Текст книги "Иероглиф"

Автор книги: Елена Токарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Когда владелец заведения отлучился на кухню, Ливеншталь между прочим спросил меня:

– Что тебя Сципион-то накручивал?

– Да, ничего. Учиться заставляет. Говорит, что я не поступлю в университет, если буду с тобой по ресторанам болтаться.

– А… и всего-то?

Было видно, что Ливеншталь ожидал услышать другое.

Где же, где наша законная семейная доля в китайском проекте? Где взятка? Если бы папа взял откат, какой полагалось взять за такой подряд, я не корячилась бы над китайскими иероглифами, чтобы поступить в обслугу Чайна-тауна. Это китайцы колдовали бы возле моей пострадавшей стройной ножки, делали бы мне иглоукалывание и массажи.

Но никто меня не считал наследницей или хозяйкой этого проекта. Никто не спешил предложить мне хотя бы часть того, что мне причиталось как доля от великого ЧТ.

Часть четвертая
Путь воина

1. Расписание на четыре года

«За мамину юбку, что ли, будем держаться до седин?

Нет, сынок, вот ты поспи в противогазе…»

…Ромин отец, Прохор Ильич, не был жесток. И даже не был раздражителен. Он сохранил уравновешенность русского деревенского мужика, степенность и глубокое убеждение, что надо терпеть, и за это обязательно воздастся. Всю жизнь он просыпался в шесть утра и сразу вставал. И всегда хотел на службу. Государство и служба жили в его душе и ежесекундно призывали его совершать большие и малые подвиги, забывая себя.

Роман не знал по младости лет, что система воспитания кадров, которой отца учили при Советской власти, в последние годы, уже в Перестройку, претерпела существенную ломку. Если раньше отец считал, что строгое воспитание способно выковать настоящего человека, а родина-мать сумеет оценить этот товар по достоинству, то с началом Конца (так Прохор Ильич называл горбачевское правление) все пошло ровно вспять. Вся погань вылезла наверх и одолела крестную силу.

От интенсивных мер воздействия на Романа его папашу останавливала теперь уверенность в безысходности и предопределенности нынешней жизни. Прохор Ильич понял, что большой войны не дождаться, той войны, когда «винтовка рождает власть», когда армия становится главной движущей силой. Армия при новой власти утеряла свое значение, она стала игрушкой в руках кучки сатрапов. Каждую весну первое лицо меняет начальника генерального штаба, угоняя его в далекую провинцию губернатором. На его место ставит своего верного человека, чистого, как слеза. Он принимает присягу, по-собачьи глядя в глаза первому лицу. Но едва он достигает на вершине своей горы понимания, что армия если и может что-то совершить полезное для страны, то это именно переворот внутри страны, а не снаружи, не в большом мире, – это понимание сразу ставит начальника генштаба на грань провала, и его так же, как и предшественника, аккуратно демонтируют и тоже отправляют в далекую провинцию. Благо в России еще очень много далеких провинций.

В такой обстановке какое будущее могло быть у сына-отличника? Блестящую карьеру в армии не сделаешь. А чтобы начать свой бизнес – нужен неоднократный доступ к деньгам. К чужим бесконтрольным деньгам, которые можно безбоязненно профукать в случае неудачи и при этом ни за что не ответить. Где его взять, доступ? Доступ дает только должность. Пост.

Да и не верилось, что в их семье кто-то может служить себе, а не государству. Во многих поколениях Киселевы привыкли ишачить на царя. Теперь ничего нельзя исправить воспитанием по большому счету. И лучше отпустить вожжи. Не было сомнений, что Роман вырастет в здоровенную мужицкую особь, он и сейчас был широк в кости, высок, и что будет он «как все». Пори его или не пори. То есть, возмужав, станет он не сыном своего отца и не внуком своего деда, а сыном своего поколения, впитав все сомнительные достоинства этого поколения и все его бесспорные недостатки. И какой смысл вдавливать в него устаревшие нравственные принципы, которые наверняка будут мешать ему жить? Если бы отец мог обеспечить сыну прямой и честный путь к славе и чести, то стоило бы воспитывать. А так – ради чего?

Время-то шло такое, что вырваться за пределы своего круга и стать выше своего отца, матери, перепрыгнуть в класс угнетателей и даже в разряд командиров – не удастся. Все устоялось и даже зацементировалось, причем за короткое время. Роман мог стать только надсмотрщиком за совсем уж несчастными отбросами.

Прохор Ильич размышлял сам и советовался по телефону с ветеранами боев. Общее мнение было таково: по нынешним развратным временам сохранить сына в самый опасный период взросления, когда гормон дурманит голову и кругом наркотики, можно только засунув сына служить в части постоянной боеготовности. Где спят в противогазе. И боевые дежурства чередуются с марш-бросками.

– А если ты оставишь его здесь, – говорил глухим голосом прежний командир отца, – то он у тебя будет творить безобразие. Они сейчас все такие. А в армии будет на всем готовом и под присмотром. Помнишь, что он натворил? Во-от, так-то…

Последняя фраза окончательно убедила Прохора Ильича, что сына надо сбывать, и подальше. Прохор Ильич решил, что лучше служба, расписанная на четыре года вперед, а потом, даст Бог, и на всю жизнь. Ранняя пенсия. Работа в охране… А какая еще карьера сыну полкаша?

– Ну, Роман, хочешь дружить с армией? Стать мужиком, а не слюнтяем? – спросил Прохор Ильич, нехорошо намекая на что-то в сыне непонятное. – Чего молчишь-то? За мамину юбку, что ли, будем держаться до седин? Нет, сынок, вот ты поспи в противогазе… Научись жить в строго мужском коллективе. Тогда тебя ни одна баба до печенок не проймет. Ты с ними вообще под одной крышей жить не захочешь. Под одно одеяло с ней не ляжешь. Выбор для тебя невелик: или части постоянной боевой готовности под Рязанью, или езжай и поступай в военное училище.

– А куда?

– Хрен его знает, где лучше-то. В России везде однохуйственно…

Поразмыслив, решил Прохор Ильич послать своего сына на военку, но далеко.

Кому нынче нужны гражданские инженеры? Заводов нет, они остановились. А мужчины бывают только двух видов: инженеры или военные. Конечно, учиться бы Ромке во МГИМО с его способностями, его начитанностью и знанием истории. Или в разведку пойти. Так ведь перестало ГРУ высматривать для себя кадры среди самородков, не заглядывают в школы, не шарят в институтах. Наполняют свои институты сыночками. В общем, рассуждая так и сяк, Прохор Ильич практически целенаправленно губил жизнь своего единственного сына, отсылая его черт знает куда и черт знает зачем в самую отдаленную провинцию Российской империи.

Был бы Прохор Ильич сам погибче, поумнее, мог бы воспользоваться отрезком времени, который назывался «перестройкой» и «приватизацией». Время, чтобы стать если не господином, то вором, было отпущено короткое, но емкое – с конца 80-х до начала 90-х. Но отец Романа им не воспользовался. Надо было в это время из армии бежать, когда перестали платить, а он продолжал служить, по ночам разгружая вагоны. И дослужился до отставки и военной пенсии. С военной пенсией можно было жить в деревне – там высоко ценились военные пенсионеры. Особенно на Украине. Там все женщины выстраивались в очередь за такими справными пенсионерами. А в Городе Дворцов военной пенсии на хорошую жизнь не хватало.

Но настоящую нищету уже пережили. Имели дочь-инвалида, которую по причине безденежья не смогли вовремя вылечить от непонятной болезни, Анюта вдруг перестала ходить, стали сохнуть ножки. А когда нужда отпустила – лечить девушку было уже поздно, она так и осталась на костылях. К началу нового века, когда Роман уже оказался в училище, в доме Киселевых воцарилось сытое кладбищенское спокойствие. Мать Романа, Людмила Тимофеевна, медсестра, перестала бегать по уколам и мыть посуду чужим людям. Аннушка получила швейное образование и завела клиентуру.

Настало такое время, когда так называемые силовики и так называемые государственнички все подгребали под себя. Государственнички заказывали проекты, а силовики для них исполняли, делая грязную работу, отнимая, что плохо лежит у ослабевшего хозяина. И все, кто не успел вписаться, автоматически попадали в разряд заводских работяг, даже если завод не работал, даже если они служат в офисе. Это были люди, у которых не было права на маневр. У них не было даже шкафчика с алюминиевым номерком. Они просто толкались на бирже труда, куда иногда звонили сытые заказчики.

Офисным было не лучше. Конечно, они носили под мышкой уже не чугунную болванку весом в пуд, а всего-навсего папку и флэшку, но это был их потолок карьеры. Офисные не сознавали, что они – тоже пролетариат. Ведь их родители еще недавно работали на заводах, стоя в грязи. И нынче, уйдя на нищую пенсию, глядя на своих чистеньких детей, родители тихо радовались, что дети на чистой работе в «конторе». А то, что за душой у детей нет капитала, а есть одно только жалованье, которое в любой момент может иссякнуть, как иссякает ручеек, они не переживали. Зачем усматривать будущее? Оно скрыто за облаками.

«Вот если бы на Ромкину жизнь выпала война – она дала бы сыну шанс», – часто думал Прохор Ильич. Во время войны можно выдвинуться. Впрочем, таких, как он, высоких и крепких, убивали в первую очередь. Оставались жить маленькие и юркие особи.

…Отдаленное военно-инженерное училище на краю земли русской для Романа нашлось быстро. В городе Задурийске. Это была родина знаменитых задурийских тигров.

Вариант с противогазом, в котором спят в частях постоянной боевой готовности, Роману не показался привлекательным.

Когда Роман уходил из дома, закрепив на спине походный рюкзак, отец порывался ему сказать что-то, наверное, важное. Но так и не встал с дивана. И только помахал Роману рукой.

С Юлией Роман разминулся. Если бы она вернулась из Парижа чуть раньше, они могли бы столкнуться лицом к лицу на одной и той же улице.

2. Родина задурийских тигров

«Военные училища, как и полвека назад, продолжали производить патриотов. Одноразовые лейтенанты в бою успевали сказать лишь одну фразу: „Вперед, за Родину!“ – и падали замертво. Сколько их было нужно, никто не знал. Но конвейер работал день и ночь».

Дальневосточный город Задурийск Богом был сконструирован по типу термоса. Летом тут все отсыревало от дождей и туманов, которые шли с моря. Зато зимой тут трещал мороз и сохранялся внутри территории до самой до весны.

Ноги в сапогах тоже были вроде как в термосе. Летом они прели в армейской обуви так, что вечерами в казарме дух стоял, ровно скунс духмяный погулял и притаился под койками курсантов. А зимой курсантские ноги мерзли.

Жена начальника задурийского танкового училища, Раиса Хошеминовна, управляла военным институтом тонко, исподволь, по-женски. Курсантов, которые ей нравились, она испытывала в хозяйстве. А хозяйство ее простиралось шире кухни и дальше забора. Она оглядывала хозяйским глазом каждый новый курсантский набор. Глаз у нее был цепкий, врачебный. Проходила вдоль строя, в цветастом платье, вглядывалась в лица. Остановившись против Романа, спросила:

– Откуда, сынок?

– Из Города Дворцов.

– Ах, – вздохнула Раиса Хошеминовна, – всю жизнь мечтала жить именно там. Но родилась тут и умру тут.

Ей бывало скучно, и тогда она устраивала врачебные поверки, заставляя задирать рукава гимнастерок – смотр локтевых сгибов. А также задирать брюки – проверка ножных вен. Раиса Хошеминовна имела романтическую специальность нарколога. Распознав в ком-нибудь из курсантов наркомана, она не спешила отчислять его «за неуспеваемость». Она принималась его лечить пиявками и зеленым чаем. Заставляла читать Аркадия Гайдара для повышения оптимизма. А если духоподъемная литература не помогала и курсант слышал не те голоса, то его отчисляли. В каждом деле есть отходы производства.

Боялись ее в училище больше генерала.

Роман перевел для генеральши несколько статей с английского о лечении начальной стадии наркомании методом лоботомии.

За это генеральша однажды накормила Рому коричневой икрой. Икру лососевых рыб корейцы солят так, что она теряет оранжевый цвет и приобретает темно-бурый. А Раиса Хошеминовна была, по крайней мере наполовину, кореянкой. Способ засолить красную икру, испортив ее солью, тут практиковали только корейцы.

– Роман Киселев!

– Я!

– Выйти из строя!

Роман сделал два шага вперед.

– Два наряда вне очереди! – объявил капитан. – И трое суток гауптвахты.

– Что я сделал? – громко спросил Роман и оглянулся вокруг, ища поддержки. На него смотрели с любопытством товарищи по училищу.

– Вы читали постороннюю литературу. А в это время нужно было готовиться к экзамену по взрывному делу. Мне пожаловался преподаватель по взрывному делу.

– Я к нему готов. Я взорву что угодно, – сказал Роман с апломбом и опять оглянулся на товарищей. Сзади послышались смешки. Роман остался доволен, именно реакции сзади он и добивался.

– Отставить перебранку! – потребовал офицер. – Всем разойтись по учебным классам. Киселев проследует на гауптвахту.

«Не повезло, – подумал Роман. – Наверное, опять смотрел прямо в глаза».

Отец Романа, отставной полкаш, давно, когда готовил широкий ремень, чтобы выпороть Романа за какую-нибудь шкоду, проникновенно объяснял ему: «Не таращь гляделки, прячь. Ты же задницу кому попало не показываешь? А глаза хуже. Много хуже».

… – Пойдемте со мной, – сказал Роману командир и пошел вперед, не оборачиваясь.

Роман широко шагал за ним, внимательно разглядывая офицерские ботинки капитана со стоптанными каблуками.

Командир был молодой, и звали его Саша. За глаза, конечно. Саша был не строевой командир, а препод. Демиург. Ему доверили воспитание будущего. И преподавал он в училище замечательный предмет под названием «Психологическая подготовка». Это был интересный предмет, который Роману очень нравился. Впрочем, Роману нравились и танки, которые быстры. И мосты с переправами, которые надо было то взрывать, то восстанавливать.

Дойдя до барака под названием гауптвахта, офицер открыл его своим ключом, кивком показал Роману в темный угол – там стоял «праздничный набор»: метлы, лопаты, грабли, ломы, на цинковых ведрах развесились серые половые тряпки из мешковины.

– Выбирай, что хочешь, – сказал офицер, – и приступай к метению плаца. Затем следует привести в состояние стерильной чистоты туалет. И так три дня.

Роман молча взялся за метлу.

– У вас есть вопросы ко мне? – Офицер явно напрашивался на проникновенную беседу.

– Никак нет!

Офицер медлил.

– А что вы читали под партой на взрывном деле?

– Катехизис русского либералиста!

– Кто автор?

– Новодворская.

– Я так и думал. И где вы его взяли?

– Продавался на станции!

– Интересная книга?

– Наглая ложь и вражеская пропаганда!

– Зачем же вы ее поглощали с такой алчностью?

– Мысли врага надо знать!

Офицер еще потоптался около Романа, но, заметив, что курсант активно взялся за метлу и поднял вокруг страшнейшую пыль, поспешил уйти.

Вечером, перед отбоем, когда Роман сидел один в пятиметровой комнатке с зарешеченным окном и читал «катехизис», который прятал под гимнастеркой, ему принесли еду. Роман едва успел спрятать брошюрку, заслышав топот солдатских сапог. Дневальный, курсант второго года, Леонидов по прозвищу Челюсть поставил перед Романом котелок с супом, на второе была греча с мясной подливой. На десерт – компот. Положил три куска хлеба. И сказал, что Роману подселят соседа.

– Не знаешь кто? – спросил Роман. – Он вполне комфортно чувствовал себя один и не нуждался в обществе.

– Вроде бы Старцев из второго отделения.

– А что он натворил?

– Вроде бы читал постороннюю литературу во время занятий.

– Молитвенник, поди… – догадался Рома.

Дежурный хмыкнул.

Этот Петька Старцев был из местных староверов. Неподалеку, под городом Задурийском, жила Петькина большая семья. Поэтому учиться в училище ему было хорошо. Он часто получал посылки из дома. А в увольнительную как-то даже ездил домой. Петьку пытались одолеть старшекурсники. По их поручению для Петьки были разработаны основательные психологические испытания. Петьку проверяли на прочность, подставляли под внеочередные наряды, наблюдая, когда он возмутится. Но он как лошадь молча вкалывал, забив большой осиновый кол на самолюбие и самолюбование, свойственное молодости. Петр был малообщительный парень, и выяснить, что у него на душе, не удавалось никому.

Раз уж суждено было обзавестись на губе соседом, то хорошо, что этим соседом будет неразговорчивый Петр. Роман не хотел ни с кем общаться. Он был рад уединению и возможности провести время с книгой. Однако вскоре раздался топот сапог, поворот ключа в двери, и на пороге возникла фигура Петра Старцева, который мрачновато кивнул Роману:

– Здорово!

Петр занял койку максимально удаленную от Романа. В камере оставалась еще одна койка. Еще недавно тут вместо коек были нары. Но потом что-то гуманизировалось в системе наказаний курсантов, и начальник училища генерал Погребной приказал заменить деревянные нары железными койками. Условия жизни на губе были сносные.

Петр принес с собой фонарь, чтобы читать под одеялом. Роман даже не взглянул на книгу, которую Старцев вынул из-за пазухи. Роман и так знал, что читает Петр. Все училище знало: Петр – старовер и читал их специальную староверческую литературу. За долгие годы существования военного училища Петр Старцев был первым из староверческой семьи, кто пожелал освоить военную науку. Физически и интеллектуально он был подготовлен хорошо. Начальник училища, генерал Погребной, в силу удаленности от центра, мог себе позволить принять в училище одного курсанта из староверческой семьи. Он знал, что староверы раньше, до 1905 года, не имели права получать высшее образование и офицерские звания в армии. Лишь после принятия закона о веротерпимости в 1905 году у староверов появились какие-то права, политические, гражданские. Хотя и в советское время, особенно во времена Хрущева, им пришлось пережить многое. Генералу стало интересно, какой офицер в результате получится из Петьки Старцева. И за Петькой в училище был установлен особый пригляд. Однако Старцев не таскался в город к девкам, не перелезал через забор после отбоя, чтобы купить у таксистов паленой водки, не давал подзатыльники первокурсникам, в общем, ничего практически не делал. Кроме того, что норовил в неположенное время прикладываться к своим молельных книжкам, как иные к спиртному. Разве что всегда держал при себе свою кружку и ложку и никогда не пользовался чужими вещами – брезговал.

…На ночь Петька молился. Он вытащил из кармана маленькую иконку, на которой была не Богородица и не Лик Святой, а Святая Троица, и, сосредоточенно глядя на нее, произносил молитвы. Он знал наизусть много молитв. Слова их были непривычны для уха Романа, который хоть и был не приучен к церкви, но как молилась бабушка Пелагея, запомнил хорошо.

Помолившись, Петр нырнул под одеяло и зажег свой фонарь. С Романом ни в какие беседы он не впутывался.

На следующее утро дневальный раздал арестантам наряды. Петру – чистить нужник. Роману – мести плац, а также починить несколько штыковых лопат – прочно насадить их на древко и наточить.

Парни с воодушевлением принялись за работу на свежем воздухе.

В обед им принесли, как всегда: щи с тушенкой, макароны по-флотски и компот.

Петр тщательно отмывал под холодной водой руки. Роман стоял рядом с краном и смотрел. Потом спросил:

– Ты, Петр, чего в военные-то подался? У вас вроде не принято?

На ответ Роман не рассчитывал. Он был наслышан о скрытности Петра и нежелании его обсуждать свои вопросы с кем попало.

Между прочим, отец Петра был лесопромышленник. По закону купить леса он не мог, но в аренду взял немалый кусок. Владел он лесопильней и даже деревообрабатывающим заводом. Отец Петра был богат. Но богатство свое напоказ не выставлял. Однако по поведению Петра чувствовалось, что за его спиной стоит богатый клан сибирских староверов.

Петр поднял голову и неожиданно ответил:

– Вот научусь воевать, буду очищать родную землю от захватчиков. Крепкого Духа, Мудрости всем желаю! Слава Богам и Предкам наша!

– В смысле? – переспросил Роман.

– А ты слепой разве? И глухой? Слышишь, как сучья трещат? Это китайцы рубят нашу тайгу. Рубят и тащат. Считаешь – нормально? Скоро на лысой горе жить будем. Ни охоты, ни рыбалки не останется. Китайцы у себя ведут хозяйство варварски, все леса повывели и к нам заявились за этим.

Петька помолчал и добавил:

– Китайцы детей едят.

Роман вытаращил глаза и молча пялился на Петра Старцева, попутно соображая, нормальный ли Петр человек и можно ли ему доверять оружие.

Петр обтер руки о штаны и вынул из-за пазухи брошюру, которую читал в неположенном месте в неположенное время, за которую он и загремел на губу. Уголок страницы был загнут, и Роман прочитал: «В. Пирс описывает гастрономические людоедские пристрастия китайцев и приводит в качестве подтверждения изложенного фотографию молодого китайца, пожирающего в ресторане абортированный свежеприготовленный человеческий плод позднего срока. Я понял, почему западная пресса, описывая ужасы революции и гражданской войны, периодически упоминала о поджаренных младенцах в ресторанах „большевицкой России“. Явление имело место быть! К сожалению, не было необходимого в таких случаях уточнения о том, что данные кулинарные пристрастия касаются только китайцев, т. к. в Китае абортированный человеческий плод, особенно позднего срока беременности, считается кулинарным деликатесом».

Ужас от прочитанного охватил Романа, и он беспомощно посмотрел на товарища по гауптвахте:

– Ну, ты даешь! Где книгу-то откопал?

– Отец дал почитать. Читай дальше!

«А то, что в период революции и гражданской войны данные блюда ОТКРЫТО появились в меню некоторых ресторанов „большевицкой России“, объясняется тем, что наемниками-карателями в частях ВЧК служили пятьдесят тысяч молодых китайцев. Видимо, немало их на тот период и просто обогащалось в России. Китайцы-каратели частей ВЧК по степени своей жестокости значительно превосходили представителей любой другой национальности, находившихся на службе у новой власти. Руководство же новой власти было откровенно сатанинским, уголовным; свой главный символ, пятиконечную звезду, жидо-большевики первое время даже изображали двумя лучами вверх. Кроме того, руководство новой власти официально объявило уголовников „социально близким элементом“.

Руководствуясь высокой благосклонностью, китайцы стали, ни от кого не прячась, употреблять в пищу не только абортированные плоды, но, очевидно, и только что рожденных младенцев. Отличить их после термической обработки может только опытный эксперт. Достать то и другое в революцию и гражданскую войну были проще простого в связи с массовым уничтожением большевиками и их прислужниками-наемниками, в частности, теми же китайцами, всех тех, кто не принял власти жидов-комиссаров, в том числе большого количества женщин. Если они были беременны, то по просьбе китайцев им перед расстрелом делали насильственный аборт или же отдавали китайцам младенцев, родившихся за колючей проволокой».

Брошюра была обернута пожелтелой газетой «Староверческие новости». Роман спросил, как называется книга и где отец Петра ее купил.

– На станции, – ответил Петр… а называется… «Шокирующие различия» Вильяма Пирса.

Роман полистал книгу и увидел то, от чего его потрясение не проходило уже больше никогда. Он увидел фотографии китайских поваров, которые маринуют и жарят человеческие зародыши. Личико и головка были такими ясными, что можно было отличить девочку от мальчика.

В этот день обед Романа остался нетронутым. За нужником его вырвало остатками завтрака.

На следующий день Роман мимоходом спросил Петра, почему китайцы доходили до такой низости.

– У них же Бога нет.

– В смысле они неверующие?

– Они в массе своей неверующие. И верить-то не в кого, говорю тебе: у китайцев Бога нет. Будда – это не бог. От Бога ждут чуда, а Будда – это такой толстый дядька, который любит богатство и хорошо покушать. Жрет все, что падает в рот. Хуже китайцев бывают только корейцы, – убежденно сказал Петр. – В общем, все они, кто без Бога живет. Они – животные.