелось.

Меня сделали законной.

Ее – тайной.

Но в центре обеих ролей был один и тот же мужской принцип:

женщина должна вписаться в нужный формат.

– Почему ты боишься? – спросила я.

Милана оглянулась по сторонам.

Даже в этом кафе.

Даже среди детских стульчиков и пенки на капучино.

– Потому что он уже решает, где мне жить, с кем мне ездить, какие врачи у ребенка, кто будет рядом, как оформлять документы.

– И?

– И это подается как забота. Но... – она запнулась. – Влада Сергеевна, я смотрю на него с ребенком и понимаю, что если однажды я не соглашусь на что-то серьезное, он просто перестанет считать меня матерью, а будет считать преградой.

У меня по спине прошел холодок.

Потому что это было именно тем, что я уже подозревала в Гордее как в типе мужчин:

они умеют любить детей так, что в этой любви очень быстро исчезает мать, если она мешает.

– Он присылал ко мне свою мать, – сказала я.

Милана горько усмехнулась.

– Ко мне тоже.

– И?

– Она сказала, что я должна быть благодарной. Что не каждая девочка получает такого отца своему ребенку. Что я должна “не капризничать”, если хочу сыну хорошую жизнь.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот и все.

Система работает одинаково быстро.

Легализация началась.

– У тебя есть родители? – спросила я.

Милана кивнула.

– Мама. Папа умер три года назад. И брат.

– Они знают?

– Мама – частично. Она в шоке. У нее давление, она плачет, просит меня “не лезть против такого человека”. А брат... – Милана впервые за весь разговор чуть оживилась. – Брат хочет его убить.

Я неожиданно даже почти улыбнулась.

– Уже люблю твоего брата.

Она слабо, уставше улыбнулась в ответ.

– Его зовут Даниил. Он старше меня на десять лет. Строит загородные дома. Мы с ним разные, но... – голос дрогнул, – он один сейчас говорит, что если меня кто-то тронет, он сам ляжет, но его не подпустит.

Даниил.

Имя мелькнуло и ушло.

Тогда я еще не знала, насколько глубоко оно потом войдет в мою жизнь.

– Хорошо, что у тебя есть брат, – сказала я.

Милана опустила глаза.

– А у вас есть кто-то?

Я усмехнулась.

Горько.

– Пока – только юрист и злость.

Она долго молчала.

Потом произнесла очень тихо:

– Он хотел сына давно.

Я подняла на нее глаза.

– Я знаю.

– Нет. Я не так сказала. Я имею в виду... он говорил об этом не как о ребенке вообще. А как о чем-то, что должно у него быть обязательно. Как о продолжении. Как о доказательстве.

Я почувствовала, как у меня внутри медленно начинает собираться что-то совсем новое.

Не просто боль жены.

Не просто ревность.

А холодное понимание масштаба мужской идеи, в которую мы обе вляпались.

Это был не роман.

Не любовь.

Не даже просто измена.

Это была концепция наследника.

И сын оказался не случайной бедой.

А реализацией его внутренней потребности.

Мне стало дурно.

– Ты специально беременела? – спросила я вдруг.

Милана резко вскинула голову.

– Нет.

– Но обрадовалась, когда узнала, что мальчик.

Молчание.

– Да, – сказала она наконец.

Я кивнула.

Потому что это было честно.

И потому что именно честность в таких местах ранит сильнее всего.

–

Глава 9

Первые открытые удары по детям Гордей начал наносить через школу.

Не через похищение – до него было еще далеко.

Гораздо умнее.

Через заботу.

Школьный психолог внезапно заинтересовался Тасей.

Классный руководитель Миры позвонила и очень осторожно спросила, все ли у нас в порядке дома, потому что девочка стала “излишне напряженной”.

У Поли воспитательница балета вдруг заговорила о том, что ребенку нужен “стабильный эмоциональный фон”.

Стабильный эмоциональный фон.

Никто не говорил это с плохим лицом.

Именно потому было страшнее.

Система всегда входит в жизнь женщины через вежливые двери.

Я поехала в школу сама.

Директор, ухоженная женщина с тихим голосом, усадила меня в кабинет и начала очень издалека:

сложный возраст,

непростые семейные периоды,

важно не травмировать детей конфликтом взрослых.

Я слушала.

Потом спросила:

– Кто дал вам понять, что проблема во мне?

Она растерялась.

Плохо.

Но достаточно деликатно, чтобы не назвать источник.

– Нам сообщили, что между родителями идет острый конфликт и вы в последнее время... эмоционально реагируете.

Эмоционально реагирую.

Удивительно, как легко даже образованным женщинам подхватывать мужскую лексику обесценивания, если она пришла в красивой упаковке.

– Остро реагирую на измену мужа и рождение у него внебрачного сына? – уточнила я.

Директор побледнела.

Таких прямых слов она, очевидно, не ждала.

– Простите?

– Давайте говорить точно. Это помогает не заблудиться.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

– Хорошо.

И мы поговорили точно.

Я впервые в своей жизни без стыда, без желания смягчить картинку, без внутреннего “надо же как-то сохранить лицо” проговорила вслух то, что происходило.

Когда я вышла из школы, мне было почти физически легче.

Не потому, что проблема решилась.

А потому, что я перестала помогать Гордею прикрывать ее приличием.

Вечером он позвонил.

– Ты зачем была у директора? – спросил без приветствия.

– Потому что в отличие от тебя я предпочитаю сама формулировать свою жизнь.

– Ты устраиваешь детям ад.

– Нет. Ад им устраиваешь ты, когда влез в него с сыном, ложью и попыткой представить меня неадекватной.

– Я не представляю тебя неадекватной. Ты сама прекрасно справляешься.

Я даже зажмурилась на секунду.

– Браво.

– Это не шутка, Влада.

– А что это? Забота?

Он молчал.

Потом сказал очень тихо:

– Не вынуждай меня делать резкие шаги.

По позвоночнику прошел холод.

– Например?

– Например, я начну защищать девочек от этого бардака официально.

Вот оно.

Прямо.

Наконец.

– Ты угрожаешь мне детьми? – спросила я.

– Я предупреждаю.

– Нет, Гордей. Ты именно угрожаешь.

– Я отец.

– А я мать.

– И что?

Я замолчала.

На секунду.

Потому что этот его “и что?” был страшнее ора.

В нем жила вся его философия:

материнство для женщины – обязанность.

Отцовство для мужчины – право.

– И то, – сказала я очень тихо, – что я больше не перепутаю твое право с моей любовью.

Он сбросил вызов.

А я впервые после этого разговора не заплакала.

Только села на край кровати Полины, пока она спала, и долго смотрела на ее теплое круглое лицо.

Если ради того, чтобы защитить дочерей от Гордея Волкова, мне придется стать холоднее, умнее и злее, чем я была всю жизнь, – значит, так тому и быть.

–

Глава 10

Даниила Воронцова я увидела впервые у подъезда Миланиной матери.

Это случилось через две недели после нашей встречи в кафе.

Милана написала сама:

Мама плохо. Брат забрал меня к ней. Если сможете, приезжайте. Он снова давит.

Я не собиралась ехать.

Правда.

Это уже выглядело почти безумием даже в моих собственных глазах – жена заммэра города едет к любовнице мужа, чтобы обсуждать, как защитить ее от этого же мужа.

Но логика давно перестала быть простой.

А Гордей уже настолько глубоко полез во все наши жизни, что границы “мое – не мое” начали перестраиваться по другому принципу:

кто сейчас против него – тот уже часть поля.

Дом был старый, добротный, кирпичный, на тихой улице у частного сектора.

Я вышла из машины и сразу увидела мужчину у ворот.

Высокий.

Широкоплечий.

В черной куртке.

Лет под сорок.

Сильные руки рабочего человека, а не офисного.

Лицо усталое, резкое, с тем особенным мужским спокойствием, которое бывает у тех, кто давно научился отвечать не словами.

Он сразу понял, кто я.

По тому, как его взгляд прошел по мне – без вежливости, без узнавания светской жены, без мужского восхищения. Просто оценка: эта и есть.

– Влада? – спросил он.

– Да.

– Я Даниил. Брат Миланы.

Вот так.

Без “очень приятно”.

Без смягчающих интонаций.

Я кивнула.

– Она внутри?

– Да. Но сначала я хочу понять, зачем вы тут.

Прекрасно.

Я посмотрела на него внимательнее.

Темные волосы, тронутые у висков сединой. Сильная шея. Лицо человека, который умеет строить руками и не терпит дешевого вранья. Красивый? Да. Но не глянцево. Надежно. Грубо. По-мужски.

И сейчас – очень злой.

– Понимаю, – сказала я. – Я бы на вашем месте тоже сначала захотела понять.

Он скрестил руки на груди.

– А я и хочу.

– Милане угрожает Гордей. Мне тоже. Наши интересы здесь совпали.

– И это все?

Я усмехнулась.

Коротко.

– Вам длинную версию? Вашу сестру я принимала в родах. А потом увидела у ее койки своего мужа с сыном на руках.

Впервые что-то дрогнуло в его лице.

Не жалость.

Не мягкость.

Скорее уважение к масштабу удара, который я все еще держала на ногах.

– Ясно, – сказал он.

– Нет, – ответила я. – Не ясно. Но достаточно, чтобы не мериться сейчас женской и мужской гордостью у ворот.

Даниил смотрел еще секунду.

Потом отошел в сторону.

– Заходите.

Внутри пахло валерианой, супом и старым домом.

Мама Миланы лежала в комнате – я только краем глаза увидела полную женщину с бледным лицом и платком на голове.

Милана вышла в коридор с ребенком на руках и выглядела измотанной до прозрачности.

– Спасибо, что приехали, – сказала она.

Даниил, похоже, это услышал и снова нахмурился.

Ему явно не нравился сам факт, что его сестра благодарит меня, а не ненавидит.

И это было честно.

Мы говорили на кухне.

Милана – быстро, сбивчиво.

О том, что Гордей прислал человека с документами.

Что его мать снова была у мамы.

Что ей намекнули: если она “начнет выпендриваться”, сына оформят через систему так, что она потом будет только благодарить за участие.

Даниил молчал.

Но молчал очень тяжело.

– Почему вы не подаете сразу? – спросил он наконец.

Милана дернулась.

– Я подаю.

– Медленно.

– Дань...

– Медленно, Мила. А он не медленный.

Я наблюдала за ними и вдруг ясно увидела их семью:

отец умер, мать мягкая, тревожная, брат всю жизнь привык быть стеной.

И теперь, когда над сестрой навис такой мужчина, как Гордей, в Данииле проснулась не просто защита – почти животная готовность рвать.

Это было опасно.

Но понятно.

– Прямой силой вы проиграете, – сказала я.

Он повернулся ко мне.

– Спасибо. Очень воодушевляет.

– Это не для воодушевления. Это правда. Гордей не дерется на кулаках, если можно сломать через бумагу, врачей, опеку и деньги.

– Значит, надо ломать его так, чтобы он не успел перевести это в бумагу, – отрезал Даниил.

Милана побледнела.

– Ты не полезешь на него, понял? Не смей.

Он посмотрел на нее.

Потом на ребенка.

И что-то в его лице стало мягче.

На секунду.

– Я не идиот, Мила.

Но по голосу я поняла:

если Гордей тронет сестру всерьез, этот мужчина и правда сможет сделать очень многое, не думая о последствиях.

И в этот момент я впервые почувствовала, что Данил Воронцов – не просто брат любовницы моего мужа.

Он еще сыграет свою роль в этой истории.

Слишком много ярости.

Слишком много чести.

Слишком мало страха перед Волком.

И это могло стать как спасением, так и катастрофой.

–

Глава 11

Гордей ударил по дому в пятницу.

Я вернулась вечером после смены и сразу поняла, что что-то не так.

Охрана на въезде была другая.

Не та, что работала у нас последние три года.

Новые лица.

Новая манера смотреть.

Не с уважением к хозяйке дома.

С формальной корректностью к женщине, чьи полномочия уже поставлены под вопрос.

Один из них открыл шлагбаум.

Но без привычного “добрый вечер, Влада Сергеевна”.

Только кивок.

Сухой.

Пустой.

В животе неприятно сжалось.

Я вошла в дом и увидела коробки в холле.

Мои коробки.

Снятые с верхней гардеробной полки.

Из кладовой.

Часть моих архивов.

Фотоальбомы.

Папки.

Даже зимние вещи девочек.

Гордей стоял у лестницы и разговаривал с каким-то мужчиной в костюме.

По виду – юрист или управляющий.

Увидев меня, он отключился от разговора так же быстро, как переключаются только очень опасные люди.

– Это что? – спросила я.

– Технический вопрос, – ответил он.

Я медленно перевела взгляд на коробки.

– Технический вопрос?

– Дом переписывается в управление фонда семьи.

Я не сразу поняла смысл.

Потом поняла.

– Что?

– Формально он никогда не был оформлен на тебя или на нас как на семью. Ты знаешь это не хуже меня.

Да.

Знала.

Когда-то не придала значения.

Потому что “так безопаснее”.

Потому что “все мужья такого уровня так делают”.

Потому что “меньше налогов, меньше рисков, меньше лишних вопросов”.

Потому что жена заммэра, любящая мужа, очень легко называет его систему своей защитой.

– И ты решил вышвырнуть нас? – спросила я.

– Не драматизируй.

– О, правда? Это просто техническая ротация дома? Семейное обновление состава проживающих?

Юрист рядом очень вовремя сделал вид, что его нет.

Умные люди в таких ситуациях умеют превращаться в мебель.

– Ты переедешь в городскую квартиру, – сказал Гордей. – На первое время.

Я уставилась на него.

– Мы.

– Что?

– Не я. Мы. Я и девочки.

Он выдержал паузу.

– Девочки пока останутся здесь. Им удобнее.

Вот тут мир качнулся.

Не от неожиданности.

От чистоты удара.

Я подошла к нему вплотную.

– Ты в своем уме?

– Абсолютно.

– Ты серьезно решил отделить от меня детей через удобство?

– Я решил минимизировать стресс.

– Для кого? Для них? Или для себя, чтобы не возить дочерей между матерью и новым сыном?

В его глазах вспыхнуло что-то опасное.

– Не смей.

– А что, правда режет?

– Я сказал: не смей.

Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание.

Запах его кожи.

Его парфюм.

Все то, что столько лет было для меня сигналом дома.

Теперь – сигналом угрозы.

– Я никуда не уйду без детей, – сказала я.

– Значит, не упрямься.

– Это ты называешь упрямством?

– Я называю это твоей неспособностью перестать мерить все через собственную рану.

И тогда в холл выбежала Поля.

– Мам!

Она увидела коробки.

Новые лица.

Мое лицо.

Гордея.

Замерла.

За ней вышли старшие.

Тася сразу побледнела.

Мира остановилась на ступеньке и очень внимательно посмотрела на отца.

– Что происходит? – спросила она.

Гордей повернулся к дочерям мгновенно.

И я увидела, как меняется его лицо.

Как сдвигается маска.

Опасный мужчина исчезает.

Остается спокойный, собранный отец.

– Ничего страшного, – сказал он. – Просто взрослые решают бытовой вопрос.

Я почувствовала такой прилив ненависти, что на секунду даже заболели зубы.

Потому что вот он – его главный талант.

В одном теле держать одновременно чудовище для жены и норму для детей.

– Папа, почему вещи мамы здесь? – спросила Тася.

Гордей уже открыл рот.

И я поняла: сейчас он скажет что-нибудь гладкое, временное, удобное, что потом будет разъедать дочерям мозг, как кислота.

– Потому что ваш отец решил, что нам с вами будет “удобнее” жить отдельно, – сказала я раньше него.

– Влада, – тихо предупредил он.

– Нет, Гордей. Хватит.

Девочки смотрели на нас.

И в этот момент я вдруг поняла:

это и есть его настоящий расчет.

Не просто вышвырнуть.

А сделать все при них.

Так, чтобы я либо молчала и проглатывала, либо становилась “мамой, которая снова устраивает скандал”.

Я выпрямилась.

– Девочки, соберите самое важное. Сегодня мы уезжаем к бабушке.

Поля раскрыла рот.

Тася сразу задрожала губами.

Мира просто смотрела на отца.

– Поняла, – сказала она за всех.

Именно старшая пошла первой.

Не задавая больше вопросов.

Не споря.

С прямой спиной.

Гордей смотрел, как дочери поднимаются по лестнице, и я впервые увидела у него в лице что-то похожее на настоящую, живую ярость.

Не потому, что он потерял дом.

А потому, что потерял момент полного контроля над сценой.

– Ты только что настроила их против меня, – сказал он.

– Нет, – ответила я. – Ты только что сделал это сам.

–