Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 18:29

Текст книги "Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)"

Автор книги: Елена Соболь

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 18

Старшая дочь сорвалась первой.

Не Поля, хотя я боялась именно за нее.

Не Тася, хотя та все принимала слишком внутрь.

А Мира.

Это случилось в обычный вторник.

Самым бытовым, унизительным образом.

Я варила вечером макароны на новой маленькой кухне, Поля раскладывала куклам салфетки на полу, Тася сидела над математикой, а Мира пришла из школы позже обычного.

Бросила рюкзак в коридоре.

Сняла куртку.

Прошла мимо нас с белым лицом.

– Мира? – окликнула я.

Она обернулась.

И я сразу увидела – что-то случилось.

– Что? – спросила я.

Мира стояла посреди кухни, высокая, еще угловатая, с отцовской прямой линией плеч и моими глазами, в которых сейчас уже плескалось что-то острое, обжигающее.

– Мне сегодня сказали, что мой папа сделал сына с молодой любовницей, потому что мама слишком жирная и старая, – произнесла она очень ровно.

У меня мир сжался в точку.

Поля подняла голову от кукол.

Тася застыла с ручкой в руке.

Я поставила кастрюлю мимо конфорки и чудом не уронила.

– Кто? – спросила я.

– Какая разница? В школе. На лестнице. Две девочки из одиннадцатого. Они не знали, что я слышу.

Мой рот пересох мгновенно.

Не от унижения уже.

От желания кого-нибудь убить.

Мира вдруг шагнула к столу и смахнула со стола чашку.

Та разлетелась об пол.

Поля вскрикнула.

– Я ненавижу его! – закричала Мира.

И тут же, не дожидаясь ничьей реакции: – И тебя тоже иногда! За то, что ты столько лет делала вид, что у нас нормальная семья!

Вот это было уже по-настоящему.

Не обида.

Не подростковый драматизм.

Живая ярость ребенка, которого предали оба мира сразу.

Я могла бы одернуть.

Могла бы сказать “не смей”.

Могла бы влепить ей пощечину, как делали с нами иногда наши матери, когда не выдерживали чужой правды из уст детей.

Но я вдруг увидела в ней себя.

Не сегодняшнюю.

Ту молодую, которая когда-то тоже молчала о многом, потому что боялась пошатнуть красивую конструкцию семьи.

Я подошла к ней медленно.

Осколки хрустели под тапками.

– Имеешь право, – сказала я тихо.

Мира замерла.

– Что?

– Иметь право злиться и на него, и на меня. Но только давай злиться честно. Не в одиночку.

И в этот момент она сломалась.

Разревелась.

По-настоящему.

С хрипом, с детским задыханием, в которое подростки обычно не возвращаются, если их не довести до края.

Я обняла ее, большую уже, почти взрослую, и почувствовала, как она вцепилась в меня руками так, будто собиралась удержаться за последнюю стену.

Поля тоже начала плакать.

Тася – просто закрыла лицо ладонями.

Мы стояли посреди маленькой кухни втроем, потом вчетвером, среди разбитой чашки, сырого пара над кастрюлей и детских тетрадей, и я думала только об одном:

Гордей не просто изменил мне.

Он запустил яд в кровь моих дочерей.

В их женское взросление.

В их будущий взгляд на себя.

И именно за это я, возможно, никогда не прощу его до конца.

Даже если однажды смогу перестать жить этой войной ежедневно.

–

Глава 19

Через два дня после срыва Миры в квартиру пришла тетка Гордея.

Нина Павловна.

Старая семейная гадюка.

Та самая, что на всех свадьбах, похоронах и днях рождения говорила с видом патриарха, хотя по факту всю жизнь жила при чужих деньгах и чужой власти, компенсируя это правом резать женщин словами.

Я открыла дверь и уже по ее лицу поняла: сейчас будет грязь, упакованная в житейскую мудрость.

– Можно? – спросила она.

– Нельзя.

Она подняла брови.

– Я к девочкам.

– Тем более нельзя.

Нина Павловна усмехнулась краем рта.

– Ты совсем уже берега потеряла.

– Удивительно, как быстро люди из семьи Волкова начинают говорить о берегах, как только им перестают открывать ногой дверь.

Она, конечно, вошла бы, если бы я не стояла жестко.

Но я стояла.

– Влада, – сказала она тоном старшей родственницы, вынужденной говорить с дурой. – Я пришла не ругаться. Я пришла как женщина к женщине.

Я чуть не застонала.

Хуже этого захода только фраза “я тебе как мать скажу”.

– Тогда говорите быстро.

– Ты разрушаешь жизнь девочкам, – начала она. – Мужчины... да, бывают слабы. Бывают глупы. Но умная жена не вываливает все наружу, а собирает дом обратно.

Я посмотрела на нее и вдруг отчетливо вспомнила себя двадцатипятилетнюю.

Как на одной из семейных посиделок я слушала эту же тетку, рассуждающую о том, что “женщина должна сглаживать”.

Тогда мне казалось, что это просто поколенческое брюзжание.

Теперь я видела систему:

слабость мужчины всегда обслуживается жертвенностью женщины.

И называется мудростью.

– А если муж завел сына на стороне? – спросила я.

– Значит, ему чего-то не хватило.

Вот.

Все.

Прямо.

– Чего? – спросила я.

Она посмотрела на меня без тени стыда.

– Мужского продолжения. Женщина должна понимать такие вещи.

У меня даже смеха не осталось.

Только лед.

– Идите к черту.

– Не груби старшим.

– Вы сейчас говорите моим дочерям, что их недостаточно. И ждете вежливости?

Нина Павловна сжала губы.

– Я говорю, что мужчине нужен наследник.

– А женщине, видимо, нужен рот потише и ноги пошире?

Она сделала резкий вдох.

– Теперь понятно, почему он пошел налево.

Я шагнула вперед.

До нее.

Так близко, что она впервые за разговор чуть отшатнулась.

– Еще раз. Хоть слово. Про мой брак. Про мое тело. Про моих детей. И вы отсюда не уйдете с тем достоинством, на которое так рассчитываете.

В этот момент за моей спиной послышались шаги.

Мира.

Тася.

Они стояли в коридоре и слышали последние фразы.

Нина Павловна увидела их и моментально сменила лицо.

Вот так.

На ходу.

Старая, опытная волчица.

– Девочки, я же к вам приехала, – заулыбалась она.

Мира посмотрела на нее ледяно.

– Не надо.

– Что?

– Не надо делать вид, что вы нас любите. У вас это плохо получается.

Я едва не закрыла глаза от той взрослой боли, которая уже стояла в голосе дочери.

Нина Павловна вспыхнула.

– Вот до чего ты их довела, – бросила она мне.

Мира шагнула вперед сама.

– Нет, – сказала она. – Это вы все довели. Вы, папа и все, кто думает, что если родился мальчик, то девочки – это второй сорт.

Тетка открыла рот.

Закрыла.

И я впервые увидела, как женщину вроде нее можно выбить из позиции не силой, а правдой из уст ребенка.

Она ушла через минуту.

Гордо.

С прямой спиной.

Но проиграв.

А когда дверь закрылась, Мира вдруг побледнела и села прямо на пуфик в прихожей.

– Меня трясет, – сказала она.

Я присела перед ней.

– Знаю.

– Но я все равно рада.

И я поняла:

вот он, следующий этап.

Мои девочки начинают не только страдать.

Но и отвечать.

Это страшно.

Но, возможно, именно так и растет новая женская порода – не удобная для волков.

–

Глава 20

Даниил появился в моей жизни второй раз уже не как брат Миланы, а как мужчина, который привез шкаф.

Это звучит нелепо.

Но правда почти всегда смешнее пафоса.

После переезда к матери у нас катастрофически не хватало места. Девочки спали кто где, вещи жили в коробках, мои документы кочевали между столом, подоконником и старой тумбой. Я искала недорогую мебель для новой квартиры, куда мы должны были переехать через две недели, и Милана вдруг написала:

Даниил продает выставочный шкаф из дома-образца. Почти новый. Говорит, если вам надо – отдаст дешево.

Я сначала хотела отказаться.

Потом посмотрела на цены на рынке.

Потом на коробки с вещами.

Потом на свою карту.

И написала:

Пусть привозит.

Когда он приехал, у подъезда стояла большая грузовая машина с логотипом строительной фирмы.

Даниил сам вылез из кабины, в рабочей куртке, с морозом на висках и тем выражением лица, с которым мужчины обычно приезжают не продавать мебель, а делать дело.

– Куда ставить? – спросил он вместо приветствия.

– Для начала здравствуйте.

Он коротко кивнул.

– Здравствуйте.

Я невольно усмехнулась.

– На второй этаж. Но вы один его не поднимете.

– Подниму.

– У вас вечная аллергия на помощь?

Он посмотрел на меня.

Прямо.

Спокойно.

– У меня аллергия на женщин, которые слишком привыкли жить среди мужчин, обещающих все решить и потом ничего не несущих на руках.

Фраза была настолько неожиданной, что я даже замолчала.

Потом сказала:

– Это был красивый заход.

– Это был честный заход.

И, к сожалению, опять попал.

Мы поднимали шкаф вдвоем и с его напарником.

Лестница была узкая, я тяжело дышала, ругалась, мешалась под руками, но упрямо не отходила.

Даниил один раз только бросил через плечо:

– Влада, отойдите, я сам.

– Нет.

– Почему?

– Потому что мне тошно от мужчин, которые вежливо отодвигают женщин от их же тяжестей.

Он ничего не ответил.

Только переставил хват поудобнее.

Когда шкаф наконец встал на место в будущей детской, мы оба были вспотевшие и злые.

Я – от усилия.

Он – не знаю от чего.

Может, от меня.

Может, от жизни.

Может, просто от того, что мебель тяжелая.

На кухне мать налила нам чай.

Поля сразу прилипла к Даниилу с вопросами про грузовик.

Тася разглядывала фирменную нашивку на куртке.

Мира сидела молча, но наблюдала очень внимательно.

Мне было странно смотреть на него в этом домашнем свете.

Не у ворот.

Не в кухне Миланиной матери.

Не на фоне угроз.

А в обычной тесной кухне, где мужчина большого сложения сидит с кружкой, слушает Полины болтовню и не старается произвести впечатление.

– Милана сказала, вы строите дома за городом, – сказала я, чтобы разбить тишину.

– Да.

– И тот дом, куда Гордей хотел ее перевезти, тоже ваш объект?

Он кивнул.

– Один из.

– Красивый?

Даниил посмотрел на меня странно.

– Дом?

– Да.

– Очень.

– Тогда почему вы не дали сестре туда ехать?

Он поставил кружку.

– Потому что красивые клетки хуже всего заметны изнутри.

Я медленно выдохнула.

И снова это проклятое точное попадание.

Поля в этот момент потянула его за рукав:

– А вы настоящий строитель? С каской?

Он впервые за все время улыбнулся по-настоящему.

Небольшой, но живой улыбкой.

– Настоящий.

– А маме можете дом построить?

Я чуть не подавилась чаем.

Мать отвернулась к плите, скрывая лицо.

Мира опустила глаза, чтобы не рассмеяться.

А Тася с каменной серьезностью добавила:

– Только нормальный. Не как у папы.

Даниил посмотрел сначала на девочек, потом на меня.

И в его взгляде не было ни жалости, ни снисходительности.

Только очень мужская, тихая собранность, от которой вдруг стало странно тепло.

– Смогу, – сказал он Поле. – Если мама захочет.

И почему-то именно эта фраза – не “построю”, не “конечно”, а если мама захочет – задела меня сильнее, чем следовало.

Потому что в ней было то, чего мне не хватало так много лет:

оставленное право выбора.

–

Глава 21

Медиа-атака началась с анонимного телеграм-канала.

Не городского официального ресурса.

Не газеты.

Не статьи с фамилией.

С гнусной сливашки, где “инсайдеры администрации” любили поднимать полугрязь про депутатов, жен чиновников, тендеры и любовниц, не всегда добираясь до правды, но почти всегда цепляя достаточно, чтобы отравить воздух.

Заголовок был осторожный:

“У влиятельного городского чиновника семейный скандал? Говорят, супруга врача устроила разборки в роддоме и теперь имеет проблемы с психикой и работой.”

Я читала это в телефоне на кухне и чувствовала, как по телу идет не жар, а холод.

Без имени.

Без фамилии.

Но с такими деталями, что в нашем городе любой желающий сложит пазл за пять минут.

Дальше было еще хуже:

намеки на эмоциональную нестабильность,

на “избыточную ревность”,

на “сложности с контролем веса и поведения после третьих родов”,

на то, что “дети находятся в психологически тяжелой обстановке”.

Вот оно.

Он действительно запускал меня в публичное пространство как плохую мать и истеричку.

Не прямо.

Умно.

Сливом.

Так, чтобы потом отмыться было почти невозможнее, чем доказать авторство.

Я долго сидела неподвижно.

Пока Мира не положила руку на мой телефон и не забрала его.

– Не читай вслух, – сказала она.

Я подняла на нее глаза.

– Ты уже видела?

– Мне скинули.

Конечно.

Школа.

Чаты.

Суки.

Мир слишком быстро переваривает женскую катастрофу в развлечение.

– Прости, – сказала я вдруг.

Мира нахмурилась.

– За что?

– За то, что вам приходится жить в этом.

Она посмотрела так, что я снова увидела в ней не девочку, а будущую женщину.

Может быть, уже даже более трезвую, чем была я в ее возрасте.

– Это не ты сделала, – сказала она.

Простая фраза.

Но мне от нее захотелось плакать сильнее, чем от всего мерзкого текста в канале.

Я переслала публикацию Олегу Викторовичу.

Потом – Илье.

Да, после всей правды про него я все равно продолжала пересылать ему главное.

Это было новой формой честности: признавать, что доверие ранено, но функциональная опора все равно существует.

Олег Викторович отписался сухо:

Фиксируем. Не реагировать публично.

Илья позвонил.

– Вы это видели? – спросил сразу.

– Да.

– Не читайте комментарии.

– Уже поздно.

– Тогда не читайте дальше.

Я устало прикрыла глаза.

– Илья, иногда мне кажется, что вся моя жизнь сейчас состоит из указаний, что не делать, чтобы выжить.

– А вам больше нравится импровизация рядом с Волком?

Он специально использовал это имя так, как его называли свои.

Без почтения.

Без боязни.

И это почему-то чуть выпрямило мне спину.

– Нет, – сказала я.

– Тогда слушайте дальше. Публично молчим. Детям – минимальный доступ к этому дерьму. Я постараюсь выяснить, кто вбросил.

– Ты и правда можешь?

Пауза.

– Могу попытаться.

Я горько усмехнулась.

– У вас у всех очень любимое слово – попытаться.

– Потому что люди, которые обещают гарантии там, где идет грязная борьба, обычно врут.

Это была правда.

И именно поэтому я опять на него не злилась.

Хотя хотела.

Позже тем же вечером пришло сообщение от Гордея.

Интернет – грязное место. Ты должна понимать, что публичные скандалы туда быстро текут. Еще можно все свернуть.

Я смотрела на эти слова и думала:

вот до какой степени нужно быть испорченным, чтобы слить о матери своих детей грязь в полуподпольный канал, а потом прийти с видом мужчины, предлагающего ей спасение от интернета.

Я не ответила.

Потому что впервые поняла:

он уже не просто борется за контроль.

Он мстит за потерю власти надо мной.

–

Глава 22

В новую квартиру мы въехали в конце ноября.

Небольшая, трехкомнатная, на высоком этаже, с окнами во двор и кухней, где пятерым уже тесно, но пока можно жить. Рядом парк, школа в двадцати минутах, автобусная остановка, аптечный пункт, магазин, пекарня.

Ничего статусного.

Ничего роскошного.

Ничего, что хоть как-то напоминало жизнь с Гордеем.

И именно поэтому – почти рай.

Поля бегала по пустым комнатам и кричала, что здесь эхо как в замке.

Тася сразу выбирала, где будет учить уроки.

Мира попросила только одно – “чтобы у меня была дверь, которую можно закрывать”.

Я понимала это слишком хорошо.

Даниил приехал снова.

На этот раз со стеллажами, детской кроватью и какими-то полками, которые “случайно оказались лишними на объекте”.

Я не спрашивала, насколько случайно.

И он был достаточно умным, чтобы не делать из помощи широкого жеста.

Мы собирали мебель почти до ночи.

Мать командовала едой и коробками.

Поля крутилась под ногами.

Тася клеила бумажки на ящики.

Мира молча сортировала книги.

Даниил работал быстро, уверенно, без суеты.

В какой-то момент мы остались на кухне вдвоем – он закручивал ручку у шкафа, я раскладывала чашки.

За окном медленно падал снег.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что.

– Нет, правда.

Он поставил отвертку на стол.

– Я не делаю одолжение.

– А что тогда?

Он посмотрел на меня.

– Нормальную мужскую работу рядом с женщиной, которой и так слишком долго приходилось тащить все с перекошенным весом.

Я замерла.

Потому что это была не комплиментная чушь.

И не попытка залезть ко мне в сердце на фоне помощи.

Просто точное наблюдение.

– Осторожнее, – сказала я тихо. – Я сейчас плохо переношу мужчин, которые слишком хорошо видят.

Он чуть усмехнулся.

– А я плохо переношу мужчин, которые делают вид, что не видят.

Тишина между нами стала плотнее.

Опаснее.

Теплее.

Я отвернулась к окну.

Снежинки липли к стеклу и таяли.

– У тебя когда-нибудь была женщина вроде меня? – спросила я вдруг, сама не понимая, зачем.

Он не ответил сразу.

– В каком смысле “вроде тебя”?

Я сжала чашку в ладонях.

– Большая.

Взрослая.

С детьми.

С тяжелой историей.

Не девочка, на которую приятно смотреть на фоне новой мебели.

Даниил долго молчал.

Потом подошел чуть ближе.

Не вплотную.

Но ближе, чем было безопасно для моего спокойствия.

– У меня не было женщины, рядом с которой мне так ясно хотелось бы, чтобы она перестала уменьшать себя в собственных глазах, – сказал он.

Я медленно вдохнула.

Этого никто не должен был говорить мне на кухне в новой квартире, пока у меня еще не зажила даже грубая корка после Гордея.

Это было неправильно.

Слишком рано.

Слишком честно.

И от этого – еще опаснее.

– Не надо, – сказала я почти шепотом.

Он кивнул сразу.

– Хорошо.

И отошел.

Без давления.

Без попытки развить.

Без мужского “но я же вижу”.

Вот это и было самым страшным:

рядом с ним ничего не нужно было отбивать.

А я уже настолько привыкла жить в обороне, что отсутствие штурма само по себе почти ломало.

–

Глава 23

Первый по-настоящему грязный ход Гордей сделал под Новый год.

Он подал заявление в опеку.

Формально – “в целях защиты интересов детей на фоне тяжелого семейного конфликта”.

Фактически – чтобы зафиксировать меня как нестабильную мать, живущую в стесненных условиях, временно без работы, с признаками “психоэмоциональной перегрузки”.

Когда я прочитала формулировки, мне сначала стало физически трудно дышать.

Потом – очень спокойно.

Наверное, есть какой-то предел страха, за которым он перестает парализовать и становится просто еще одной задачей на столе.

– Ну что ж, – сказала я вслух, дочитав до конца. – Значит, опека.

Мать отняла у меня бумаги, быстро пробежала глазами и только усмехнулась.

– Сволочь грамотная.

– Да.

– Бить будет не по детям. По тебе как по матери.

– Знаю.

И именно тогда в дверь позвонили.

Я даже не вздрогнула.

Слишком символично.

На пороге стояли двое:

женщина из органов опеки и молодой мужчина с папкой.

Предельно вежливые.

Предельно нейтральные.

Предельно официальные.

– Мы по заявлению...

– Проходите, – сказала я.

Их явно выбило из ритма то, что я не растерялась, не залепетала, не сделала вид, что не понимаю сути происходящего.

Они ходили по квартире, смотрели комнаты, условия, кровати, столы, полки, запасы еды, лекарства, одежду.

Поля сначала испугалась, потом прилипла ко мне.

Тася сжалась вся.

Мира стояла слишком прямо, почти вызывающе.

– Девочки учатся? – спросила женщина.

– Да.

– Есть ли у матери вредные привычки?

– Бывают ли резкие эмоциональные срывы?

– Оставляет ли она вас одних?

– Говорит ли плохо об отце?

Вот здесь мне захотелось разнести стену головой.

Но я молчала.

Потому что это был его расчет.

Довести меня до срыва там, где потом это можно вложить в папку.

Когда женщина попросила поговорить с детьми отдельно, я сказала:

– Только при открытой двери.

Она хотела возразить.

Но я уже позвонила Олегу Викторовичу по громкой связи и сообщила, что к нам пришла опека без предварительного согласования рамок беседы с несовершеннолетними.

Тон моего юриста через динамик был таким холодным, что вопрос о закрытой двери исчез сам собой.

После ухода опеки я не выдержала.

Впервые за очень долгое время швырнула что-то в стену.

Это была пачка салфеток – смешно, безопасно, глупо.

Но мне нужно было хоть что-то.

Хоть один звук.

– Мам, – тихо сказала Поля. – Папа хочет нас забрать?

Я опустилась перед ней на колени.

Тяжело.

Почти ощущая, как большое тело уже не любит такие резкие движения, как раньше.

– Нет, зайка. Папа хочет, чтобы все было по-его.

– А мы по-чьему?

Господи.

– А мы по-настоящему, – сказала я.

Она не поняла.

Но кивнула.

Иногда детям достаточно интонации.

Позже вечером пришло сообщение от Гордея.

Я предупреждал, что ты ведешь к этому. Все еще можно закончить по-человечески.

Я прочитала и вдруг не почувствовала ничего.

Вообще.

Ни ярости.

Ни боли.

Ни желания ответить.

Только очень ясную мысль:

он уже настолько расчеловечил все вокруг в борьбе за контроль, что никакого “по-человечески” между нами больше не существует в принципе.

И именно это стало моей последней, твердой опорой.

–

Глава 24

Это началось в тишине.

Никаких сирен.

Никаких драк.

Никаких глупых предчувствий в музыке.

Просто в один декабрьский вечер Милана написала:

Я решилась. Уезжаю с ребенком.

Я перечитала сообщение дважды.

Потом сразу набрала.

Она ответила с первого гудка.

На фоне шумела улица и плакал ребенок.

– Ты где? – спросила я.

– В машине. Даниил за рулем. Мы едем.

– Куда?

– За город. К его знакомым. Там дом пустой до весны.

У меня все внутри резко сжалось.

– Ты с ума сошла? Это именно то, что Гордей и ждет – чтобы ты сорвалась в бегство и выглядела нестабильной.

– А мне что, ждать, пока он через суд и врачей выстроит вокруг меня клетку? – выдохнула она. – Он сегодня был у мамы. Сказал, что если я не одумаюсь, он “вынужден будет действовать системно”.

Системно.

Его любимое слово перед большой подлостью.

– Где Даниил? – спросила я.

– Здесь. Он все слышал. Он сказал, что мы не останемся в городе.

На заднем плане прозвучал мужской голос:

– Скажи ей, что если Волк полезет за тобой, теперь будет не только по бумажкам.

Я узнала Даниила сразу.

И от этого мне стало только хуже.

Потому что одно дело – защищать сестру.

Другое – ввязаться в прямую мужскую войну с Гордеем.

Такие войны редко заканчиваются красиво.

– Передай трубку брату, – сказала я.

Через секунду заговорил Даниил.

– Да.

– Ты везешь ее куда?

– В безопасное место.

– Это не ответ.

– Другого сейчас нет.

– Даниил, если ты просто спрячешь Милану с ребенком, Волк сделает из этого кейс о похищении сына, истерике матери и криминальном брате. Ты понимаешь?

Он помолчал.

Потом очень спокойно сказал:

– Да.

– И все равно везешь.

– Да.

– Почему?

Пауза.

Очень короткая.

Тяжелая.

– Потому что сегодня я понял: если ее сейчас не увезти, она через неделю сама откроет ему дверь и отдаст все, лишь бы он перестал давить. А я этого не допущу.

Я закрыла глаза.

Проклятье.

Он был прав.

И неправ одновременно.

– Пришли мне адрес, когда доедете, – сказала я.

– Не могу.

– Что?

– Чем меньше ты знаешь, тем меньше с тебя можно будет взять.

Опять мужчины.

Опять решают.

Опять “ради безопасности”.

И если бы не весь этот ад вокруг, я бы уже, наверное, кричала.