Текст книги "Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)"

Автор книги: Елена Соболь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 31

Илья приехал вечером того же дня.

Не по Милане.

Не по Волкову.

По мне.

То есть формально, конечно, по делу.

Он привез новые бумаги для Олега Викторовича, распечатки по одному из тендерных хвостов Гордея и черновик заявления по давлению через опеку.

Но когда я открыла дверь, увидела его лицо и поняла: он приехал еще и посмотреть, в каком я состоянии после всей этой недели.

Это было одновременно приятно и невыносимо.

Слишком много мужского внимания вокруг женщины, которая только что вышла из разрушенного брака, – опасная вещь.

Даже если это внимание разного качества.

Даже если одно из них – вообще не любовь, а просто сильная, честная поддержка.

Тело все равно устает различать.

– Ты устала, – сказал он вместо приветствия.

– А ты, как всегда, пугающе наблюдателен.

Он вошел, снял куртку и опустил взгляд на мои руки.

– Ты дрожишь.

Только тогда я заметила.

Да.

Чуть-чуть.

В пальцах.

После дома, после Даниила, после всего.

– У меня сегодня был слишком насыщенный день мужчинами, – ответила я.

Илья поднял глаза.

Внимательно.

Слишком внимательно.

– В каком смысле?

Я вдруг поняла, как это прозвучало.

И внутри мгновенно вспыхнуло раздражение – на себя, на ситуацию, на то, что я вообще обязана сейчас лавировать между мужскими чувствами, когда у меня полжизни лежит в руинах.

– В прямом. Сначала Волков по телефону. Потом комиссия. Потом дом Миланы. Потом ее брат. Потом ты.

Илья медленно кивнул.

– Понял.

Его голос стал ровнее.

Холоднее.

Как будто он мгновенно убрал что-то назад, не позволяя ни себе, ни мне зайти на зыбкую территорию.

Это было правильным.

И почему-то болезненным.

Мы сели за кухонный стол.

Я разложила бумаги.

Он объяснял, где что важно.

Что подтверждает цепочки.

Какие фамилии всплывают рядом с Гордеем уже системно.

Говорил четко, быстро, по делу.

Я слушала.

Но где-то на заднем плане внутри жило другое:

мне не нравится, что я замечаю, когда он становится холоднее.

Мне не нравится, что мне это неприятно.

И мне очень не нравится, что на фоне Даниила, его деревянного дома и тишины без давления я все равно продолжаю различать именно Илью слишком живо.

– Лада, – сказал он, заметив, что я уже несколько секунд смотрю в одну точку. – Ты где?

– Здесь.

– Нет.

Я устало провела ладонью по лицу.

– Я просто думаю, как же я устала от мужчин, которые вовремя оказываются рядом.

Он молчал секунду.

Потом спросил очень тихо:

– А я для тебя кто сейчас? Мужчина, который вовремя рядом? Или проблема?

Честный вопрос.

Слишком честный.

Я подняла на него глаза.

– И то и другое.

Он кивнул.

Без обиды.

Будто и сам это знал.

– Хорошо, – сказал.

– Тебя это устраивает?

– Нет.

Я почти улыбнулась.

Потому что хотя бы кто-то вокруг меня теперь умел не врать в малом.

– Илья...

– Не надо. Не объясняй ничего сейчас. У тебя на это нет ресурса, и я не хочу забирать его туда, где у вас и без меня война по всем фронтам.

Я молчала.

Потому что именно так и было.

Потому что за одну эту фразу мне хотелось и обнять его, и выставить за дверь, лишь бы не чувствовать, как опасно становится рядом с человеком, который умеет держать дистанцию лучше всех, кого я знала.

Он собрал бумаги в аккуратную стопку.

Поднялся.

– Я поехал.

– Уже?

– Да.

– Почему?

Вопрос вылетел раньше, чем я успела его остановить.

Илья посмотрел прямо.

– Потому что сегодня тебе нужно пространство не меньше, чем помощь. А мне – не перейти грань там, где ты потом будешь ненавидеть и меня тоже.

У меня пересохло во рту.

– Я бы тебя не ненавидела.

– Не уверен.

Он сказал это не жестко.

Просто реально.

И от этого было еще больнее.

У двери он остановился.

– Завтра созвонимся по опеке и по новой дорожке Волкова. И, Лада...

– Да?

– Не вздумай сейчас выбирать между мужчинами. Выбирай только между безопасным и опасным. Все остальное потом.

Когда дверь за ним закрылась, я еще долго стояла в прихожей и думала:

вот так, наверное, и выглядит взрослое чувство – не когда тебя тянут к себе, а когда человек умеет не взять лишнего, даже если хочет.

И это было уже почти невыносимо.

–

Глава 32

Поворот в деле Гордея случился не из-за меня.

И не из-за Миланы.

Из-за денег.

Так всегда бывает с мужчинами его масштаба: семья может годами молчать, любовницы – терпеть, жены – проглатывать, дети – плакать, но по-настоящему система начинает их жрать только тогда, когда шевелятся финансовые внутренности.

Один из людей Гордея заговорил.

Не геройски.

Не из совести.

Из страха.

Когда понял, что его самого оставляют крайним в одной из строительных цепочек.

Илья позвонил мне вечером и сказал только:

– Началось.

Я сидела на кухне, помогала Поле клеить аппликацию из цветной бумаги, и от этих двух слов по спине пошел лед.

– Что именно?

– Один из его финансистов пошел в показания. Пока не напрямую против Волкова, но дорожка уже есть. Если удержат – посыпется больше.

Я медленно положила ножницы на стол.

– Он знает?

– Узнает быстро. Если уже не узнал.

– И что он сделает?

Пауза.

– В первую очередь будет чистить хвосты и давить на уязвимые точки. На тех, кого считает своими.

Я прикрыла глаза.

То есть:

Милана.

Я.

Дети.

Возможно, Даниил.

– Лада, – голос Ильи стал жестче. – Слушай внимательно. С завтрашнего дня девочки – школа, дом, только проверенные маршруты. Никаких внезапных кружков, подруг, самостоятельных поездок. Ты тоже не одна.

– Опять?

– Не опять. А уже по-настоящему.

Поля тянула меня за рукав:

– Мам, смотри, у меня домик!

Я посмотрела на ее аппликацию и вдруг почувствовала такое звериное желание защитить эту бумажную, кривоватую картинку детства от любого Гордея, что стало трудно дышать.

– Хорошо, – сказала я в трубку. – Поняла.

– И еще. Даниилу передай то же самое.

– Почему ты думаешь, что я вообще с ним на такой связи?

Пауза.

И потом почти сухо:

– Потому что я не слепой.

Меня как будто кольнуло.

Не виной.

Не смущением.

Чем-то взрослым и неприятным: ты не можешь прятать новую сложность в себе бесконечно, когда вокруг тебя все уже давно слишком наблюдательны.

– Между нами ничего нет, – сказала я.

Илья молчал секунду.

Потом:

– Я не спрашивал.

Вот это было больно.

Почти несправедливо.

Но, возможно, заслуженно.

– Прости, – сказала я неожиданно для самой себя.

На том конце раздался очень тихий выдох.

– Не за что. Просто сейчас не то время, чтобы кто-то из вас мерялся мужским достоинством вокруг тебя. У нас Волков трещит.

У нас.

Слово осталось во мне после разговора дольше всего.

Не “у меня дело”.

Не “у тебя проблемы”.

А “у нас Волков трещит”.

И, наверное, именно в этот момент я впервые до конца поняла:

я уже не просто женщина, которая уходит от мужа.

Я часть процесса, в котором его жизнь действительно может развалиться.

Не только семейно.

Целиком.

Это не принесло радости.

Только тяжесть.

Потому что чем сильнее шатается такой мужчина, тем опаснее становится для тех, кого он еще считает своей последней территорией.

–

Глава 33

Гордей пришел ночью.

Не к моей матери.

Не в новую квартиру.

К Милане.

Именно в ту ночь, когда один из его людей начал говорить.

Мы узнали об этом уже потом – по обрывкам, по звонкам, по тому, как Милана пересказывала дрожащим голосом и все равно не могла подобрать правильных слов.

Потому что некоторые ночные визиты не пересказываются.

Они впечатываются в нервную систему.

Он приехал один.

Без кортежа.

Без понтов.

Без свидетелей.

На том уровне мужской ярости, когда даже сильные люди предпочитают решать самое важное руками и голосом, а не через секретарей и адвокатов.

Даниил был в городе – забирал какие-то документы по объекту.

И Милана впервые за долгое время осталась в доме одна с ребенком.

Она потом говорила:

самым страшным было не то, что он приехал.

А то, что он стоял на пороге с таким лицом, как будто вообще не рассматривает вариант, что дверь могут не открыть.

Милана открыла.

Потому что испугалась, что он начнет ломиться и разбудит сына.

Потому что устала.

Потому что женщины с младенцами на руках почти всегда уязвимее, чем сами о себе думают.

– Собирайся, – сказал он с порога.

Вот так.

Без приветствия.

Без “нам надо поговорить”.

Сразу – собирайся.

– Нет, – ответила она.

Он вошел сам.

Как в свое.

Как всегда.

Ребенок спал в переноске у дивана.

Гордей подошел к ней, посмотрел сверху вниз и сказал:

– Ты уже достаточно наигралась в независимость.

Милана вцепилась в спинку стула, потому что ноги, по ее словам, стали ватными.

– Я никуда с тобой не поеду.

– Не со мной, а в нормальные условия.

– Отсюда тебя вытащат либо по-хорошему, либо по-другому.

Она рассказывала это, сидя потом у меня на кухне, и я почти видела картину:

темный дом,

ночной свет,

младенец рядом,

и Гордей в центре комнаты – не как любовник, не как отец, а как сила, пришедшая вернуть “свое” в нужное место.

– Он сказал, что я позорю сына, – шептала Милана. – Что у него не будет детства по углам и с чужими мужиками, которые строят из себя защитников.

– А потом? – спросила я.

– Потом он взял его.

У меня внутри все похолодело.

– Ребенка?

Она кивнула и заплакала.

Тихо.

Уже без истерики.

Тем страшнее.

– Просто подошел, поднял переноску, поставил на стол и взял его на руки. Как будто... как будто это уже решено. Как будто я не мать, а лишняя мебель, которую сейчас будут передвигать.

Я закрыла лицо ладонью.

Потому что да.

Это было самое точное описание Гордея, которое только можно было дать.

– И что ты сделала?

– Закричала. Сказала, чтобы он вернул. А он... – Милана судорожно втянула воздух. – Он даже не смотрел на меня. На сына смотрел. И говорил: “Тише, волчонок. Сейчас мы поедем домой”.

Волчонок.

У меня перед глазами потемнело на секунду.

Это было уже не просто отцовство.

Это было присвоение через язык.

Через кличку.

Через внутреннюю мужскую легенду.

– И? – мой голос звучал чужим.

– И в этот момент приехал Даниил.

Дальше все понеслось быстро.

Слишком быстро для нормальной памяти.

Даниил вошел, увидел Гордея с ребенком на руках и, как потом сказал Илья, “едва не превратил дело о семейном давлении в дело о трупе”.

Остановила только Милана.

Вцепилась брату в плечо, закричала, чтобы он не смел.

Ребенок проснулся и заорал.

Гордей вернул мальчика не потому, что испугался – потому что понял: еще секунда, и все выйдет из-под контроля настолько, что даже его система не соберет это чисто.

Он ушел.

Но уже в дверях сказал:

– Теперь будет без сантиментов.

Когда Милана пересказала мне эти слова, я не удивилась.

Они и были его последней точной формулировкой.

Без сантиментов.

То есть без попыток сохранить видимость.

Без мягкой упаковки.

Без старой легенды о сложном, но разумном мужчине.

Просто Волк.

Без шкуры.

–

Глава 34

На следующий день я увидела Илью у подъезда новой квартиры.

Он ждал меня в машине.

Не писал заранее.

Просто стоял.

И по его лицу я поняла: новости плохие даже по новым меркам нашей жизни.

Я села рядом и сразу спросила:

– Что?

Он не завел машину.

Протянул мне папку.

– Обыск у одного из посредников. Изъяты документы. Пошли фамилии. Волкову сегодня будет очень тесно.

Я перелистнула.

Ничего не понимала в половине бумаг.

Но фамилию Гордея увидела сразу.

И еще – несколько названий фирм, которые мелькали у меня дома на папках, договорах, его звонках.

– Это серьезно? – спросила я.

– Да.

– Настолько, что...

– Настолько, что он впервые может реально почувствовать не просто шум, а угрозу конструкции.

Угроза конструкции.

Я смотрела на листы и не чувствовала торжества.

Только тяжелую, почти грязную реальность: если у Волка начнет рушиться фундамент, он будет кусать все, что рядом.

– Милана? – спросила я.

– Уже под охраной. Неформальной, но плотной.

– Даниил?

– Вот с ним хуже.

– Почему?

Илья наконец повернулся ко мне всем лицом.

– Потому что он сейчас в том состоянии, когда мужчины начинают думать не головой, а мужской честью. А это очень опасно, когда на другой стороне Волков.

Я закрыла глаза.

Потому что именно этого и боялась.

Не за себя уже.

За Даниила.

За то, что в нем слишком много прямоты, а в Гордее – слишком много схем.

– Ты можешь с ним поговорить? – спросил Илья.

Я даже повернулась к нему.

– Я?

– Да.

– Почему я?

Он выдержал паузу.

Потом сказал:

– Потому что он тебя слышит.

Вот так просто.

Без украшений.

Без ревности в голосе.

Но именно от этого у меня внутри все неприятно сжалось.

– Ты сейчас серьезно отправляешь меня уговаривать другого мужчину не идти убивать моего бывшего мужа? – спросила я.

На секунду угол его рта дрогнул.

Почти болезненно.

– Если сформулировать так, звучит плохо.

– А как звучит по-твоему?

– Как единственный быстрый способ не дать Волкову получить подарок в виде горячего противника, который сам зайдет в капкан.

Я взяла папку на колени.

– Хорошо. Я поговорю.

Илья кивнул.

Но не тронулся с места.

– Что еще? – спросила я.

Он смотрел на лобовое стекло.

Потом тихо сказал:

– Я не хочу, чтобы ты ехала к нему одна.

Я даже не сразу поняла.

Потом поняла.

Даниил.

– Илья...

– Я знаю, как это звучит.

– Нет. Не знаешь.

– Знаю. Именно поэтому и говорю прямо.

Я молчала.

Внутри смешались усталость, благодарность и почти злость на тот факт, что два сильных, очень разных мужчины теперь оба в той или иной степени реагируют на мое присутствие в их жизни, а я при этом хочу только одного – чтобы никто больше не рушил мир моих детей.

– Я поеду одна, – сказала я.

Он кивнул.

Медленно.

Тяжело.

– Тогда хотя бы позвони, когда будешь заходить и когда выйдешь.

– Хорошо.

Пауза.

Потом я вдруг спросила:

– А ты ревнуешь?

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.

Илья повернул голову.

Посмотрел прямо.

– Да.

Черт.

Я отвела взгляд первой.

Потому что к такой честности нельзя быть готовой, если ты и так живешь на треснувшей почве.

– Зря спросила, – пробормотала я.

– Нет, – сказал он тихо. – Лучше так, чем опять врать вокруг главного.

И это было ужасно.

Потому что снова – правильно.

–

Глава 35

Даниила я нашла на строительной площадке за городом.

Не в офисе.

Не в кафе.

Не дома.

Среди сырой земли, бетона, досок и недостроенных стен.

Среди его настоящего мира.

Ветер был злой, мартовский.

Небо низкое.

Рабочие вдалеке что-то таскали, кричали, смеялись.

А он стоял у будущей террасы одного из домов, в грязных ботинках, куртке, с сигаретой в руке и лицом мужчины, который плохо спал и слишком много думал о насилии.

Когда я подошла, он даже не удивился.

– Илья послал? – спросил.

Я остановилась в двух шагах.

– А если сама приехала?

– Тогда хуже.

– Почему?

Он усмехнулся без радости.

– Потому что тогда я еще сильнее не хочу, чтобы ты видела, о чем я сейчас думаю.

Ветер рванул мои волосы из-под шапки.

Я заправила их за ухо.

Слишком медленно.

Слишком женски.

И вдруг остро почувствовала:

между нами уже давно есть что-то помимо общей войны, как бы я ни запрещала себе это формулировать.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросила я.

– О том, – сказал он ровно, – что если бы я вчера был на пять минут позже, твой Гордей уехал бы с моей сестрой и ребенком. Или хотя бы с ребенком. И что с такими вещами у меня очень плохо работает цивилизованность.

Я кивнула.

– Понимаю.

– Нет, – он посмотрел прямо. – Не понимаешь. Ты слишком долго жила рядом с человеком, который все оборачивает в правила. А я рос в другом месте. У нас если мужик лезет в дом за сестрой с руками и правом, ему обычно ломают что-нибудь сразу.

Сурово.

Грубо.

Честно.

– И ты хочешь сломать Гордею что-нибудь сразу? – спросила я.

– Да.

– Тогда ты сделаешь ему лучший подарок.

Он резко отвернулся.

Затушил сигарету о бетонный блок.

– Знаю.

– От этого не легче.

Я подошла ближе.

Не трогая.

Не давя.

Просто встав рядом, как вставала теперь, кажется, уже слишком часто рядом с мужским гневом, который надо удержать не слабостью, а смыслом.

– Посмотри на меня, – сказала я.

Он посмотрел.

– Если ты пойдешь на него так, как тебе хочется сейчас, Милана останется одна. Ребенок останется в системе. А Гордей расскажет всем, что ее брат – неадекватный строитель с комплексами, который угрожал чиновнику и полез в семью. Ты это понимаешь?

– Да.

– Тогда не смей.

Он долго молчал.

Так долго, что мне самой стало тяжело дышать.

– Ты всегда так разговариваешь с мужчинами, которых просишь не убивать ради тебя? – спросил он хрипло.

Я моргнула.

Потом почти рассмеялась от абсурдности.

– Нет. Обычно у меня нет такой практики.

Он усмехнулся.

На этот раз по-настоящему.

Но сразу снова стал серьезным.

– Не ради тебя, Влада.

– Тогда ради кого?

– Ради себя. Ради Милы. Ради племянника. Ради того, чтобы не дать Волку решить, что он всех нас раскидал как надо.

Я кивнула.

– Вот и держись за это.

Ветер швырнул в нас мелкую снежную крупу.

Мы оба на секунду сощурились.

– Поедем, – сказал он вдруг.

– Куда?

– В тот дом. Который я тебе показывал. Там теплее.

Я замерла.

Не от страха.

От того, как мгновенно ожило внутри все то, чему я так упорно не давала имени.

Дом.

Лес.

Тишина.

Мужчина рядом.

Опасно.

Но я слишком устала все время отступать от любого пространства, где потенциально может быть не больно.

– Хорошо, – сказала я.

И по тому, как он на секунду закрыл глаза, я поняла:

не только я знала, что мы сейчас едем не просто греться.

–

Глава 36

В доме было тепло.

Тепло не как в помещении.

Как в идее защищенности, которую я почти разучилась ощущать без подвоха.

Даниил включил свет только в гостиной и на кухне.

За окнами темнел лес.

Внутри пахло деревом, кофе и свежей штукатуркой.

Тишина стояла такая, что слышно было, как щелкает батарея.

Я сняла пальто.

И почти сразу почувствовала себя слишком большой.

Слишком живой.

Слишком видимой.

В чужом доме это ощущается особенно остро:

как ложится ткань по животу,

как натягивается свитер на груди,

как устают ноги,

как хочется сесть не красиво, а удобно,

как звучит собственное дыхание.

Даниил варил кофе на кухне.

Не спрашивая, какой.

Запомнил, кажется.

Или просто чувствовал.

– Садись, – сказал он, поставив чашку на стол.

Я села.

Ладони легли на теплую керамику.

Сердце билось слишком сильно для простой поездки “в тепло”.

– Здесь очень тихо, – сказала я.

– Поэтому я его и люблю.

– Ты любишь этот дом?

– Да.

– Тогда почему продаешь?

Он пожал плечом.

– Потому что не все красивое можно оставить себе.

Фраза прозвучала почти двусмысленно.

И оба это услышали.

Я увидела по тому, как он сразу отвел взгляд в сторону окна.

Не толкал.

Не нажимал.

Опять не давил.

От этого становилось только опаснее.

– Иногда мне кажется, – сказала я тихо, – что после Гордея меня может качнуть в любую сторону, где просто не бьют.

Даниил поднял глаза.

– Меня это не устраивает.

Я замерла.

– Что именно?

– Что рядом со мной ты будешь думать не “я хочу”, а “здесь хотя бы не больно”.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как собственная чашка чуть звякнула о блюдце от дрогнувшей руки.

– Ты говоришь вещи, которые мне сейчас нечем выдерживать, – призналась я.

Он кивнул.

Медленно.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

– Потому что ты не заслужила еще одного мужчину, который будет делать вид, будто рядом с тобой ничего не происходит, лишь бы не спугнуть удобный момент.

Черт.

Я закрыла глаза.

Ненадолго.

Потом открыла и посмотрела на него.

Он стоял у стола.

Большой.

Надежный.

Уставший.

С сильными руками человека, который умеет строить дома, а не только обещать их.

И смотрел на меня так, что в этом не было ни жадности, ни жалости, ни торга.

Только серьезность.

Именно это и развязало мне страх сильнее всего.

– Я не готова, – сказала я.

Он подошел ближе.

Не вплотную.

На ту грань, где уже слышно чужое дыхание.

– К чему?

Я усмехнулась.

Почти беспомощно.

– Ко всему.

К тому, что мне может снова понравиться мужчина рядом.

К тому, что я могу захотеть, чтобы меня трогали.

К тому, что мое тело вообще еще можно хотеть после Гордея.

Вот.

Сказано.

Голое.

Уродливое.

Живое.

Даниил смотрел так долго, что я успела пожалеть о каждом слове.

А потом произнес очень тихо:

– Влада, если ты не видишь себя, это не значит, что тебя не видно.

У меня перехватило дыхание.

– Не надо.

– Почему?

– Потому что я начну верить.

Он сделал еще полшага.

И осторожно, очень медленно положил ладонь на стол рядом с моей рукой.

Не на руку.

Рядом.

– А если я не хочу, чтобы ты верила мне сразу? – спросил он. – Я хочу, чтобы ты сначала поверила себе.

Господи.

После такого у женщины либо начинается новая жизнь, либо истерика.

У меня случилось что-то третье:

я заплакала.

Совершенно тихо.

Без рыданий.

Просто слезы пошли сами, потому что оказалось, что выдержать бережность после долгого насилия иногда тяжелее, чем само насилие.

Даниил не тронул.

Не полез обнимать.

Не стал утешать.

Просто стоял рядом, пока я плакала у его стола в доме, который был не мой, но в котором впервые за очень долгое время мне не хотелось уменьшиться.

А потом я сама поднялась.

Сама подошла.

Сама положила ладонь ему на грудь.

– Только не делай из этого спасение, – сказала шепотом.

Он накрыл мою руку своей.

– Не сделаю.

И тогда я позволила ему поцеловать себя.

Не резко.

Не жадно.

Не как мужчина, который дожимает момент.

А так, будто мое “да” нужно было не завоевать, а дождаться.

И именно поэтому меня не затошнило от страха.

Не отбросило назад.

Не кольнуло стыдом.

Я просто почувствовала:

мое тело еще живое.

И оно не виновато.

–