Текст книги "Песнь Холмов (СИ)"

Автор книги: Елена Леонтович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Песнь Холмов

Пролог

В дикой природе олень – гордое, благородное животное, почитаемое кельтами как благословение Кернунна. Однако в разговорной речи этим словом нередко называют людей недалёких и невнимательных – к себе и своим близким, – имеющих крайне смутное представление о реальности. Второй случай как нельзя точнее описывал Джеймса Флимонта Поттера, наследника младшей ветви старинного рода.

После кончины родителей, предположительно от драконьей оспы, он счастливо женился на Лили Эванс, маглорожденной однокурснице, приобрёл небольшой коттедж в Годриковой лощине и вступил в загадочную организацию под названием «Орден Феникса». В её честь он часто пил в местном пабе вместе со своим другом Сириусом Блэком.

Миссис Поттер, миловидная рыжеволосая девушка, достаточно сносно вела хозяйство, охотно сплетничала с местными кумушками и ожидала ребёнка. На вопросы знакомых, почему они не живут в особняке Поттеров в окрестностях Брайтона, женщина отвечала, что боится заразиться, ведь её свёкор со свекровью умерли от инфекции, а она в положении. Соседи кивали соглашаясь. Самая обычная семья магов, каких много в Британии.

Идиллия продолжалась до лета 1980 года, точнее, до праздника Лугнасад. В обед 30 июля миссис Поттер почувствовала себя плохо – у неё начались схватки. Мистер Поттер проводил супругу в больницу Святого Мунго, а сам отправился праздновать в компании друзей рождение сына, наследника.

Старушка Бэгшот пыталась урезонить молодых оболтусов: мол, сын ещё не родился, а отец уже пьёт. Джеймс лишь отмахнулся:

– Я здоров, жена тоже. Конечно, ребёнок родится, деваться ему некуда! Один путь – наружу!

Компания захохотала, а Батильда покачала головой.

– А что, по-вашему, мистер Поттер, родиться может только сын?

Изрядно набравшийся к тому времени Джеймс ухмыльнулся:

– Конечно! А кто ещё!

Пожилая леди хмыкнула, пробормотала что-то про глупых оленей и отправилась домой, где её ждал чай с вишнёвым пирогом и приятная книга. А молодёжь продолжила веселье и шумный подбор имени для наследника. Ведь не каждый день друг становится отцом!

Утро Джеймса Поттера началось после обеда. Он проснулся на диване в собственной гостиной, смутно припоминая вчерашний загул. Кажется, начали отмечать в пабе «У Годрика», потом переместились в Хогсмид, затем был Лютный переулок, «Дырявый котёл»... Воспоминания путались: новые интерьеры, брезгливая рожа Снейпа, пара драк.

Кряхтя, мужчина побрёл в ванную, долго рассматривал в зеркале шикарный синяк под глазом и отсутствие зуба, размышляя, как попасть в Мунго и не попасться на глаза жене в непотребном виде.

Миссис Поттер родила лишь под утро. Она спокойно проспала день и благосклонно встретила успевшего привести себя в порядок супруга. В мыслях Лили уже предвкушала подарки, благодарности целителям – всё как полагается в респектабельной семье.

Но всё изменилось, когда Джеймс произнёс:

– Милая, я назвал сына Гарри, как мы с тобой собирались!

Лицо Лили моментально похолодело, а в глазах вспыхнула ярость.

– Какого сына? – спросила она.

– Лилс, ты шутишь? Нашего сына – Гарри!

И тут она взорвалась. Высказала всё, что думает о тупых оленях, глупых шавках и придурковатых оборотнях. Потому что никакого сына у них не рождалось! Родилась дочь, милая, нежная красавица. И никаких Гарри!

Если он уже записал ребёнка, пусть сам и переписывает, иначе… Где моя сковородка?!

На скандал сбежалась половина больницы Святого Мунго. Поттер чудом унёс ноги от разъярённой супруги и возблагодарил Мерлина, что ещё не зарегистрировал ребёнка в Министерстве.

Наутро Джеймс принёс жене огромный букет роз и изумрудный гарнитур. Затем, следуя старинным традициям, одарил акушерку и целителя, принимавших роды, и забрал семейство домой.

Лили схватилась за сковородку, увидев детскую, оформленную в голубых тонах. Успокоить жену удалось только после оглашения суммы, потраченной на это великолепие.

– Накладно выкидывать детские вещи, – признала она. – Ну ошибся муж, забыл, что дети бывают двух полов… Сама знала, за кого замуж выходила.

Наконец, супруги сошлись на имени: Генриетта Лилиан Поттер. Через пару недель состоялись крестины, где крёстными стали Алиса Лонгботтом и Сириус Блэк. А затем Поттеры сообщили радостную весть родне, и на этом всё успокоилось.

События вскоре понеслись вскачь. И никто не вспомнил, что всему волшебному миру объявили о рождении мальчика по имени Гарри Поттер.

Альбус Дамблдор считал себя мудрым политиком и блестящим стратегом. Он обрадовался, когда пророчество начало сбываться: две семьи его преданных сторонников родили сыновей в конце июля! Он не видел документов из Мунго, но Джеймс Поттер так радостно праздновал рождение сына… а отец, конечно же, знает, кого породил. Пора запускать следующий пункт плана с Фиделиусом.

Том Риддл, лорд Волан-де-Морт, размышлял, с кого начать: с Поттеров или Лонгботтомов? Первые жили в коттедже – открытом месте, вторые – в родовом особняке. Решив сперва разобраться с более лёгкой задачей, лорд аппарировал в Годрикову лощину.

В предрассветный час 1 ноября 1981 года на Тисовой улице, дом 4, двое волшебников кого-то ждали. Минерва Макгонагалл пыталась отговорить Дамблдора от опрометчивого выбора опекунов. Альбус же загадочно улыбался, вспоминая зелья и заклинания, которыми он позаботился о «правильном» воспитании Гарри Поттера – героя Магической Британии.

– Минерва, ты хочешь, чтобы мальчик вырос копией Джеймса? – Один вопрос – и декан Гриффиндора растерянно замолчала. Потому как отец мальчика, конечно, всего лишь шутник, но маглы за такие шутки сажают лет на десять, да и маги обычно по головке не гладят. Мерлин, упаси от второго мародёра, да ещё распиаренного как героя, пусть мальчик растёт скромным и послушным, Альбус позаботится.

Никто не удосужился заглянуть под пелёнки ребёнка, заменить подгузник. Голубые одёжки? Значит, мальчик. Завернули в одеяло, положили письмо, накинули согревающие чары…

А на крыльце спала малышка, одним своим существованием руша все планы великих магов.

Глава 1

Утро Петуньи началось как обычно: она заглянула в детскую, убедилась, что с Дадли всё в порядке, затем вышла за дверь, чтобы забрать молоко, которое всегда оставлял молочник.

Но сегодня её ждал сюрприз – на пороге стояла корзинка. В ней спала годовалая девочка, мирно посапывая во сне. Рядом с малышкой лежало письмо.

Пока Петунья с замиранием сердца подбирала ребёнка и торопливо вносила его в дом, Вернон уже читал послание. Он всё больше хмурился, строки вызывали у него тревогу и раздражение.

– Я ничего не понимаю, Петуния, – произнёс он, опуская письмо. – Здесь написано, что у Лили был сын. Но в корзине девочка. Чей это вообще ребёнок?

Петунья в ответ лишь сжала в руках маленькие синие ползунки – те самые, в которых, по-видимому, и оставили девочку. В кресле в гостиной малышка уже весело дрыгала ножками, не подозревая, как изменилась её жизнь.

– Это она, Вернон… – прошептала женщина, – это моя племянница. Лили писала мне, что у них с Джеймсом родилась дочь.

– Гады! – взорвался Вернон. – Убили твою сестру и даже не удосужились сменить ребёнку подгузник! Даже не удосужились посмотреть, кого оставляют!

Он с отвращением швырнул письмо на стол.

– Мы должны что-то сделать. Документы, имя, всё оформить официально. Может... Гарриет?

– Гарриет?! – передернулась Петуния. – Чтобы моя племянница носила имя какой-то эстрадной негритянки? Прости, но даже Джеймс не стал бы так её называть. Мы должны окрестить ребёнка.

– Отличная мысль, – кивнул Вернон. – Церковь может выдать документы. Заодно и Дадли окрестим.

Но не всё было так просто. В их городке слухи – тотальное бедствие: в таких местах новостей мало, а слухов много. Петунья знала, что, если они обратятся в местный приход, это вызовет волну обсуждений, а им ещё здесь жить.

И тогда Вернон вспомнил о странной часовне в Уэльсе – он слышал о ней рассказы своей бабушки. Во время войны она спасла с её помощью своего больного сына – отца Вернона. Старуха называла часовню «местом, куда приходят в нужде». И даже велела внуку выучить дорогу туда.

Если бы речь шла о мальчике, Вернон и пальцем бы не пошевелил. Но это была девочка. Кровь Петунии. А в их семье девочек берегли.

Через несколько дней – с трудом получив разрешение от социальных служб – семья погрузилась в машину и отправилась в путешествие. Дети быстро уснули на заднем сиденье – неделя выдалась тяжёлой: бесконечные слёзы, визиты инспекторов и напряжение в доме на грани.

Путь был долгим. Несколько остановок, чтобы размяться и перекусить, и к закату они прибыли в Пембрукшир – удивительно живописное место у самого моря. Церковь стояла на отшибе, сложенная из дикого камня. Она выглядела древней, почти забытой, и, несмотря на порывистый ветер, Петуния ощутила редкое спокойствие. Впервые за долгое время всё казалось... правильным.

Дверь открыл пожилой мужчина в мантии. Он молча кивнул и впустил их внутрь.

Петунья с детьми устроилась на скамейке. Вернон пошёл поговорить со «священником» – скорее всего, с тем, кто знал, что делать с письмом от волшебника. В помещении было сумрачно, только в зале с алтарём горели свечи, и их свет отбрасывал причудливые тени на стены. Часовня была наполнена ощущением магии – плотной, настоящей.

– Как интересно... – произнёс кто-то совсем рядом.

Петунья вздрогнула. Женщина, сидевшая рядом, появилась словно из воздуха. Чёрные волосы, серые глаза, мерцающие в полумраке. Ведьма. Это чувствовалось. Как и от Лили. Как и от ее дочери.

– Что именно вы находите интересным? – строго спросила Петуния.

– Разве это не забавно? – усмехнулась незнакомка. – Один из самых могущественных магов Британии – мошенник. И даже не смог определить пол ребёнка. Позор, правда?

Петунья прикусила губу.

– Моей сестры больше нет. Племянницу подбросили, как щенка. И вы считаете это забавным?

– Нет, моя дорогая. Это шанс. Для девочки. И... для меня. Я ищу ученицу. И научу её всему, что знаю. Без рабских контрактов, по-честному, по-старому.

Петунья удивлённо посмотрела на ведьму. Настоящую. Сильную. Она вспомнила Минерву МакГонагалл – ту, что принесла письмо для Лили. Такую же молодую, без возраста, и ощущение магии от нее не было таким сильным. Может быть… стоит выслушать эту ведьму?

– Меня зовут Петунья Розалин Дурсль. Моя сестра Лили Эванс-Поттер была волшебницей.

– А я Мэгвин ферч Керрид ап Лливелин. Люди зовут меня старой Мэг. Вот, почитай, – она протянула газету.

«Ежедневный пророк». На первой полосе был Дамблдор, а внизу заголовок: «Гарри Поттер – мальчик, который выжил». Петунья с отвращением прочла абсурдную статью. В ней утверждалось, что мальчик (!) в полтора года победил самого Волан-де-Морта.

– Я подумала, что ты должна знать это до того, как выберешь имя ребёнку, – спокойно произнесла Мэг.

Вернон вернулся, на руках у него был Дадли.

– Всё готово. Можно начинать.

Зал с алтарём был таинственным. Но больше всего взгляд притягивала купель – огромный каменный котёл, из которого поднимался пар. Казалось, что внутри плещется ведьминское зелье. Языки синего пламени касались его дна.

– Что это? – резко спросила Петунья, остановившись на пороге старого церковного зала. Её голос эхом разнёсся под сводами, словно сама тишина настороженно прислушалась.

Перед ней, прямо в центре выложенного камнем пола, возвышался массивный, потемневший от времени котёл. Он не выглядел пыльным или заброшенным – напротив, казалось, что его только что установили с особым почтением. По стенам зала всё ещё тянулись остатки витражей, сквозь которые пробивались редкие лучи утреннего света, окрашивая пространство в тусклые золотые и алые тона.

Старая Мэг подошла к котлу, проведя пальцами по его изогнутым рунам. В её голосе звучала древняя, почти священная серьёзность:

– Это котёл Дагды, – произнесла она. – Один из величайших артефактов древности, переданный на хранение богом самой Керридвен – великой ведьме и хранительнице судеб. С тех пор котёл перешёл к её потомкам. Мы лишь продолжаем дело – сохраняем то, что неподвластно времени. С тех пор его бережно хранят её потомки – из поколения в поколение. Мы лишь временные хранители, пока его не потребует судьба.

Петунья нахмурилась. Массивность котла и торжественность обстановки вызывали у неё тревогу, которую она не могла объяснить. Она обернулась к ведьме:

– Ты хочешь сказать, он… как-то поможет?

Мэг кивнула.

– Ты же понимаешь, – продолжила Мэг, – что девочку не оставят в покое. Слишком многое поставлено на карту. Дамблдор вложил немало сил в создание легенды о «мальчике, который выжил». Эта история стала основой для целой новой эпохи – символом надежды, удобным знаменем в грядущей борьбе. Если сейчас вдруг выяснится, что это вовсе не мальчик, а девочка… поверь, они не остановятся ни перед чем.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Петунья.

– Я имею в виду тёмные ритуалы. Заклинания, стирающие личность, скрывающие истинный пол, подменяющие суть. Чтобы ни один человек – даже сама девочка – не знал, кем она является на самом деле. Её превратят в пустую оболочку, в удобную легенду. Всё ради сохранения удобной им лжи.

Петунья была ошеломлена. Она не ожидала такого – даже от волшебников. Мэг, заметив её состояние, вздохнула и продолжила чуть мягче:

– Магическое сообщество живёт в прошлом. Многие маги родились ещё до того, как женщины получили хоть какие-то права. Для них женщина – это жена, мать. Ведьм уважают, но только в рамках привычного – зелья, целительство, обучение. Спасать мир? Воевать? Это для мужчин. Женщинам не полагается становиться символами или угрозой. Если бы Поттеры открыто сказали, что у них родилась девочка, никто бы не поверил, что она может быть тем, кого боится Тёмный Лорд. Да и сам Тёмный Лорд не стал бы тратить время и силы на младенца-девочку. И тогда, возможно, всё сложилось бы по-другому. Они бы остались живы. И Дамблдор выбрал бы кого-то другого – мальчика, подходящего под его историю. Но они промолчали...

– И поплатились. Их решение было смелым… но слишком опасным. И теперь девочка под угрозой.

Слова повисли в воздухе, а свет, проникающий сквозь витраж, вдруг показался холодным и тусклым.

– Ты стоишь перед выбором, – сказала Мэг, снова указывая на котёл. – Ты можешь искупать девочку в Котле Дагды. Это не просто ритуал очищения – это изменение судьбы. Новый путь, новое направление жизни. А с новой судьбой приходит и новое имя.

Он способен перезаписать путь, по которому пойдёт ребёнок. Но новая судьба требует нового имени. И ты – её кровная тётя – имеешь право дать это имя. Ритуал позволит тебе изменить то, что уже было предначертано другими.

Она подошла ближе, глядя Петунье в глаза:

– Ты готова?

– А Дадли? – вдруг спросила Петунья. – У него астма. Котёл... он может вылечить?

Мэг усмехнулась:

– Может. Но цена будет высока. И вы должны быть готовы к пробуждению магии. Новая кровь всегда сильна.

Вернон уже всё решил. Священник тоже оказался волшебником. И если всё оформить правильно, ребёнка можно отправить в другую школу. В обход Хогвартса. В обход Дамблдора.

Пока Мэгвин пела древнюю песню, жидкость в котле начала светиться. Когда малышку окунули в котёл, из шрама вырвался чёрный дым, растворяясь в воздухе. Волосы девочки стали тёмно-рыжими, а изумрудно-зелёные глаза сонно заморгали.

Ведьма молча щёлкнула пальцами, и Петунья с изумлением увидела, как перо, появившееся словно из воздуха, заскользило по пергаменту, выводя изящным почерком имя: «Изабелла Генриетта Поттер».

– Ты хочешь спасти девочку? – Мэгвин пристально, почти испытующе посмотрела женщине в глаза.

– Ну конечно! – не задумываясь ответила Петунья. В её голосе звучала уверенность, хотя внутри всё дрожало от тревоги.

– Тогда мы заключаем контракт об ученичестве. Когда девочке исполнится семь, я заберу её для обучения. Ты согласна?

Петунья застыла. Перед ней стояла самая настоящая ведьма – высокая, строгая, с пронзительным взглядом и осанкой королевы. Она едва ли доверяла магии, а уж тем более магам. От них никогда не ждали ничего хорошего, по крайней мере, так её учили. Но теперь... Теперь на её руках была малышка, её племянница, и Петунья не могла не признать: одна она девочке не поможет. Она – сквиб, человек без капли магических способностей. Единственное, что она могла сделать, – обеспечить ребёнку будущее, заключив как можно более выгодный договор.

– Покажите контракт, – сказала она, выпрямив спину.

Разговор получился долгим и оживлённым. Две женщины – такие разные, из таких разных миров – спорили, обсуждали формулировки, правили условия, пока наконец не пришли к согласию. Даже мистер Дурсль, который поначалу держался в стороне, внимательно вчитался в итоговый вариант и одобрительно кивнул.

Согласно контракту, девочка оставалась в семье до семи лет, после чего начинала обучение у наставницы. Все школьные каникулы, а также не менее полугода в течение учебного года она проводила с Мэгвин. С десяти лет наставница получала полное право забирать ученицу к себе, а визиты к семье оговаривались – не реже одного раза в месяц. Кроме того, ведьма обязалась помогать контролировать магические выбросы, чтобы из-за нестабильной магии малышки в доме не происходили случайные катастрофы.

Когда контракт был скреплён, на запястье малышки Беллы вспыхнул золотой символ – изящная сова с расправленными крыльями. Мэгвин довольно улыбнулась: знак означал, что соглашение вступило в силу.

Затем родители обратили внимание на Дадли. Его обряд прошёл гораздо проще: он стоял спокойно, а в конце с едва слышным хлопком мантия мага, проводившего ритуал, окрасилась в ярко-жёлтый цвет. Ведьма, всё ещё державшая Бэллу на руках, весело рассмеялась.

– Я бы рекомендовала вам подумать об обучении и этого малыша. У него есть потенциал.

После недолгого совещания родители согласились: Дадли отправится на обучение, но только с одиннадцати лет.

Когда они ехали домой, уже в сумерках, а дети спали на заднем сиденье, супруги ловили себя на мысли, что они так быстро приняли эти важнейшие решения. Они обсуждали судьбы своих детей, именно своих – и Беллу, и Дадли они уже воспринимали как родных, как сына и дочь. Мир стал другим, необъяснимым, волшебным – но они чувствовали, что всё было правильно

Глава 2

После обряда жизнь вернулась в привычное русло, словно ничего и не случилось. Дети стали спокойнее, как будто ночь с ведьмой развеяла тревоги и сгладила острые углы. Вернон с головой ушёл в работу, Петунья – в домашние хлопоты. Дом дышал тишиной и размеренностью, словно кто-то накрыл его янтарным стеклянным куполом.

Мэгвин навещала их поздними вечерами – нечасто, но регулярно, словно ветер, приносящий вести с полей. Она помогала решать тонкие, едва заметные проблемы: накладывала охранные чары, очищала дом от подброшенных артефактов, прогоняла наглых котов новой соседки – их жёлтые глаза слишком долго задерживались на окнах. С каждым визитом её присутствие становилось всё более привычным, почти уютным.

Дети росли под строгим, но заботливым присмотром. С годами Дадли начал гордиться своими обязанностями – сад стал его королевством. Он поливал розы, перекапывал грядки, подстригал кусты, как маленький лорд. Изабеллу же тётя учила готовить и рукодельничать: строчка за строчкой, ложка за ложкой – всё это должно было стать частью её будущего, каким бы оно ни было. Петунья не питала иллюзий насчёт магии, но верила, что девочка с наследием Поттеров не должна быть беспомощной.

В пять лет они пошли в начальную школу. Слава Мерлину, магия пока не проявлялась – разве что подгоревшие булочки у миссис Вонл и феноменальная память Изабеллы насторожили учителей, но всё объяснили хорошей генетикой и дисциплиной.

Единственной занозой оставалась старая кошатница – миссис Фигг. Женщина пыталась совать нос куда не следует, но Петунья быстро пресекла это, отправив сову Мэгвин. Ответ пришёл быстро – и после этого миссис Фигг резко потеряла интерес к соседям. Петунья предпочла не знать, как именно наставница решила этот вопрос. Главное, что отстала – и на том спасибо.

Изабель росла трудолюбивой и своенравной девочкой с ясными глазами и хитрым прищуром. Всё, что не поддавалось, вызывало у неё азарт. И Петунья, и Вернон только поощряли это. Девочке предстояло отправиться в Хогвартс, а там она будет одна, без взрослых. Лучше уж быть хитрой и расчётливой, чем нежной и уязвимой.

Петунья как могла формировала в племяннице образ порядочной юной леди, одновременно контролируя чтение книг, которые оставляла Мэгвин. Наставница, в свою очередь, по выходным рассказывала Белль о волшебном мире: о правилах, которые не записаны в книгах, о законах, которые можно понять только сердцем.

У Дадли тоже был наставник – строгий, суровый господин, который появлялся не чаще раза в сезон, чаще зимой, чем летом. Он присылал книги с совами: по этикету, по магическому праву, по ритуалам и укреплению духа и тела. Наставник верил, что ребёнок – это сосуд традиций, и воспитывал мальчика соответственно.

К семи годам дети начали сравнивать свои книги – и разница оказалась разительной. Дадли изучал традиции, законы и обряды, в то время как Изабель углублялась в основы зельеварения, гербологии и – рукоделия. Она была в восторге от последнего, а Дадли фыркнул и заявил, что не станет заниматься девчачьей ерундой.

– А я слышала, – хмыкнула Белла, складывая нитку в изящный узор, – что маги с самыми ловкими пальцами варят лучшие зелья.

– Зато я умею выживать в дикой природе! – буркнул он, подрезая куст.

– В розах? – уточнила она, и улыбка скользнула по её лицу.

Петунья вмешалась мягко, но твёрдо: рукоделие развивает пальцы не хуже тренировок. Дадли проворчал, но больше спорить не стал.

Дни текли неторопливо, и дом дышал – легко, как будто всё было именно так, как надо. Семья казалась прочной, как чайный сервиз на витрине: возможно, не самый яркий, но целый.

А тем временем – за окном, за шепчущими кустами, за границей чар – старая, подслеповатая сквиб Арабелла Фигг продолжала писать письма своему покровителю. Для Дамблдора они были как вечерняя газета: краткие, сухие, но обнадеживающие.

Мальчик трудолюбив, каждый день работает в саду.

Учится в школе вместе с девочкой, дочерью Дурслей.

Гарри серьёзен, у него мало друзей. Сестра – капризная, хитрая, он за неё расплачивается.

Семья – строгая, но не злая. Под наблюдением.

Дамблдор был доволен. Конечно, идеальным вариантом было бы, если бы у Дурслей родился мальчик – дух соперничества, близость и всё такое. Но в целом и так неплохо. Пусть девочка и вносит смуту, зато мальчик крепнет. Главное, что всё под контролем.

А у него самого – дел невпроворот. Визенгамот, интриги в МКМ, школа – всё на МакГонагалл. Времени заниматься Поттером – хоть тресни – нет. А герой... он подождёт.

Начало июля 1988 года выдалось тихим, как утро перед дождём. Совы молчали, солнце едва касалось окон, а в воздухе витало предчувствие – то ли праздника, то ли тайны. На кухне Петунья суетливо завтракала с мужем, а Изабель сидела у окна, выпрямившись, словно знала, что за ней наблюдают.

Мэгвин появилась не через камин, не с треском, не с магическим грохотом – она просто постучалась в дверь, как будто была обычной гостьей. На ней был серый плащ из плотной ткани, напоминавшей туман, а на плече сидела птица с глазами цвета золы.

– Готова? – спросила она.

– Всегда, – ответила девочка.

Петунья сдержанно кивнула. Она не любила магию, но уважала Мэгвин. Вернон даже встал из-за стола, что само по себе было знаком. Дадли угрюмо жевал тост – он не поедет, и это его грызло. Девочка подошла к нему и обняла, быстро, по-сестрински.

– Привези что-нибудь, – буркнул он.

– Только если ты хорошо поливаешь розы, – улыбнулась она.

Они перенеслись на холмы Уэльса через портал, спрятанный в старом фонарном столбе на окраине деревни. Мир превратился из обычного в волшебный – и это было не вспышкой, а дыханием. Воздух стал плотнее, пах лесом и железом, а тени деревьев двигались чуть иначе, чем следовало бы.

Мэгвин жила в доме, словно выросшем из скалы: мох на крыше, деревянные ставни, в стенах – куски кварца, сверкавшие в сумерках. Внутри пахло травами, шерстью и немного дымом. Дом принимал Изабель, словно знал её.

– Твое лето, – сказала Мэгвин. – Твоя первая настоящая школа.

Магическая деревня друидов не была деревней в привычном понимании этого слова – скорее, это была сеть домов, соединённых тропами и духами. Люди, которые там жили, не носили мантии. Они ходили в одежде, сотканной из трав, льна, щепок и цвета. Их лица были скрыты капюшонами, но голоса были полны тепла.

Девочку приняли как «внучку старой силы». Её не спрашивали, откуда она, – ей показывали. Как дышит земля. Как поворачивать лицо к луне, когда рвёшь лист с дерева. Как слушать воду, если хочешь вырастить лекарственное корневище.

Она училась не за партой. Она собирала росу до восхода солнца, купалась в пруду, где обитали светящиеся жабы, и кормила птенцов ручных стрижей, живущих в кронах деревьев. Иногда она просыпалась ночью и слышала, как лес говорит – не словами, а звуками, которые оставались в груди.

Ближе к концу июля Изабель привели к Древу Снов – огромному дубу с серебристой корой, в которое нельзя было постучать. Оно само отзывалось, если ты стояла тихо и не дышала. Дуб стоял на вершине холма – огромный, словно мир вырос вокруг него. Его кора была серебристой не от времени, а от магии, и листья не шелестели, а перешёптывались. Это было не дерево, а древо – старше деревень, старше самого времени, с лицом, которое открывалось лишь тем, кто умел слушать сердцем.

– Это Серебряный Дуб, – тихо сказала Мэгвин, когда они с Изабель подошли ближе. – Он хранит сны тех, кто готов их принять.

Сова вспорхнула с её плеча, облетела ветви дерева и растворилась в небе, оставив лёгкое мерцание в воздухе. В тот миг Изабель ясно поняла: сова – это Мэгвин. Это было не объяснение, а знание, которое просто вспыхнуло внутри.

– Снимай башмачки, – наставница кивнула на траву. – Во снах нельзя ходить в чужом. Только в своём.

Девочка коснулась корней. Мир словно выдохнул. И стал другим.

Внутри сна всё было залито мягким светом, как будто кто-то рассыпал по воздуху звёздную пыльцу. Лес был прежним, но воздух был другим – он знал её. Она шла – как будто не ногами, а тенью. Пока не увидела её.

Женщина стояла среди деревьев в зелёном плаще, с рыжими, словно пламя, волосами, собранными лентой из трав. Её глаза были полны боли и света – как у тех, кто умер, но не ушёл.

– Мама? – выдохнула Изабелль.

Та кивнула. Но не приблизилась.

– Тебя ведёт верная рука, – голос был тих, как шелест листвы. – Мэгвин – из крови народа холмов. Она помнит то, что забыли. Она прядёт судьбы и знает песни, которые поют камни.

– Ты правда моя мама?

Женщина подняла руку и коснулась пальцами её лба, не прикасаясь к нему.

– Я не могу быть с тобой. Но я вижу.

Ты – огонь, который не сгорит.

Ты будешь ведьмой не потому, что должна,

а потому, что можешь.

Учись, смотри, твори.

Лес за её спиной исчезал, словно ускользающий сон.

– Помни... крепче вьюнка... – прошептала она на прощание.

Изабель проснулась, обняв колени, под Дубом. Её руки были покрыты зелёной пыльцой, которой не было ни в одном зелье. Мэгвин сидела рядом, снова приняв человеческий облик. Она гладила её по голове, как мать, – очень тихо.

– Ты её видела.

– Да.

– Тогда всё в порядке. Значит, ты готова.

С этого дня Мэгвин начала учить по-другому. Теперь это было не просто колдовство – это был путь. Изабель научилась слышать шорох корней, разговаривать с травами перед тем, как срезать их, и однажды спряла пряжу так, что она начала светиться.

Вечером, тридцать первого июля, когда небо ещё пылало закатным мёдом, в деревне друидов началась подготовка к Лугнасаду – празднику первого хлеба, середины лета и благодарности земле. Изабель проснулась от звона – не колоколов, а травяных колец, которые вешали на двери в честь праздника. В воздухе стоял запах печёного мёда, дыма и чего-то древнего, как пыль в сундуке с предсказаниями.

– Сегодня мы чествуем землю, – сказала Мэгвин, надевая пояс из тонко сплетённых лент. – Сегодня ты увидишь, как плетётся год. Не по календарю, а по кругу хлеба, семян и золы.

Деревня словно преобразилась. Люди выходили из домов в одежде из некрашеной ткани – всё светлое, простое, как будто они сбросили всё магическое, чтобы предстать перед землёй такими, какие они есть. Дети плели венки из колосьев, женщины месили тесто с маком и розмарином, мужчины разводили костры в каменных кругах.

Изабель получила особое задание – сплести ленту зрелости из трёх нитей: красной (огонь и кровь), золотой (пшеница и солнце) и чёрной (земля и тень). Она сидела у двери дома Мэгвин и пряла, пока солнце не коснулось горизонта. Пряжа послушно ложилась в руки, и каждый виток нити казался дыханием – словно в её пальцах жила сама жизнь.

Вечером все собрались в круг у Каменного Древа – древнего мегалита, у подножия которого разложили дары: хлеб, яблоки, пучки лаванды и кувшины с настоем. Перед ним – большой круг, выложенный из рябиновых костей и золы. Внутри него – огонь, высокий и звенящий, словно в нём пели духи.

– Земля, – начал старейшина-друид, – прими нашу благодарность.

– Возьми наши руки, – подхватили женщины.

– Возьми наши сердца, – прошептали дети.

– И верни нам силу, когда ночь станет долгой, – закончил голос, знакомый Изабель, – голос Мэгвин, но не человеческий. Голос совы.

Огонь вспыхнул, заплясал, и в этот момент каждый бросил в него символ уходящего – прядь волос, письмо, кусочек хлеба или лепесток. Изабель бросила одну из своих нитей – чёрную. Земля, тьма, неизвестность. Мэгвин одобрительно кивнула.

– Кто отдаёт, тот готов получить, – тихо сказала она. – Настоящая ведьма сначала сдаёт экзамен у земли.

После костра начались танцы. Не нарочитые, не для зрителей – танцы в кругу, простые, как шаг по утоптанной тропе. Изабелла не знала движений, но ноги сами вели её. Она танцевала, пока не закружилась голова и в глазах не заплясали искры – не от огня, а от жизни.

Поздно ночью, когда жара спала, а трава остыла, каждый получил от друидов символ – знак года. Кто-то – камень, кто-то – траву, кто-то – перо.

Изабель получила зерно. Обычное пшеничное зерно, завёрнутое в нить, которую она сама сплела.

– Посади его в день равноденствия, – сказал старейшина. – И ты увидишь, что вырастет из того, что ты посадила этим летом.

Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени от каменных кругов. Изабель, прижав к груди маленький пучок душицы – подарок Мэгвин для обряда, шла вдоль хороводов чуть в стороне, разглядывая огонь и лица. Она уже успела бросить свою чёрную нить в костёр, и теперь у неё было странное чувство… как будто она оставила в пламени частичку себя.