Текст книги "Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)"
Автор книги: Елена Соболь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Глава 12
В ту ночь мы уехали к моей матери.
Не героически.
Не с полной машиной красивых чемоданов и финальной музыкой освобождения.
А с детскими рюкзаками, коробкой лекарств, ноутбуком, двумя пакетами одежды и Полиной, которая всю дорогу рыдала, что забыла свою любимую пижаму с лисой.
Тася сидела, вжавшись в сиденье, и молчала так, будто боялась открыть рот – и тогда наружу польется слишком много всего.
Мира держалась.
Но только до дома матери.
Как только за нами закрылась дверь, она развернулась ко мне и спросила:
– Он нас тоже выгонит, если мы будем не такими, как ему нужно?
Вопрос ударил так точно, что я не сразу вдохнула.
Мать взяла Полю на руки и унесла наверх.
Тася ушла за ней.
Мы остались вдвоем в прихожей.
– Нет, – сказала я.
Мира смотрела на меня с тем взрослым недоверием, которое появляется в детях слишком рано, если взрослые однажды слишком сильно врут.
– А если бы у тебя был мальчик, он бы так не сделал?
Я закрыла глаза на секунду.
Господи.
Вот и оно.
То самое заражение.
То, чего я боялась больше всего.
Его грязная мужская жажда уже начала прорастать в моих дочерях вопросом об их собственной достаточности.
– Слушай меня внимательно, – сказала я и подошла к ней вплотную. – То, что делает твой отец, не имеет никакого отношения к вашей ценности. Ни-ка-ко-го. Слышишь?
Она кивнула.
Но глаза у нее были уже мокрые.
– Тогда почему мне кажется, что нам все время было мало? – прошептала она.
И вот тут я впервые за все это время расплакалась при ребенке.
Не красиво.
Не страшно.
Просто слезы пошли сами, потому что сил держать внутри все больше не осталось.
Я обняла Миру.
Она уткнулась мне в плечо.
И мы стояли так в полутемной прихожей, две женщины – большая и еще почти маленькая – которых один и тот же мужчина только что попытался измерить по шкале своей внутренней пустоты.
Позже, когда девочки уснули, я сидела на кухне матери в старом халате и смотрела на собственные руки.
Большие.
Полные.
Сильные.
Руки, которыми я принимала роды.
Гладила дочерей.
Готовила еду.
Держалась за руль.
Обнимала мужчин.
Прощала.
Терпела.
Работала.
И вдруг впервые за долгое время подумала о своем теле не как о недостатке и не как о ресурсе для других – мужа, детей, пациентов.
А как о себе.
Гордей слишком долго делал из моего тела аргумент.
Сначала – вожделенный.
Потом – удобный.
Потом – обвинительный.
После третьих родов он стал касаться меня иначе.
Не холодно.
Хуже.
Как будто знает, что это уже навсегда его территория, и она никуда не денется.
Иногда желал.
Иногда нет.
Иногда говорил:
– Ты у меня настоящая.
А иногда, в особо злые месяцы, мог бросить:
– Ты бы хоть немного за собой следила, Влад.
Я тогда смеялась.
Отшучивалась.
Прятала боль под халатом, ужином, работой, новыми бюстгальтерами и диетой, которой хватало на три дня.
Теперь все это вставало в голове как система.
Он любил мою полноту, пока она была частью его удовольствия.
И презирал ее, когда она переставала обслуживать его представление о победе.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Гордея.
Вернись домой. Не ломай детям психику окончательно.
Я смотрела на эти слова очень долго.
Потом медленно набрала ответ.
Дом – это не место, откуда мать выносят коробками.
Отправила.
Через секунду пришло новое:
Ты еще придешь просить.
И вот здесь, читая экран в кухне матери, среди банок с вареньем, детских кружек и запаха вчерашнего пирога, я вдруг почувствовала не страх.
Холодную, ясную, окончательную ненависть.
Потому что только очень испорченный властью мужчина может смотреть на женщину, у которой отнял дом, воздух, деньги, брак и нормальную жизнь, – и все равно верить, что она приползет обратно не потому, что любит, а потому, что ей больше некуда.
Я не ответила.
Только выключила телефон и посмотрела в окно, где в черном стекле отражалась крупная, усталая, взрослая женщина с покрасневшими глазами.
И впервые за много лет не захотела стать меньше.
Продолжаю роман тем же блоком.
–
Глава 13
Утром после переезда к матери я проснулась от чужой тесноты.
Не физической – дом у нее был достаточно большой, чтобы разместить нас всех. Тесно было внутри. В груди. В голове. В коже. Как будто за одну неделю жизнь так резко сменила форму, что психика еще не успела под нее растянуться и теперь везде жало.
Мать уже была на кухне.
Поля спала, раскинувшись поперек дивана в гостевой.
Тася, как всегда в стрессе, ушла в температуру – щеки горели, губы сухие.
Мира сидела у окна в моей старой школьной футболке, которую нашла в бабушкином комоде, и смотрела на двор так, будто оттуда мог прийти кто-то очень плохой.
Мне на секунду стало стыдно.
Не за себя.
За то, что моим детям уже знаком этот взгляд.
– Завтракать, – сказала мать таким тоном, будто мы не беженцы из красивого дома заммэра, а просто семья, у которой обычное сложное утро.
Иногда только такая бытовая жесткость и спасает.
Я села за стол, обняла кружку с чаем ладонями и включила телефон.
Десятки сообщений.
От Инессы.
От свекрови.
От секретаря Гордея.
От неизвестных номеров.
Пропущенные.
И, конечно, от самого Гордея.
Последнее было отправлено ночью:
Не втягивай девочек в это дешевое бегство.
Дешевое бегство.
Как же он любил приписывать низость не своим поступкам, а чужому сопротивлению.
Я не ответила.
Зато увидела сообщение от Елены Павловны, заведующей:
Влада, нужно приехать. Срочно.
Сердце неприятно сжалось.
Я уже знала: ничего хорошего срочные вызовы с работы в такие периоды не приносят.
– Что? – спросила мать, заметив мое лицо.
– Роддом.
– Он уже полез туда?
– Видимо.
Мира подняла глаза.
– Ты поедешь?
– Да.
– А мы?
Я подошла к ней, коснулась щеки.
– Вы остаетесь здесь. С бабушкой. До школы я пока вас не отправлю.
Она кивнула слишком быстро.
Будто даже этому не возражала – лишь бы я не оставляла их снова без схемы.
В роддоме меня ждали не в кабинете заведующей.
В конференц-комнате.
Это всегда плохой знак.
Там уже сидели Елена Павловна, главврач и какая-то незнакомая женщина в строгом бежевом костюме с папкой на коленях. Такие женщины не работают руками. Они работают последствиями.
– Проходите, Влада Сергеевна, – сказала главврач слишком официально.
Я села.
Медленно.
Не спрашивая, кто эта дама.
По ее лицу уже все было ясно: контроль, проверка, комиссия, что угодно, только не разговор о пациентах.
– В связи с поступившей жалобой, – начала женщина в бежевом, – мы вынуждены провести внутреннее разбирательство по поводу вашего поведения в отношении пациентки Миланы Сергеевны Тумановой.
У меня на секунду пересохло во рту.
Жалоба.
Разумеется.
Все началось.
– Какая именно жалоба? – спросила я.
Женщина раскрыла папку.
– Указывается, что после завершения родов вы якобы вступили с пациенткой в личностный конфликт, допустили эмоциональное давление, нарушили этические нормы и создали в послеродовом отделении нездоровую обстановку.
Я слушала этот канцелярский яд и чувствовала, как внутри поднимается не страх, а почти уважение к масштабу мерзости.
Именно так.
Не “жена врача узнала об измене мужа”.
Не “муж пациентки оказался супругом врача”.
Нет.
Врач эмоционально нестабилен и нарушает этику.
Идеально.
– Ясно, – сказала я.
– Вы хотите дать объяснения? – спросила женщина.
Я посмотрела сначала на нее.
Потом на главврача.
Потом на Елену Павловну.
– Да, – ответила я. – Хочу. Под запись.
Они переглянулись.
Не ожидали.
– Под запись? – переспросила женщина.
– Да. С полной фиксацией того, что пациентка, о которой идет речь, является любовницей моего мужа и матерью его новорожденного сына, о чем я узнала после оказания медицинской помощи. И что после этого ко мне уже приезжала семья мужа, а сейчас, видимо, начата попытка вывести меня из профессии через этику.
В комнате стало тихо.
Главврач побледнел.
Женщина в бежевом на секунду опустила глаза в папку, как будто там могла внезапно появиться другая реальность.
Елена Павловна прикрыла веки.
– Простите... – начала комиссионная женщина.
– Нет, – перебила я. – Это вы простите. Но если меня пытаются раздавить, делая вид, что речь о медицинской этике, то давайте не играть. Я врач. Я приняла тяжелые роды профессионально и безупречно. Все остальное – личная месть мужа.
Собственный голос звучал удивительно спокойно.
Как у кого-то другого.
Сильнее.
Холоднее.
Умнее.
– Нам нужно будет изучить все обстоятельства, – сказала женщина.
– Изучайте, – кивнула я. – Но тогда изучайте и источник жалобы. И временную связь с моим бракоразводным конфликтом. И участие в этом лиц, аффилированных с администрацией города.
На слове “администрация” главврач заметно занервничал.
Вот и хорошо.
Пусть нервничают все.
Хватит нервничать только мне одной.
–
Глава 14
На выходе из роддома меня ждал Гордей.
Не в машине.
Не в кабинете.
Прямо у главного входа, как человек, уверенный, что может занимать собой любое пространство, пока ему это нужно.
Темное пальто, руки в карманах, лицо спокойное.
Только по глазам я сразу поняла: он уже знает, что я не стала тихо соглашаться на отстранение и не расплылась по стулу в слезах перед комиссией.
Я остановилась в трех шагах от него.
– Красиво, – сказала я.
– Что именно?
– Жалоба. Комиссия. Этические нормы. Очень чисто.
Он даже не моргнул.
– Ты правда думаешь, что все в мире делается по моей команде?
– Нет. Просто все, что бьет по мне, почему-то удивительно удачно ложится в твой интерес.
Гордей чуть наклонил голову.
– Ты сейчас не в той форме, чтобы работать с женщинами в роддоме.
– А ты, видимо, в прекрасной форме, чтобы оплодотворять пациенток и ломать матерей своих детей.
Он выдохнул.
Почти устало.
– Влада, я приехал не ругаться.
– А что? Заботиться?
– Договориться.
Я едва не рассмеялась.
– Ты удивительно верен себе. Даже на пепелище все равно хочешь “договориться”.
Он сделал шаг ближе.
Не вторгаясь.
Почти уважая расстояние.
И вот это почти было хуже всего – когда насилие надевает на себя вежливость.
– Поехали поедим, – сказал он. – Спокойно поговорим.
– Нет.
– Ты даже не даешь шанс...
– Нет, Гордей. Шанс был до Миланы. До сына. До роддома. До коробок в холле. До комиссий. До того, как мои дети впервые увидели, что дом может выплюнуть их мать.
В его взгляде что-то потемнело.
– Ты все время говоришь так, будто я чудовище.
– А ты все время ведешь себя так, будто это несправедливая интерпретация.
Он замолчал.
И это молчание тянулось слишком долго, чтобы быть просто паузой.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Тогда давай без эмоций. Что тебе нужно?
Вот оно.
Переговорщик.
Администратор.
Мужчина, который все еще уверен, что у любой боли есть цена и формат урегулирования.
– Поздно, – ответила я.
– Назови сумму. Условия. Дом. Квартиру. Режим с девочками. Что угодно. Но прекрати делать вид, что тебе нужен хаос.
Я смотрела на него и впервые так ясно увидела: Гордей вообще не верит, что можно уйти не за лучший контракт, а потому что противно.
Для него любой разрыв – торг.
Любая верность – система интересов.
Любая женщина, не принявшая условия, просто еще не назвала правильную цену.
– Ты не понимаешь главного, – сказала я.
– Чего именно?
– Что мне от тебя больше ничего не нужно.
Он усмехнулся краешком рта.
Без тепла.
– Это пройдет.
– Нет.
– Пройдет. Когда начнется нормальная жизнь без меня.
Я почувствовала, как во мне поднимается тяжелая, почти спокойная злость.
– Нормальная жизнь без тебя уже началась в тот момент, когда я перестала считать тебя опорой.
На секунду его лицо стало неподвижным совсем.
Потом он шагнул еще ближе и сказал тихо:
– Очень зря ты сейчас так уверена. Мир без меня окажется для тебя намного более грубым местом, чем ты думаешь.
Эта фраза могла бы прозвучать как забота.
Если бы я не знала его.
Если бы не слышала уже, как у таких мужчин слово “мир” означает просто себя и свои ресурсы.
– Я лучше поживу в грубом мире, чем в удобной клетке, – ответила я.
И обошла его первой.
Он не остановил.
Не схватил.
Не окликнул.
Но я чувствовала спиной его взгляд – тяжелый, злой, оценивающий.
Как у волка, которому впервые дали по зубам не силой, а отказом.
–
Глава 15
Через три дня из дома исчезли мои вещи.
Не все.
Не так, чтобы можно было вызвать полицию и ткнуть пальцем в очевидное воровство.
Гораздо умнее.
Из гардеробной уцелевшей квартиры, где я в спешке оставила часть одежды, пропали:
– коробка с украшениями, подаренными мне неофициально;
– папка со старыми договорами;
– несколько фотоальбомов;
– часть детских рисунков;
– мои рабочие сертификаты за два последних года.
Я вошла, увидела пустую полку и мгновенно поняла:
это не домработница.
Не хаос.
Не случайность.
Гордей начал разбирать мою память и мою правоспособность по деталям.
Сначала я просто стояла.
Потом села прямо на пол посреди гардеробной и долго смотрела на пустое место, где раньше лежали альбомы девочек – кривые открытки к восьмому марта, снимки с моря, школьные фото, мир, в котором мы еще изображали семью.
Я не плакала.
Уже нет.
Плакать по вещам после всего было почти роскошью.
Но в груди стояла такая тяжесть, будто он вынес не коробки, а куски моей доказанной жизни.
Мать, увидев мое лицо, только спросила:
– Что забрал?
Я перечислила.
Она кивнула.
– Логично.
– Логично? – переспросила я с каким-то мертвым смехом.
– Да. Документы, память, подтверждения. Он режет тебя там, где можно не шуметь.
Иногда мне хотелось заорать на нее.
Не потому что она была неправа.
Потому что ее правота была слишком жесткой, чтобы на ней можно было утешиться.
Вечером Инесса прислала голосовое.
Я не стала бы слушать, но сообщение сопровождалось фразой:
Это касается девочек.
Я включила.
Голос у нее был сладкий, почти усталый, как у женщины, которая говорит с неразумной родственницей, сама уже утомившись от чужой драмы.
> – Влад, ну правда, прекрати делать из Гордея чудовище. Мужчина оступился. Да, ужасно. Но ты сейчас буквально разваливаешь детям картину мира. Они же все равно отца любят. И если ты продолжишь это шоу, потом сама будешь собирать их по психологам.
Я выключила на середине.
Не потому что было больно.
Потому что было слишком предсказуемо.
У них у всех была одна методичка:
– ты истеришь;
– ты травмируешь детей;
– он ошибся, но не катастрофа;
– умная женщина сохраняет;
– полная, взрослая, мать троих должна быть благодарна хотя бы за то, что мужчина такого уровня не бросает.
Я написала ей одно слово:
Пошла.
Потом заблокировала.
В ту же ночь Тася пришла ко мне в постель.
Случалось это редко, только когда ей по-настоящему страшно.
Она залезла под одеяло молча, как маленькая, хотя ей было уже двенадцать, и долго лежала, прижимаясь спиной к моему животу.
– Мам, – спросила она в темноте. – А если бы ты была худее, папа бы не ушел?
Вот так.
Без подготовки.
Без слез.
Просто вопросом в сердце.
Я физически почувствовала, как что-то внутри меня рвется.
– Нет, – сказала я сразу. – Нет. Никогда не думай так.
– Но тетя Инесса как-то сказала бабушке, что ты после Полины стала... слишком домашняя.
Я закрыла глаза.
Домашняя.
Как удобно кодировать женское тело, потерявшее лоск для чужого удовольствия.
Домашняя – значит большая, мягкая, уставшая, не для витрины.
Домашняя – значит уже как бы не совсем женщина, а среда.
– Послушай меня, Тася, – сказала я тихо, обнимая ее крепче. – Папа не ушел из-за моего тела. Папа сделал то, что сделал, потому что в нем самом есть дыра, которую никакая женщина не обязана затыкать собой. Слышишь?
Она кивнула.
Но я знала:
эти слова только начало.
Настоящая работа впереди.
Вырвать из дочерей ту страшную мужскую логику, что если тебя предали, значит, ты была недостаточно красивой, тонкой, молодой, правильной.
И эта работа, возможно, окажется труднее любого суда.
–
Глава 16
Милана снова позвонила ночью.
Я уже начала узнавать этот ритм: когда в ее жизни что-то происходило с участием Гордея, это почти всегда случалось либо поздно вечером, либо ночью, когда уставшая женщина с младенцем на руках особенно уязвима и меньше всего способна думать жестко.
– Он хочет, чтобы я переехала, – сказала она без приветствия.
– Куда?
– В дом за городом. В какой-то новый. Говорит, там будет тише, безопаснее, воздух лучше для ребенка.
Я села на кровати сразу.
– Ты согласилась?
– Нет. Пока нет.
Пока.
Это “пока” мне не понравилось мгновенно.
– Почему он так торопится?
Милана долго молчала.
– Потому что у мамы давление.
Потому что Даниил с ним чуть не сцепился.
Потому что он сказал, что здесь я делаю из сына “дворового ребенка”, а он хочет для него нормальную среду.
Я закрыла глаза.
Нормальная среда.
У Волка всегда была идеальная лексика для захвата.
– Что за дом? – спросила я.
– Не знаю. Даниил сказал, это один из объектов, которые его фирма строила под чужое имя. Типа коттедж, лес, охрана. Все красиво.
На этом месте я вдруг насторожилась сильнее.
– Подожди. Даниил строил дом для Гордея?
– Не лично для него. Через фирму. Он не сразу понял, чьи это деньги и кому в итоге все уйдет.
Интересно.
Очень.
– И что Даниил говорит сейчас?
– Что если я туда поеду, обратно потом могу уже не выбраться нормально.
Я встала, подошла к окну.
Во дворе было темно.
Светил один фонарь, и в его круге кружился мокрый снег.
– Он прав, – сказала я.
Милана выдохнула дрожаще.
– Влада, я больше не понимаю, где у него заканчивается забота и начинается клетка.
– Там, где решения перестаешь принимать ты.
Пауза.
Потом она тихо сказала:
– Тогда, наверное, клетка уже началась.
Мне нечего было возразить.
– Где Даниил сейчас? – спросила я.
– У мамы. Он почти не уходит. Работает с телефона и ездит туда-сюда.
– Хорошо.
– Хорошо? – переспросила она с нервным смешком. – Да он скоро с ума сойдет. Говорит, если Волк еще раз сюда приедет и будет командовать, он ему шею свернет.
На секунду я даже представила эту сцену.
И почему-то не ужаснулась сразу.
Наверное, потому что часть меня слишком давно хотела, чтобы кто-то наконец посмотрел на Гордея не снизу вверх, а как на человека, которого можно остановить хотя бы теоретически.
– Передай брату, что если он свернет Гордею шею, Гордей выиграет окончательно, – сказала я. – Ему нужен не герой, а умный противник.
Милана молчала.
Потом совсем тихо:
– Вы ему нравитесь.
Я даже не сразу поняла смысл.
– Что?
– Даниил. Вы ему нравитесь.
Меня будто холодной водой окатило.
– Не говори ерунды.
– Это не ерунда. Он, когда вы уехали тогда от мамы, сказал: “Вот это женщина. Ее бы не сломали, если бы не били в самое живое”.
Я села обратно на подоконник.
Господи.
Как не вовремя.
Как бессмысленно.
Как опасно.
– Милана, твой брат сейчас мне нужен не как мужчина, а как человек, который способен держать голову рядом с тобой. Не перепутай.
– Я не перепутала, – сказала она неожиданно спокойно. – Просто вам, наверное, давно никто не говорил о вас так, чтобы в этом не было жалости.
И вот тут она попала.
Слишком точно.
Слишком женски.
Потому что да.
Последние месяцы обо мне либо говорили как о проблеме, либо как о функции, либо как о жертве.
И мысль, что где-то за всем этим есть мужской взгляд, в котором нет снисхождения, внезапно отозвалась чем-то теплым и очень неуместным.
Я тут же задушила это внутри.
– Вернись к главному, – сказала я. – Ты в этот дом не едешь.
– Хорошо.
– И если он снова приедет – звони сразу.
– А если он будет с ребенком ласковый, спокойный и убедительный?
Я горько усмехнулась.
– Именно тогда и звони.
–
Глава 17
Официальное уведомление об отстранении пришло мне в понедельник.
Не увольнение.
Не конец.
Пока.
“На период внутренней проверки”.
“До выяснения обстоятельств”.
“В целях сохранения спокойной рабочей обстановки”.
Все те прекрасные фразы, которыми систему насилия маскируют под административную взвешенность.
Я сидела в кабинете главврача и слушала это как чужую биографию.
– Влада, пойми, – говорил он, разводя руками. – Я сейчас не решаю вопрос твоей вины. Но обстановка слишком нервная, вокруг много разговоров...
– Вокруг моей работы или вокруг моей семьи? – спросила я.
Он отвел взгляд.
– Не ставь так.
– А как ставить? Удобно?
Главврач тяжело выдохнул.
– Я понимаю, что тебе больно.
– Нет, – сказала я тихо. – Вы понимаете, что вам страшно. Это разное.
Он промолчал.
И этим признал все.
Когда я вышла на улицу, у меня не дрожали руки.
Не темнело в глазах.
Даже плакать не хотелось.
Странно устроена психика.
Сначала думаешь, что потеря работы станет одной из самых страшных точек.
А когда она приходит, внутри уже столько разрушенного, что новый удар ложится не в мягкое место, а в броню, которая начала собираться на ожогах.
Я позвонила матери.
– Отстранили, – сказала.
– Надолго?
– Пока “разбираются”.
– Хорошо.
Я даже остановилась посреди парковки.
– В каком месте это хорошо?
– В том, что теперь все открыто. Прятаться им сложнее.
Да.
Черт возьми.
Она была права.
С этого момента удар по моей профессии больше нельзя было делать вид, будто это “просто забота об этике”.
Он становился частью общей схемы.
Следующим позвонил Гордей.
Удивительное чутье у него было на мои падения. Или просто хорошая система докладов.
– Слышал, у тебя сложности на работе, – сказал он так, словно мы были знакомыми, а не людьми, стоящими по горло в крови друг друга.
– Какой ты осведомленный.
– Влада, давай без этого.
– Нет, Волк. Давай как раз с этим.
Он выдохнул в трубку.
– Я не имею отношения к внутреннему решению роддома.
– Конечно.
– Но теперь ты хотя бы должна понять, о чем я говорил.
– О чем? Что без тебя мир грубый?
– О том, что тебе не нужно дергаться. Я могу решить вопрос. С работой. С жильем. С деньгами. С детьми. Все можно привести в порядок.
Я закрыла глаза.
Вот так.
Не “прости”.
Не “я виноват”.
Не “что мне сделать”.
Я могу решить.
Как же он не понимал, что именно это во мне теперь и убивает последние остатки страха перед его величием.
Когда один человек слишком ясно озвучивает себя как центр всех решений, в какой-то момент любая живая часть в тебе начинает хотеть только одного – выйти из его орбиты любой ценой.
– Нет, – сказала я.
– Влада.
– Нет.
– Ты даже не дослушала.
– А мне больше не нужно слушать мужчину, который сначала рушит мне жизнь, а потом предлагает услуги по ее ремонту.
Он замолчал.
И в этой паузе я впервые услышала не просто злость.
Уязвленное мужское самолюбие.
Его действительно бесило, что я перестаю реагировать на главный его наркотик – всемогущество.
– Ты очень пожалеешь, – сказал он тихо.
Я улыбнулась.
Даже самой себе удивительно спокойно.
– Уже нет.
И отключилась.
–
