Текст книги "Двадцатый век Анны Капицы: воспоминания, письма"

Автор книги: Елена Капица

Соавторы: Павел Рубинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Вы знали такой эпизод из жизни Вашего дяди?

Байковы очень сдружились с Волошиным, у нее до сих пор есть его стихи и этюды.

Это правда был Ходасевич? Или Ан. Дм. что-нибудь перепутала?

Вот Вам „история“ из „истории“ Вашей семьи…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«8 ноября 1964 г., Москва

Дорогие Южане!

Вы не представляете себе, до чего мне было архиерейски приятно, что Анна Алексеевна мне позвонила по телефону! Я это прочувствовала „фибрами души“ и крохами моего интеллекта – остальное бренное тело не участвовало, ибо оно эгоист и чувствует только, что ему плохо.

Завтра будет врач, и я попрошу сделать мне всяческие анализы. Что-то разладилось в организме. Чувство, что нарушено какое-то равновесие в тех веществах, из которых мы все сделаны. Посмотрим, что выяснится.

Выпал снежок, но еще немного. Сегодня 7 гр. мороза. Достала из целлофанового мешка, с отвращением, шубу.

Красиво. Но я не выхожу, хотя бронхи и легкие давно прочистились.

Получила гостинцы из Ташкента – рис, курагу, изюм и целый ящик винограда.

Вдруг меня полюбили!?!

Хорошо ли это?

Я вас целую и еще благодарю за память.

Ваш преданнейший друг Валентина Ходасевич (из Антиквариата), с нетерпением ждущая Вас в Москве…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

[Январь – февраль 1965 г., Москва] [170]170
  Записки и письма А. А. Капицы за январь-февраль 1965 г. адресованы в больницу, где в это время лечилась В. М. Ходасевич.


[Закрыть]

«Дорогая Валентина Михайловна!

Все, и особенно Петр Леонидович, настаивают, чтобы Вы согласились на дежурство около Вас ночью сестры. Согласитесь!»

«Дорогая Валентина Михайловна,

Нам всем так беспокойно, как Вы лежите в такой очень барачной обстановке, что П. Л. настоял, чтобы около Вас был ночью человек! Чем Вас кормить? Курицей? Икрой? Кефиром? Пирожками? Напишите, что Вам хочется, а то на больничном харче Вы совсем истощаете, а сейчас, вероятно, надо начинать есть. Конечно, в такой палате, как у Вас, лежать несладко, уж очень много народу. Ну, может быть, когда подправитесь, что-нибудь можно придумать. Может быть, Алим Матвеевич [Дамир] возьмет Вас к себе.

Все Ваши просьбы Манилов [171]171
  Такое прозвище придумала для А. А. Валентина Михайловна.


[Закрыть]будет стараться изо всех сил выполнять…»

«3 февраля 1965 г.

Дорогая Валентина Михайловна, сейчас говорила с Алимом Матвеевичем, после того как он Вас видел. Он остался доволен, говорит, что уже хорошо, что Вам не хуже!

Посылаю Вам кисель, чтобы пить, и всякую муру, которую Вы просили, конечно, что-нибудь и позабыто.

Все очень обеспокоены Вашим поведением. <…> Я сегодня была у Вас в комнате и привела ее в некоторый вид, убрала и покрыла газетами, чтобы все не так пылилось. <…>

Посылаю Вам 5 рублей, рублями, – это очень нужные деньги».

«8 февраля 1965 г.

Дорогой друг, как я сегодня обрадовалась – у Вас появились желания, и наконец, Вы решаетесь что-то есть. Я считаю дни, так же как и Вы, когда Вы из Вашего „кур де Миракля“ [172]172
  Cour des Miracles (фр.).Двор чудес (квартал в средневековом Париже, где обитали профессиональные нищие).


[Закрыть]сможете выйти. Алим говорит, что, как только станет лучше, они не будут Вас задерживать. Но тут я буду Вас просить хоть некоторое время пожить у нас внизу, пока Вы окрепнете, чтобы не быть одной в Вашей комнате. Я обещаю торжественно (!), что буду исполнять все, что Вы считаете нужным. Не буду „давить“ на Вашу психику, но только согласитесь, что это очень нужно. Успокойтесь, это П. Л. сам, до моего вмешательства, сказал: „что если В. М. поживет у нас внизу, как ты думаешь?“ Теперь уже можно начать думать, как Вам начать по-настоящему поправляться. Напишите мне, что Вы думаете на этот счет. Я все время мучаюсь, что Вы находитесь в таких „Мираклях“. Я хорошо знаю, что это такое, но ведь для Вас это все, как художника, во много раз страшнее. Но теперь только одно – скорее выбираться, поэтому давайте придумаем, как это лучше сделать – что есть, что пить, что нужно из дома принести. Не думайте, что это беспокойство, беспокойство в душе все время о Вас, дорогой, бесценный друг, и когда Вы начинаете желать опять жить – это все, что мне надо. Я думаю о Вас беспрерывно, все напоминает Вас: сегодня в Кунцеве – дом красный с белыми арками кругом окон, с Вами ехали и увидели вместе. Много мысленно написано томов к Вам писем, но они только в душе, на бумагу не могут вылиться. Хоть бы скорее Вы выбрались из больницы, только выходите, а там, как говорит наш Сережа, „что-нибудь придумаем“.

Как ужасно трудно заставить себя опять есть, но Вы уж как-нибудь постарайтесь. Вы ведь все можете, и даже очень страшные вещи можете пережить, Вы такая удивительная.

П. Л. все время спрашивает о Вашем состоянии, его, видно, это очень волнует. Он как всегда сидит и занимается, вполне отвлеченный вид, глаза где-то далеко – но о Вас помнит, вот ведь как!

Екат. Павл. требует, чтобы я к ней приехала. Завтра поеду, нужно уважить старуху.

Дорогой мой, как Вам помочь, как сделать, чтобы Вам было легче?..

Я Вас целую очень нежно и крепко, как люблю. Напишите, какое Вам завтра устроить меню!»

«[Без даты]

Дорогой друг, как хорошо: Вы попросили есть! Это уже огромный шаг вперед – скоро Вы из своих „Мираклей“ выберетесь. Вероятно, нам с Вами можно пользоваться только мысленным телефоном. Рано утром меня мучительно мучили (вот хорошее выражение) мысли, что бы такое придумать Вам, чтобы Вы ели с удовольствием, глотали и глодали. Кроме цыпленка, ничего в голову не лезло. <…>

Посылаю книгу П. Л. [173]173
  Капица П. Л. Жизнь для науки.: Ломоносов. Франклин. Резерфорд. Ланжевен. М.: Знание, 1965.


[Закрыть]Не обращайте внимания на опечатки и небрежности. Напечатали скорее, как было, даже не проверив, главное, чтоб было напечатано <…>.

Дорогая, ужасно любимая, как больно, что Вам так плохо. Я чувствую себя вроде медведя из басни „Пустынник и медведь“. Но теперь мне хочется скорее Вас извлечь и как-то Вам помочь, но как?

Говорите каждый день, что хочется есть, а то вдруг будем присылать не то.

[ Приписано] 6 рублей рублями».

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«[Без даты ]

Дорогой мой, добрейший мой друг. Спасибо за все – за вкуснейший пирог с яблоками, и за бесконечные куриные ножки, и за пищу духовную тоже и особенно. Благодарю и Марию Сергеевну (домработницу Капиц. – Е. К.).

Надо вам сказать, что плохо ликвидируется моя болезнь и температура все не нормальная. Уже два раза переменился контингент моей палаты, а я все здесь. Сейчас состав хоть не злой. Каждую ночь, как в печь крематорскую, сгружают больных. Сегодня ночь тяжелая, и мест не хватало, устраивали в коридоре. Всех почти рвет, и t° больше 40. Стонут. Все это очень тяжело.

А я злюсь на себя, что не могу сдвинуться. <…>

Сообщаю, что я могла бы есть: рыба жареная (навага, судак). Икру – только красную. Оладьи или пирог с яблоками и вареное мясо.

Клюквенный морс или жидкий кисель.

Пишу разнос на всякий случай – что легче достать.

За конфеты и рубли спасибо. Конфеты легче берут, но и то с ужимками…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«11 февраля 1965 г., Москва

Дорогой, родной бедный друг, мы никак не можем договориться. Курица жареная, а надо вареную. Будет та, которую нужно. Мы с Вами плохо договариваемся по мысленному телефону, вероятно, плохо слышно! Пусть звонят от Вас и по-городскому тоже. Сегодня пойдет к Вам Тамара Влад. Вера Николаевна [Трауберг], вероятно, завтра. Вот так и получается по очереди. Всем хочется Вам помочь, лишь бы Вы скорее поправлялись, главное – набирайтесь сил и хоть иногда что-то ешьте. Конечно, это все ужасно трудно, но Вы умеете делать именно все самое трудное. Я мечтаю, что получу Вас в Вашу комнату внизу, там спокойно, рядом парк, Вы сможете дышать свежим и чистым воздухом, а так важно отдышаться после больницы.

На днях пойду в Манеж на выставку РСФСР, только без Вас грустно, и еще ведь есть Коненков, все же нужно его посмотреть сразу всего, это, вероятно, очень страшно, уж очень всякого много.

Но все же я озабочена больше всего: чем Вас кормить? Обязательно просите по утрам, я буду передавать Ваши желания той, которая поедет в больницу. Так хочется, чтобы Вам было хоть капельку легче, чтобы Вы могли противостоять всему окружению. П. Л. шлет привет. Ждем Вас у себя…»

«15 февраля 1965 г., Москва

Дорогой, любимый друг, кажется, скоро Вас выпишут. Алим сказал вчера, что Вас можно к нам домой, если все более или менее хорошо. Что это значит, я не знаю, но меня окрыляет мысль, что на этих днях я смогу Вас извлечь из Ваших „Мираклей“. Как это будет хорошо, когда Вы будете у нас, даже поверить трудно, ведь 2 недели Вы варитесь в котлах ада, сколько же можно? Дорогой, очень драгоценный друг, еще несколько дней, а может быть, даже не дней, а меньше, и Вас можно увидеть, с Вами говорить, это совсем чудесно! Я чувствую, что часто что-то делаю как медведь, но люблю Вас очень, и тут уж не медвежьей любовью. П. Л. все время спрашивает, когда же Вас выпишут, говорила ли я с Алимом, что он сказал, и очень много о Вас думает. Так что в нашем доме Вы будете окружены любовью. Ну, может быть, не все будет хорошо остальное, но любовь, во всяком случае, будет…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«18 февраля 1965 г.

Пишу Вам „клочками“, когда есть силы или мысли, так что, вероятно, пишу в странном „стиле“. Простите. И, наверное, повторяюсь.

В.В.В.Х.»

«Четверг, 18 февраля 1965 г.

Дайте человеку прийти в состояние человека и с честью и достоинством пережить то счастье, которое ему решили доставить щедрые друзья. А так я рискую умереть как моя мать – от радости. Я хочу еще пожить. Все, что могу с собой сделать – нарушить то, во что верила всю жизнь: понедельник плохой день, чтобы начинать что-либо.

Я согласна уйти отсюда в понедельник и утонуть в блаженстве.

Не сердитесь, драгоценная, на меня, и пусть турок Дамир не обижается. Я его очень ценю, уважаю и благодарна на весь остаток жизни. Что-то есть общее у нас в характерах. Решайте: может, вам удобнее во вторник, может, в понедельник Вы будете на Николиной.

Может, можно утром позвонить сюда и сказать ваш приговор.

Я совершенно растеряна – нервный ком в горле…

Клянусь, это не каприз, и возраст не позволяет капризничать».

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«19 февраля 1965 г.

Дорогой, любимый друг! Сегодня можно Вас выписать. Когда лучше всего? Сейчас еду за Вашими вещами, возьму костюм, кофточку, белье, туфли домашние черные, ночную рубашку, чулки. Привезу большой шарф, чтобы Вас закутать. Мы так рады, что Вы можете покинуть этот „странноприимный“ дом.

Дорогой, очень дорогой друг, мы с П. Л. ждем Вас сегодня у нас. Не надо откладывать Вашу выписку, довольно Вы были в Мираклях. Алим Матв[еевич] мне вчера сказал, что Вас вполне можно и нужно забирать из больницы. Но некоторое время, он говорит, Вы будете себя вести тихо и спокойно, полеживать у нас. Ведь Вы знаете, что у нас удобно и что уж никому не сможете мешать. Лежать и набираться сил у нас лучше, чем в больнице, и довольно уже Вам быть с 10 другими больными в палате. На счет дачи не волнуйтесь (!) – П. Л. поедет туда, как всегда, там сейчас живет Андрей, в субботу приедет Женечка с детьми. А я на этот раз взяла отпуск, чтобы побыть с Вами. Как Вы думаете, можно мне хоть когда-нибудь это сделать? П. Л. все сам так придумал, он очень хорошо к Вам относится, так что не противьтесь нашим планам, я умоляю Вас очень и очень.

Я привезла Вашу одежду, которую нашла, потом мы все обдумаем и сделаем как надо. Так что не стоит сейчас об этом беспокоиться. Как хорошо, что Вас отпускают, а Вы еще некоторое время будете очень слабенькой, но тут уж ничего не поделаешь. Так что собирайтесь с силами, и давайте поедем.

Машина стоит у самого корпуса, так что идти никуда не надо. Жду Вас с нетерпением. Еще одно усилие с Вашей стороны, а их сделано уже так много, и Вы будете вне стен Мираклей. П. Л. шлет привет и ждет.

Целую очень крепко и очень люблю…»

«11 сентября 1965, Прага

…Мы ведем предосудительный образ жизни – не успели доехать до Татр, как сейчас же улетели в Прагу. За нами прислали авиатакси! Это чудесный способ передвижения. Кроме нас с П. Л. и пилота был еще молодой физик, присланный нас сопровождать. Летели среди гор – было восхитительно – потом, вся страна совсем близко под нами. Пролетели мимо селения, где жила семья летчика, по традиции облетели вокруг и помахали крыльями. В Праге П. Л., Ник. Ник. Семенов и еще один американец получали докторов Honoris causa [174]174
  Букв. «ради почета» (лит.).Почетная ученая степень, присуждаемая за научные заслуги, без защиты диссертации.


[Закрыть]. Они все были тут же одеты в мантии и шапочки – вид прелестный, Ник. Ник. особенно был величественно хорошенький. П. Л. велели произнести клятву по-латыни, что он и произнес! Вероятно, первое, что пришло в голову. Провели два дня в Праге, видели друзей, было хорошо, дождь удержался и не шел. Опять летели в Татры, но уже рейсовым самолетом. А через два дня приехали Семеновы и прожили с нами 5 дней. Погода стояла, на удивление всем, прекрасная, и мы показали им Словакию во всей красе – и Спишский град, это развалины гигантской крепости, и пещеры с розовыми сталактитами. Были на горном озере и прошли по туристским тропам. Повезли их посмотреть на деревенские костюмы и выяснили, что за эти 6 лет все меньше и меньше их носят. Правда, толпа молодежи у церкви яркости невероятной – химической, и старухи в красивых головных платках, но красочность и вышивки прошли. <…> П. Л. начинает работать, надо прочитать лекцию в Дрездене и открыть конференцию. Как-то странно ехать в Германию, правда, тут так много немцев, иногда полон отель, и они мурлычат, встречаясь, как-то очень низко говорят гут морген, получается мурген.

Читали ли Вы в Новом Мире статью о Бунине Твардовского? Хорошо написано, правда, иногда чувствуешь горечь не только о Бунине, а рассуждения о смерти читаешь, жалея Твардовского.

Как-то дела в Москве? Прочли статью Румянцева в защиту интеллигенции [175]175
  Речь идет о статье главного редактора «Правды» А. М. Румянцева «О партийности творческого труда советской интеллигенции» (9 сентября 1965 г.).


[Закрыть]. Хорошо, если это слово перестанет быть ругательством. Но там есть среди довольно большого количества тривиальных мыслей и проблески нового. Для редактора „Правды“ это очень хорошо. Но Вы ведь знаете, что мы всегда стараемся быть оптимистами, даже если и хорошо информированы!

Мы здесь живем в заповеднике и познакомились с главным лесничим. Он веселый словак, хочет обязательно, чтобы П. Л. поехал в какие-то угодья ловить форель. П. Л. ловит рыбу только в Словакии, у нас он это презирает. Посмотрим, что-то они поймают.

Время тут идет очень быстро, Delacroix лежит почти не читанный [176]176
  Речь идет о книге Э. Делакруа «Мои дневники».


[Закрыть], но он так хорошо напоминает Вас, я рада, что он со мной. Беспокоят меня Ваши дела. Как-то движется работа над книгой? <…> Я боюсь, что Вы очень устали с Вашей книгой, ведь Вы не вставая пишете уже который месяц. Когда мы как-то ездили, чтобы повидать наших французских друзей, то я записала всю дорогу, т. е. все, что видела в окно машины. Очень хорошо передают эти несколько слов то, что видела и чувствовала. Когда приеду, то мне интересно, если я прочту Вам, Вы тоже сможете представить всю поездку. Оказалось, что нужно быть лаконичным до предела и без всяких прилагательных. Вы мне это посоветовали, а, как уж старый писатель, Вы умудрены опытом, и поэтому я немедленно послушалась.

Вот, дорогой друг – художник – писатель – мыслитель – философ – кулинар и юморист, П. Л. шлет привет, я целую очень крепко, и часто думаю. Но писатель, т. е. писатель писем, из меня еще не вышел, я все же еще хороший, настоящий председатель безграмотных. Иногда вспоминайте нас, очень приятно знать, что о тебе кто-то думает».

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«11 ноября 1965 г., Москва

Дорогой друг Манилов – вертушечка – загадка!

Вы уехали, я осиротела, а к тому же еще и мороз грянул, и плохо мне, хотя вчера была моя дорогая врач и нашла во мне улучшения. Я этого не чувствую и на всякий случай отсиживаюсь дома.

Вчера с Випперами должна была пойти к Мясникову – смотреть его коллекцию, но одумалась и не пошла. Сегодня Випперы передо мной „отчитывались“, и я очень пожалела, что не пошла – коллекция изумительная. М[ясников] очень жалел, что я не пришла (это очень мило с его стороны), и мы пойдем, как только Вы приедете, – вместе…

Узнайте у Тани, где она себе покупает красивые туалеты, и, пожалуйста! наберитесь желания и пойдите – может, шубку неприталенную найдете! Или платьице, или „кустюмчик“ какой ни на есть…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«9 марта 1966 г., Москва

Дорогой друг, вот опять Вы лежите [177]177
  В. М. Ходасевич в это время лечилась в клинике проф. В. X. Василенко в Первом Медицинский институте.


[Закрыть]в cour des Miracles, а мы с П. Л. отправляемся куда-то на юг, и это очень грустно, потому что когда Вы в больнице, то мне хочется приходить с передачей, получать от Вас записочки, делать все не то и некстати. А теперь все это будут делать милая Вера Николаевна и бурная Тамара. Но П. Л. устал и мечтает уехать, это редко с ним бывает, и, вероятно, он правда очень устал.

Мы никогда не были в Сочах и не знаем, что это такое – советский beau monde [178]178
  Бомонд (фр.).


[Закрыть], только боюсь разочароваться, ведь сейчас не сезон и бомонда не будет. Вот беда. Андрей приехал в полном восторге от своей поездки. Он делал доклад по-английски (вот нахал!) в Полярном институте им. Скотта в Кембридже. Было много народа, и доклад сошел хорошо. Все наши старые друзья были чрезвычайно внимательны к нему, и он был очень этим тронут. Тут он понял, что такое был молодой П. Л. в Кембридже! Мы все-таки, может быть, поедем в мае в Англию, во всяком случае, ходят такие слухи.

Как Вы думаете, Вы сможете опять нас вынести после Вашей болезни? Ваша комната Вас ждет, а мы вернемся в самом начале апреля. Целую Вас очень нежно и крепко, не сердитесь на меня, я знаю, что глупая да еще Манилов, но люблю Вас очень, что Вы должны хоть немного чувствовать».

«14 марта 1966 г., Сочи

Дорогая Валентина Михайловна,

Здесь просто рай, погода – хорошее московское лето. Море плещется под окнами. Все начинает цвести. Дом построен прямо над пляжем, в современном стиле, все очень просто и красиво получилось. Самое хорошее, что комнаты совсем звуконепроницаемы, что почти никогда не бывает. Народу – полчище, но среди них ни одного знакомого. Служащие, рабочие, колхозники. Все лечатся. Мы живем тихо, П. Л. уже трудится.

Часто вспоминаем Вас и беспокоимся о Вашем здоровье. Как-то Вы в больнице живете…»

«17 марта 1966 г., Сочи

…Вчера позвонили из Москвы и сказали, что Вам чуть лучше. Как-то спокойнее стало на душе. Все время думаешь: как-то Вам там? У нас чудо как хорошо, тепло, даже когда нет солнца. И так хотелось бы часть этого тепла передать Вам. П. Л. нет, нет-да скажет: как-то там В. М. Видно, его это волнует. А он все сидит и работает. Здесь тихо, никто не тормошит, работать хорошо».

«22 марта 1966 г., Сочи

Дорогая Валентина Михайловна,

Мы с П. Л. поздравляем Вас и шлем свои самые теплые и самые сердечные пожелания скорее увидеть Вас у нас в парке. Подправляйтесь к нашему приезду, т. е. к 5–6 апреля. Как сжимается сердце, думая о вас опять в больнице. Опять и опять все пережитые уже раз ужасы. Здесь хорошо, погода нас балует, бывает прохладно, даже иногда дождь, но все-таки как хорошо из зимы попасть в этот благословенный край. Нам звонят по телефону, и я знаю о всех Ваших бедах, и часто думаем о Вас. Еще раз привет от П. Л. Целую крепко…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«23 марта 1966 г., из больницы

Моя драгоценная – вчера так умучили лечением (без передыха от 6 до 10 вечера), что разрыдалась и захотела в покой вечный. Ночью не спала. 6 раз меняла взмокшие рубашки.

Сегодня утром спустила все 4 шины. Наконец дали камфору, и я пришла в себя.

Опять верю, что увижу вас. Спасибо за открытку. Тамара методична, как часовой, – ежедневно бывает у меня от 1½ – 2 часов. Привозит питье и еду. Герой! Вера Ник. больна гриппом, Терновский тоже. <…> 2 раза был у меня Василенко, 1 раз специально удостоена была, 2 раз – в общем обходе. Он из „великолепных“ Magnifico [179]179
  Великолепный (ит.).


[Закрыть]. <…>

Всё путают. И врачи делают ложные выводы „в медицину“, и защищают ученые степени не быстро, но верно…»

«26 марта 1966 г., Москва, из больницы

Дорогой, драгоценный друг мой любимый, Анна Алексеевна и с неповторимым образом мышления (так, кажется, о нем выразился Сноу) Мажисьен – Миозотис [180]180
  Myosotis – незабудка (лат.).Намек на цвет глаз.


[Закрыть]

– Петр Леонидович. Мне не только лучше, но, как видите, в день своего и Ан[ны] Ал[ексеевны] дня рождения позволяю себе некие вольности, а может, и непочтительности.

Я оживаю.

Спасибо за телеграмму.

Меня сегодня с утра навестил В. Н. Терновский с дарами – цветы и книжка стихов Бажана „Итальянские встречи“. Дальше: Тамара в ярко-сиренево-голубых волосах (таких еще не бывало!) с цветами и ½ жареной!(все разрешили есть) курицей. Дальше: Вера Никол. с навагой, цветной капустой, морсом, рисунком 3-летней внучки и 4-мя рассказами Честертона, которые перевела Наташа [Н. Л. Трауберг] для сборника Честертона, котор[ого] она составительница и редактор. Рассказы – дивные, сохраню для вас.

Как много надо поговорить с Вами и почесать за ушком (если Madame разрешит!).

Я еще не совсем уверена, как болезнь подействовала на мой организм и на мою всегда неуравновешенную голову.

Тут обнаружилось, что я говорю на каком-то особом языке: никто не понимает, и думали, что я брежу.

Плохо было очень, очень. Елена Константиновна [Березовская] почти ежедневно забегает ко мне – говорит, что вы ей это завещали.

Они с Евг[ением] Мих[айловичем Лифшицем] неожиданно едут 8-го апреля в туристическую поездку в Западную Африку, Грецию и Италию на месяц.

Много разного и интересного произошло в последнее время, и если это перемешать с больничными впечатлениями, то хочется „приблизиться“ к Честертону.

Хочу шашлык, поджаренный у вас в „Grille“ под красным светом. Хочу видеть Антарктическое семейство во всей красе и всех вместе.

Неужели это все возможно и будет в моей жизни тутошней (земной!)?

Спас меня все же Василенко. Оказывается, в эту клинику со всего Союза ждут места месяцами. Но, в конце концов, все же все очень смешно. Но до чего бывает обидно, противно!

Вот вам мои „глупости“…»

«Всё правда, хоть и 1 апр. 1966 г.

Моя драгоценная, дорогая!

2 письма от Вас получила (одно через Вер. Ник.), и второе сегодня почтой. Раз – два благодарю.

Надеялась (в уголке души) встретить Вас в дверях Вашего дома, но… увы!

Сегодня сказали, что и не видно, когда меня выпишут. (А тут клиника серьезная – всё для науки! И много, слишком много уколов, лекарств и процедур – больному.) К вечеру изнемогаю от усталости. Пока об этом нет речи.

У меня маленькая еще тлеет надежда, что „Дамир все же ошибся!“ Просто мой организм плохо справляется, а антибиотики (вкалывают самые разнообразные 4 раза в сутки по распоряжению Василенко) мало действуют.

Раньше, до антибиотиков, давали при воспалении легких на 6 недель бюллетень.

Вот я думаю, что, может, в эти сроки уложусь.

А вообще-то, конечно, никто ничего не знает, а я утеряла большую часть юмора и злости, что в болезни необходимо.

Скоро, скоро Вы будете в Москве, но… приедете Вы, вероятно, 6-го, а в четверг (вчера, сняли карантин) пускают посетителей от 4–6 вечера, а Вы уже поедете на дачу. <…>

Вот и гадаю: когда же увижу Вас, Вас – добрую, свежую, красивую, разумную и очень привязавшую мое сердце к себе. <…>

Я очень, очень хочу жить и увидеть „активно прекрасный видик“ – Вас и Мажисьена на фоне „активно некрасивого пейзажа“ (в плохую погоду из окон столовой на Николиной Горе)…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«30 апреля 1966 г., Кембридж

…Дорогая Валентина Михайловна, как-то Вы, хорошо ли Вам у нас? Мы долетели очень хорошо, надо сказать, что четыре часа полета прошли очень скоро. Погода была во многих местах очень ясная, в Балтийском морс еще был у берегов лед! Прилетели в Лондон, самолет облетает город кругом. Чудная погода, все как на ладони, город громадный, во многих местах стоят башни – дома, Темза вьется. Вообще, сверху очень интересно, как-то все охватываешь сразу. Абсолютно непонятно, как можно бомбить города, полное ощущение громадной жизни. Интересно, летчики когда-нибудь задумывались над такими вопросами или тогда приходится бросаться самому вместо бомб?

Нас встретили и наши из посольства, и друзья из Кембриджа, и представители Академии английской, и куча фотографов, которые снимали П. Л. со всех сторон. На следующий день в городах появились его громадные портреты – человек, которого Сталин не выпустил и пр. Но все очень тепло и трогательно. Дом у Кокрофтов осаждается прессой, но разговоры с журналистами отложены напоследок. Зато снимают его со всех сторон и со всеми, кто рядом. Кембридж прелестен сейчас, весь в цвету, розовые, белые, пурпурные стоят деревья. Солнце и тепло. Не изменилось ничего – как будто и не прожили жизнь, а уехали на несколько дней. Все друзья необычайно милы и приветливы, чувствуем себя здесь как дома. У Кокрофтов все очень просто и симпатично. Вчера были приглашены на обед в St. John’s College, это один из старейших – вот тут произошло некоторое изменение. Женщины обедают по приглашению в рефектории [181]181
  Refectory (англ.),столовая в университете, школе.


[Закрыть], т. е. в том месте, куда нас, Божьих созданий, раньше не пускали. А тут даже студенты могут приглашать своих девушек. Это бывает 2 раза в семестр. Вы не можете прийти со своей женой, но с любой другой гостьей. Я была с Дираком. Он такой же душечка, как и был всегда. Мы чувствуем себя здесь прекрасно, английский приходит назад совсем хорошо. Колледж, где мы живем, очень современный, все открыто, студенты более свободны, чем в других местах, и какая-то очень хорошая обстановка и отношения. У нас масса приглашений, хочется всех повидать. Будем в Лондоне несколько дней, там тоже посмотрим. Самое неприятное – это громадное количество автомобилей, в узких улицах нечем дышать. Никто не ходит пешком. Что-то будет в Лондоне? Это, пожалуй, то, что поражает больше всего. Дороги стали лучше и всё продолжают строиться. Англичане живут богато, страна, конечно, процветает, но она этого стоит. Жизнь недорога, вещи просто дешевы, и какое внимание в магазинах! Такие пустяки бросаются в глаза. Молодежь одета очень странно, много бородатых, волосатых, в белых брюках в обтяжку. Но все это как всегда, сейчас так, завтра эдак – по моде. Я сначала удивлялась ценам, они втрое больше тех, которые были раньше, но, переведя на наши рубли, – сразу успокоилась! П. Л. уже был в лабораториях и сейчас там. На будущей неделе будут очень занятые дни в Лондоне. Я, конечно, позабыла мою адресную книжку, но все звонят или пишут. Марии Игнатьевне [Будберг] буду звонить в понедельник, надо ее повидать, когда будем в Лондоне.

Вот какие дела. Оказывается, возвращаться в страну, которую хорошо знаешь, очень легко и просто. Жизнь человека – такой короткий срок. Больше всего меня поразили деревья, которые мы сажали у нашего дома. Вот они уже старые, а мы?..»

«1 мая 1967 г., Высокие Татры

…Мы получили оба письма и очень порадовались: очевидно, если Вы помогаете поклонникам, то чувствуете себя не так уж гадко? Очень интересно, какую Вы нам устроите выставку. Я не знаю, сколько лет надо ходить и смотреть картины, чтобы понять, насколько разновидны художники. Наши институтские все еще большие примитивы. Интересно, как-то пройдет его выставка [182]182
  Речь идет о выставке Михаила Кулакова в ИФП.


[Закрыть]. Очень хочется, чтобы хорошо посмотрели, потолковали. Ну, ну.

О [А. Н.] Волкове Вы хорошо написали, но меня погубила психология – стало так страшно, когда видишь чудесное начало, и потом происходит какая-то ломка (вдобавок недоломленная), потому что то, что у него выставлено в залах, когда Вы входите налево, все хотелось бы видеть на стенах – как у мексиканцев. Мучительно смотреть на втиснутую стенную живопись, втиснутую в рамки картин. Его первый период очень красив, и там есть несколько вещей, которые хотелось бы иметь, может быть не навсегда, но надолго. Что-то мне хотелось бы переменить все картины у нас (кроме Шевченко и Сарьяна у окна), но Мажисьен – консерватор, и все должно быть, как всегда было…»

«23 апреля 1968 г., Ялта

Дорогой художник – литератор – величайший специалист-практик по легким воспалениям!

Как хорошо, что Вы позвонили, приятно все же слышать Ваш бодрый голос, который доносится до нас, бедных и сирых, в Крыму. Не писалось потому, что хотелось написать, что все хорошо, а было все так себе. До чего чудесен Крым при тихой погоде (персонажам можно перефразировать автора). Как сейчас все начинает цвести: глициния гроздями неправдоподобными вьется по стенам, деревья, из стволов которых лезут фиолетовые цветы. Какие-то громадные желтые кусты, розовые помпоны на деревьях – все неправдоподобно. Смотришь в окно, а тут синее море, необъятные просторы. Просто вредна такая природа, уж очень она не соответствует северному представлению о красоте и покою. Тут еще на скале перед самым окном лазают мухи-человечки: тренируются скалолазы! Все как во сне, и все ни к чему, потому что драгоценный Мажисьен лежит больной. Если ему прописали антибиотики, то „помни, Вал. Мих. говорит, что надо есть витамины, а то плохо будет со ртом“, и витамины тут как тут. Ночью мокрый, как мышь. „Помни, Вал. Мих. говорит, что меняет рубашки по 4 раза в ночь“. Ваш опыт необычайно кстати, на все вопросы есть ответ. Спасибо, дорогая, это очень помогает…»

«11 мая 1968 г., Ялта

Дорогая Вал. Мих.,

Вот открытка, но не очень голубая. Как здоровье? П. Л. все еще не совсем. Т° не хочет быть нормальной. 15/V будем в Москве. Очень хочется домой. Говорят, и стены дома помогают выздоравливать. Тут на днях в „Правде“ была чудесная фраза: „…Она поднялась и ушла за перегородку и долго там ласкала тихим стеклянным перезвоном праздничную посуду…“ – А Вы так не умеете! Мы оба Вас обнимаем и очень хотим видеть.

Целую. Ваша Дурова-Собакевич».

«6 июня 1968 г., Москва

Дорогая Валмихо!

Очень скучно, что Вы с П. Л. вздумали соревноваться, кто больше будет болеть в это лето.

А как же дача?

Как Переделкино, есть ли надежда?

Звоните мне, а то я уже и не знаю, какой я гоголевский герой.

Собакевич? Коробочка? Манилов?

Целую».

«10 сентября 1968 г., Париж

Дорогой друг, Валентина Михайловна, хочу написать Вам первые впечатления. Париж – тот же чудесный в дымке город, и еще прекраснее со светлыми зданиями. Они все чуть разные – желтоватые, розоватые, охристые, но светлые. Вся архитектура подчеркнута, и когда видишь старый темный дом, то понимаешь, как хорошо, что Париж во многих местах светлый и не такой белый, как Sacré-Coeur, а светлый, живой. Кругом, куда мы прилетели, стоят наши Черемушки. Не отличить от Москвы, и даже пятиэтажные дома такая же дрянь, и уже полинявшая. Но старый Париж встречает, как будто я была здесь вчера. Те же бистро, те же кафе, все на улице, но есть одно но:всюду на улице вдоль тротуаров и на тротуарах стоят машины – вереницами, без промежутков. Это делает улицу очень странной. Вероятно, современный вид немного шокирует, но это всюду. Найти место стоянки – одна из основных задач каждого парижанина. Нас встретила Нинетт [Паршина] и на своей машине провезла по всему городу. Мы пообедали в крошечном ресторанчике, сразу накинулись на артишоки и салат и, конечно, сыр. В шесть часов были в Ницце (в Париж прилетели в 11 и улетели в 4.30 по парижскому времени). Здесь жара, пальмы, море, говор итало-французский. Довольно много народу, но не толпы. Город, где все для туристов, для „отдыхающих“. Завтра начинается конференция, будут споры, разговоры, но все же без крика. Французам это все до лампочки, своих дел много. На днях поедем к Леже и Пикассо. Живем в старой гостинице, вроде нашего Метрополя, даже мебель плюшевая. Здесь стараются Черемушки не строить на виду, и они более живописные и как-то расположены на горе вразброд, так что не так плохо. Море в дымке, но чудно прозрачное и тихое до зеркальности. Хотим пойти в порт поесть буйабез [183]183
  Bouillabaisse – рыбная похлебка с чесноком и пряностями.


[Закрыть]и всякой морской всячины.