Текст книги "Двадцатый век Анны Капицы: воспоминания, письма"

Автор книги: Елена Капица

Соавторы: Павел Рубинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Из дневников Анны Алексеевны. 1958 (Публикация П. Е. Рубинина.)

1 января.Друзья и наши на Николиной Горе. Возвращение из Антарктики и Спутник. Андрей готовит новую экспедицию в Ант[арктику]. Леня все еще в Пекине, куда мы собираемся уже второй год. <…>

Сергей все думает об аквалангах и делает чертежи. Хочет брать патент. Он, конечно, приборостроитель, что несколько огорчает Петю (недостаточно страстно относится к эксперименту). У Андрея много воображения и темперамента, зато все знания, энциклопедичность – у Сережи. Им надо работать вдвоем – будет хорошо. Надо найти ту дорогу, по которой хочется идти и не насиловать [себя]. Правильно ли было с ЦАГИ [151]151
  После окончания Московского авиационного института С. П. Капица стал работать в ЦАГИ.


[Закрыть]?

Федю (сын С. П. Капицы. – П. Р.) спрашивают: «Когда разбили тебе нос, ты жаловался?» – «Нет. Учитель не нашего класса повел меня к доктору, я учителю не сказал. Но доктор спросил, я сказал, кто разбил мне нос! Я пожаловался?»

Трудный вопрос. Доктор не учитель, но взрослый. Можно или нельзя? Лена [Дамир] рассказывала, что им часто бандиты говорят о драках и ножевых ранах, но они никогда не говорят милиции!

Меня беспокоят Наташа и Евгения Николаевна. Что делать?

2 января.Были Борис и Валя [Маршаки], археологи, энтузиасты. Едут в Ленинград, затем к себе в Таджикистан, страну еще совсем дикую, где культура пробивает первые ростки и поэтому часто очень уродлива. У Бориса прекрасное будущее.

Людмила [Толстая] в расстройстве – большой банкет, вечер, всех надо приглашать, слишком много юбилеев, все помешались. Вероятно, надо отменить этот дурацкий обычай. Или обычай не отменяют, а, вероятно, стараются забыть.

Наконец начинается зима, сегодня – 10°. Берем Федю на дачу – пусть выпустит сколько можно энергии. Там сейчас Аня и Алена (внуки. – П. Р.).

Рокоссовский прилетел в Москву с Кавказа. Война все-таки еще висит над Малой Азией. Мы уж очень быстро там забираем влияние. Не отдадут они своих позиций без боя, а там всегда есть кому подраться. <…>

10 января.Был вечер А. Н. Толстого. Накануне по телевизору Ираклий [Андроников], Чуковский и Людмила. Первый раз была настоящая телепередача, т. е. то, что может только телевизор дать, и ничто другое. Руководил Ираклий. Молодец. Кабинет был страшно интересен. Ираклий брал в руки или книги, или рукописи, вещи Толстого, и тут же о них рассказывал. Чуковский читал воспоминания. Людмила, видно, волновалась, но выступила очень хорошо, скромно и просто. Почти час, и было все время интересно. Вероятно, в этом же роде будет передача о Горьком на 90-летие, через несколько месяцев.

Вечером были все (7! Капиц 7!), кроме П. Л., который углублен в работу и ничего не видит и не слышит – работает на даче. Эренбург хорошо назвал Толстого: «мост от классической русской литературы к советской» и вскользь сказал об окрестностях литературы, где и интриги, и не очень хорошие мысли и поступки, но это только окрестности.

Уланова была удивительна, шарм непревзойденный, и очень красива на сцене, а в жизни маленькая замухрышка. Я раньше не видела Моисеевского ансамбля, очень много выдумки. Вечер очень удался. Зал Чайковского был полон до отказа.

11 января.Сегодня передали по радио, что американская трансконтинентальная ракета наконец полетела. Это для них будет козырь, чтобы опять грозиться и не заводить переговоров. Мы слишком активны, они – в хвосте, не знают, как ответить, и поэтому одно – нет. И всё.

Активность наших восхищает, такой внешней политики не было не только давно – никогда.

24 июня.Звонила адмиралу Исакову о надписи на бюстах А. Н. Крылова. Он страшно серьезно отнесся – исторически захмурил мне голову и просил неделю отсрочки. Беда!

Надпись на бюсте в парке культуры. Что-то в этом роде:

Академик А. Н. Крылов. 1863–1945. Математик, механик, физик и кораблестроитель. Основоположник теории остойчивости и плавучести судна

Исаков хочет, чтобы еще была подчеркнута его военная деятельность, практическая, а не только теоретическая, научная. Одним словом, позвонила ему – и заварилась каша. Приседала и всячески ему была благодарна. Позвоню через неделю.

«Очень без Вас скучно…» (Публикация Е. Капицы.)

Переписка с Валентиной Михайловной Ходасевич

В последние годы жизни Анна Алексеевна составляла своеобразную картотеку на корреспондентов и «персонажей» их общего с Петром Леонидовичем архива. На маленьких карточках, буквально в двух словах, она записывала свое отношение к тому или иному человеку, отмечала его место в их жизни. Вот что написано про Валентину Михайловну Ходасевич: «Художница. Большой наш друг, часто у нас жила на даче, замечательный человек – талантливая художница, острого ума рассказчица с поразительной художественной памятью. П. Л. очень ее ценил и любил. Очень своеобразный и темпераментный характер. Исключительный человек».

В. М. Ходасевич родилась в Москве в 1894 году. Ее отец был известным юристом и собирателем картин и других произведений искусства, преимущественно старинных. В начале 1900-х его дочь стала посещать воскресные классы в Строгановском училище и студию Ф. И. Рерберга. В 1910–1911 годах учится в Мюнхене в студии Г. Хаберманна, в 1911–1912 годах посещает частные студии в Париже.

В 1912 году В. М. Ходасевич работает совместно с группой молодых художников в студии на Остоженке в Москве и начинает участвовать в различных художественных выставках в Петербурге и Москве. В 1913 году она выходит замуж за художника А. Дидерихса и переезжает в Петербург. В 1916 году знакомится с Максимом Горьким, которому очень понравилось одно ее полотно на выставке и он хотел приобрести эту картину.

Валентина Михайловна участвует в оформлении кафе «Питтореск» в Москве. Пишет портрет А. М. Горького (ныне в Пушкинском доме в Петербурге). Дебютирует в театре – оформляет спектакль «Дерево превращений» по пьесе Н. Гумилева в петроградском Театре-студии. Начинает работать с режиссером С. Радловым в Театре народной комедии. В 1920 году оформляет массовое театрализованное зрелище «Блокада России».

В 1922 году по приглашению Горького Валентина Михайловна полгода живет и работает в Германии, под Берлином. В 1924-м вместе с мужем едет по командировке Внешторга в Лондон и Париж, затем до осени 1925-го живет у Горького в Сорренто. Во время пребывания в Италии оформляет спектакли в Милане и в Риме.

Она становится театральным художником, оформляет декорации к большому количеству спектаклей, а в 1932-м становится и главным художником Мариинском театра. В 1934 году в Ленинграде в Доме театральных работников проходит персональная выставка В. М. Ходасевич…

Война, эвакуация. Сначала она вместе с Мариинским театром работает в Перми, затем в Ташкенте. В 1943–1945 гг. Валентина Михайловна работает в Москве, потом несколько лет в Ленинграде, а затем снова в Москве. За время работы в театре с 1919 по 1957 год Валентина Михайловна оформила около 150 спектаклей.

Они познакомились в последние годы опалы Капицы. «[Я] дружила с семьей Вс. Иванова, у них и гостила, жила в Барвихе на даче Екатерины Павловны Пешковой, – рассказывает Валентина Михайловна в своей книге „Портреты словами“ [152]152
  Ходасевич В.Портреты словами. М.: Советский писатель. 1987.


[Закрыть]. – И тут, и там бывали Петр Леонидович и Анна Алексеевна Капицы. Мы долго присматривались друг к другу, очевидно, обоюдно понравились, я их очень полюбила, и вот с того времени и до сих пор они стала главными в моей жизни (я дважды, а может быть, и гораздо больше, обязана им тем, что все еще жива)».

После смерти В. М. Ходасевич остался ее большой художественный и литературный архив, и Анна Алексеевна положила много сил, чтобы привести его в порядок. Особенно важным она считала организацию посмертной выставки Валентины Михайловны и издание книги ее воспоминаний, над которой та работала долгие годы. При разборе архива Валентины Михайловны Анна Алексеевна обнаружила и свои письма, и, как истинный архивист (она много десятилетий разбирала, приводила в порядок архив Петра Леонидовича), она забрала пачку своих писем.

Прочитанные вместе с письмами Ходасевич, адресованными Анне Алексеевне, они воссоздают достаточно объемно их дружбу за многие годы. Эти письма, лучше всяких других слов, доносят до нас ту нежную привязанность, большое взаимное уважение и любовь, которые питали другу к другу эти две замечательные женщины.

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«8 декабря 1952 г., Москва.

Милая Валентина Михайловна,

Посылаю Вам обещанную книгу Герасимова [153]153
  Герасимов М. М.Основы восстановления лица по черепу. М.: «Советская наука», 1949.


[Закрыть]. Почитайте ее, это очень занимательная штука – восстановление лица по черепу.

Привет,

А. Капица»

«19 апреля 1957 г., Москва

Дорогая Валентина Михайловна,

Поправляйтесь скорее, право, без Вас очень ску-у-учно, и мы так давно Вас не видали. Спасибо за красивейший кофейник – это нечто совсем невиданное и теперь будет воздвигаться на наш стол после обеда.

У нас наконец вернулся Андрей [154]154
  А. П. Капица вернулся из первой своей антарктической экспедиции.


[Закрыть], в очень хорошем виде, масса впечатлений и, мне кажется, воспоминаний о какой-то совсем неземной жизни. Их дразнят, что они все в „пингвинячьем состоянии“ и не могут привыкнуть к нашей сутолоке и суете. Да еще, вдобавок, больше года жили при полном коммунизме, не зная ни денег, ни забот, одни труды. Привез массу фотографий, которые сейчас проявляются, очень много материалов для диссертации, так что работы по горло. Мы их ездили встречать в Ригу, а П. Л. и Сережа даже вышли им навстречу на ледоколе, вот когда Андрей был удивлен.

Мы сейчас очень много бываем на даче, но очень обидно, что никакой весны, если бы не грачи и жаворонки, которые, не обращая внимания ни на что, заливаются вовсю, то вообще о весне не было бы разговоров.

Сейчас все помешались на балете на льду, но мы избежали этого поветрия, и я, кажется, не очень жалею. Лампочки под юбками наших москвичей свели с ума. Что-то будет с фестивалем [155]155
  Речь идет о Международном фестивале молодежи, который в 1957 г. проходил в Москве.


[Закрыть], уже сейчас рассказывают всяческие небылицы, кого будут пускать, кого будут выдворять. Во что будет превращена Москва? Ничего, нашим москвичам полезно подтянуться, правда, мы больше всего любим потемкинские деревни, но все же надо будет всю молодежь накормить и уложить. Да к тому же молодежь бурная от природы, а тут еще молодежь всего мира…»

«5 мая 1958 г., Прага

…Как жаль, что Вы так далеко от нас, у нас так много разнообразных впечатлений, все было так интересно, необычно и так много готики, барокко, святых, замков, чего, чего только не было. От барокко у меня уже совершенно закружилась голова. Чехи в 17–18 веках покрыли всю страну ангелами и святыми, насажали их всюду. В одном городе ангелы сидят на заборе, свесив ноги на улицу. В соборе Св. Витта есть фреска 20–30 гг. 20 века – коленопреклоненные 4 господина в костюмах с галстуками – это сыновья какого-то фабриканта устроили часовню в честь отца! В том же соборе (в центре Старой Праги) витражи из современного стекла – правда, изумительного стекла, как драгоценные камни. Поражаешься на каждом шагу – вся старина в Праге живая, везде живут, все соборы, дворцы, дома продолжают свою обычную жизнь, и поэтому, начиная с готики, собор или дома могут в себя впитывать все последующие стили. Масса скульптуры и хорошей, и дурной, и всякой. Богатство Праги и оглушает, и восхищает. Мы только жалели, что весна опоздала на месяц и мы не видали ее в цвету, что уже совсем невиданно прекрасно. Но памятник Сталину… Нет слов описать – это только можно рассказать.

Впечатлений масса от поездки еще и потому, что мы пользовались машиной и наездили 3 500 километров по северу Чехии, по пограничной области с Германией. Очень интересно. Вся история прошла перед глазами – от средневековых замков на вершинах холмов до пустых домов на дороге, оставленных выселенными немцами. Рассказов очень много, жаль, что не умею, как Вы, выражать свои мысли на бумаге. А нужно было бы все описать. Мы все же научились видеть за последние 40 лет, наблюдать. Может быть, и с ошибками, но в то же время со своими собственными выводами.

Какая там резная готическая скульптура и живопись! У чехов она сильно отличается от германской приблизительно до 15 века, когда начинает чувствоваться уже влияние Севера. <…>

Ивановы укатили „кругом Европы“. Была масса волнений, одна за другой страны отказывали нашим туристам в визах – Турция, Греция и, наконец, Италия. Тут все пришли в уныние, и вдруг – о радость! – они получили разрешение в Египет! Всеволод Вячеславович в восторге (это, вероятно, почти Индия). Тамара Владимировна в недоумении, но жалеет об Италии. Кроме того, много дней в Париже и Брюсселе. <…>

Я очень жалею, что пропустила выставку Рериха. Москва бегала и восторгалась. Ну, „необъятного не объять“.

Когда Вы вернетесь? Очень скучно, хочется знать Ваше мнение о всем, что видели и слышали. Я рада, что Вы начали воспоминания, ой, как это интересно.

Целую Вас крепко и радуюсь, что Вы на юге. Здесь весна еще даже не предвидится…»

«14 мая 1958 г., Москва

Дорогой спутник по выставкам, до чего же мне Вас не хватает!

Я вчера была на выставке Рериха. Она не закрывается – слишком большой интерес. Много молодежи. Много стариков. Но если бы я могла Вам найти слова, чтобы рассказать свои впечатления. Надо совсем забыть, каким был Рерих, которого мы все хорошо знаем. Это совсем другой художник. Вероятно, больше всех ему созвучен Кент. Но какие у Рериха горы! Гималаи так портретно переданы, что у меня впечатление, что я их видела своими глазами. Ой, как он хорошо знает, что в пейзаже лишнее, чего не надо писать, что необходимо. Но если бы можно было Вам рассказать о красках. Есть некоторая плакатность (как у Кента), потому что предельно лаконично. Краски настолько смело лежат, прямо такие ярчайшие. Ярко-желтый хром рядом с лиловым, фиолетовым. Так сияет вся живопись, что просто не поймешь, что произошло. И просто – до предела. Серия маленьких портретов Гималаев; большие полотна, одно такое сияющее, что вы его видите первым, а потом все время возвращаетесь к нему. Одна картина с фигурой какого-то „снежного человека“, сидящего на первом плане в созерцательной позе, кругом снег, а на заднем плане уходящие бесчисленные хребты Гималаев, все синее, пока последний не исчезает в тумане. Это одна из самых впечатляющих картин. Ну, да всего не перечтешь. Огни на Ганге, необыкновенно поэтично, в темноте фигуры склоняются к воде, а по реке плывут зажженные плошки! Закаты в горах. Ярко-оранжевая гора. Ярко-желтое, зеленое небо. Какое-то фиолетово-серое, и если он хочет, то горят звезды. Но самое удивительное – это предельная лаконичность и простота. Мне ужасно Вас не хватало. Вы бы увидали во столько больше меня. Ой, как жаль. Но, кажется, это все останется у нас.

Конечно, Рерих знал что-то такое о горах, что никто не знает. Там надо быть, вероятно, буддистом и впитать в себя все величие Гималаев. Конечно, есть люди, которые кричат, что это цветная фотография, что это плакат. Но до чего же это хорошо, и как бы хотелось иметь у себя дома. Как надо хорошо знать горы, чтобы их так чудесно видеть и уметь передать. Там висит портрет Рериха (написан сыном), он красивый старик, благообразный в старости, с бородой, [в] каком-то строгом халате, на фоне окна и гор. Вот Вам и пейзажист! Что тут скажешь.

Ну, все равно не умею Вам рассказать. Может быть, мы с Вами сумеем увидеть эти вещи, ведь будут же они где-то лежать.

Сейчас идет у архитекторов дискуссия о Дворце Советов. Старику Коненкову заказали (отдельно) памятник Ленину. Я не видала, но мне говорили, что Ленин стоит на вертящемся (золотом?) шаре. Старик считает, что Ленин должен быть всегда лицом к солнцу. Большая парадная лестница ведет к памятнику, и она украшена всеми великими сынами России. Есть и старик – в лучших традициях старой живописи. Но все довольно страшновато. Фигур очень много, несколько десятков. Старик ведь может быть совершенно заумным.

Я была так поражена Вашим звонком из Ялты, что не смогла даже Вам толком сказать, как это нас с П. Л. тронуло. П. Л. сразу сказал, услышав слово „Ялта“, что это Вы!

Отдыхайте хорошенько. У нас все еще холод, ветер, весна никак не утвердится, хотя уже появляются листочки, но что же им делать? Птицы в недоумении, садиться на яйца или еще ждать. Соловей только начинает петь, все очень запоздало…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«7 июня 1958 г., Никитский сад (Эдем)

Дорогая Анна Алексеевна, Вы перестали мне писать, и мне стало неуютно. Мы остались здесь еще до 12–14 июня. Сведения о московской погоде нас не прельщают. К сожалению, и здесь вот уже третий день похолодание (15–17 гр.), туман с моря заволакивает все (никакой видимости!), сыро, тускло, и я бы сказала, что во мне начал зарождаться легкий пессимизм. Правда, поспевает клубника и черешня, и можно отыгрываться на чревоугодии. Езжу в Ялту на рынок и проедаю беззастенчиво свои нетрудовые гроши…

Конечно, завидую тем, кто слышал концерт Ван Клиберна, услышит Стоковского и увидит французский балет. Балет, может, и я еще успею посмотреть. Волнуюсь за наших в Париже. Там такие ужасные события! [156]156
  Речь идет об обострении политической обстановки во Франции в связи с военными действиями в Алжире, который боролся за национальное освобождение.


[Закрыть]<…>

Сейчас здесь происходит какая-то розовая вакханалия всех цветов (уточняю: розы всех цветов). Есть кусты, на которых по несколько сот штук, и одновременно разного цвета и формы (привиты). Я бы сказала, что это даже уже [и] не красиво. Embarras de richesse [157]157
  Здесь: избыток богатств (фр.).


[Закрыть]всегда плохо!

Как убедительно говорят стихи Пабло Неруды о том, как жалок и убог абстракционизм:

 
Я знал художника из Никарагуа.
Там стремительны деревья и цветы свои
Выбрасывают как зеленые вулканы.
Потоки топят встречные потоки,
Несущие лавину мотыльков.
А тюрьмы стонами и ранами полны.
Художник тот в Париж приехал
И точки цвета бледной охры написал
 

 
На белом, белом, белом полотне
И в раму осторожно вставил.
И мне принес. И стало мне так грустно.
Ведь за спиною человека с точкой
Льет слезы Никарагуа, но никто не слышит.
И боль, и кровь, и мертвых Никарагуа
В тропическом лесу без слов хоронит…
 

Думаю, что это не очень хороший перевод, но все же здорово. Как-то просто, честно и откровенно. Мне бы хотелось сейчас вновь начать учиться, но уже нет времени до чего-либо верного добраться, да и стыдно как-то…

Но только не передвижничество!!!

Только сейчас начинается съезд курортников. Ежедневно все больше экскурсий в Никитском саду. А было так дивно тихо!

Так как к морю от меня спускаться 30–35 минут, а подыматься час, да и задыхаюсь очень, то я часто спускаюсь, сажусь внизу на катер и плыву в Ялту (35 мин.), а оттуда на автобусе обратно домой (38 мин.).

Вот какие можно себе позволить развлечения, когда ни черта не делаешь и от тебя ничего не зависит.

И все же в этом есть что-то противное…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«8 июня 1958 г., Москва

…У нас на даче Ефанов пишет портрет П. Л. Мне ужасно хочется знать Ваше мнение. При ближайшем знакомстве он очень милый и скромный человек. Влюблен в свою работу и работает как только может много. П. Л. так тронут его отношением к искусству, что он ему много позирует. Портрет очень своеобразный и живописный – с собачкой. Вы писали, что хотели бы снова учиться. Вот я то же самое слышала и от Ефанова, который говорит, что с портретом Курилки он многое понял, пережил для себя. Мне кажется, что портрет выйдет…»

«14 мая 1959 г., Высокие Татры

Дорогая Валентина Михайловна, как тут хорошо! Чудный воздух, горы, лес, простор и мало людей – не сезон. П. Л. хорошо отдыхает, и пока я еще не стучу, но это где-то маячит, он обещал что-то написать для Праги. Прага сейчас обаятельна, вся в цвету. Если Вы эту открытку повернете боком, то горы превратятся в профиль – вот надо же придумать. П. Л. шлет привет, он все меня попрекал, что Вам не пишу (!). Целуем.

Ваши Капицы»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«26 июня 1959 г., Сигулда

Дорогая Анна Алексеевна,

Мне тут хорошо, хотя пока для обозревания „красот“ нет сил. Уехала из Москвы с давлением 220 и отвратным самочувствием. В Ленинграде никого не хотелось видеть. Здесь лежала и спала. Сейчас мне много лучше. Хорошая комната. На днях приедет из Ленинграда моя давнишняя знакомая и будет жить со мной, чему я рада. Друзья, с которыми я приехала сюда, трогательно внимательны ко мне. Все хорошо!

Крепко Вас целую, приветствую Петра Леонидовича сердечно…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«13 июля 1959 г., Москва

…Получила Ваших два письма, до сих пор не отвечала по двум причинам, сначала была в Свердловске [158]158
  В Свердловске проходило очередное Всесоюзное совещание по физике низких температур, председателем которого был П. Л. Капица. И Анна Алексеевна, как всегда, сопровождала его.


[Закрыть], потом болела воспалением легких! Да, да именно вроде Вас, но Вы это делаете зимой, а я вздумала летом. Кругом виновата сама, в Свердловск поехала кашляя, а там, как дура, на 2 часа залезла в Кунгурскую ледяную пещеру, тут-то микробы и улучили минуту, когда я зазевалась. Мы поэтому не справляли 9-го [июля] семейный праздник, только всем послали привет. <…> Мы из Свердловска привезли Всеволоду [Иванову] камни, нам там подарили вместе с кусочками малахита. Мы с Всеволодом как маленькие ссорились из-за кусочков, а Тамара (жена В. Иванова – Е. К.) басом увещевала Всеволода: „Отдай сейчас же Анне Алексеевне кусок малахита“. Всеволод кричал: „Не подумаю, это мой кусок“, а я требовала „свой“ кусочек. Всё уладилось, и мы все поделили.

Я окончательно обескультурилась, никуда не хожу, болею и жду, когда отпустят на волю.

Да, когда мы были у Ек. П. [Пешковой], то туда пришли каторжане – в пижамах из Барвихи – Маршак и Чуковский. Ивановы привезли Ираклия [Андроникова]. Все были „добры“ с Фединым. Приехал очень почтительный министр с министершей. Ираклий гениально приветствовал Федина от имени Суркова – просто феерически. Было очень жаль, что не было Вас».

«27 июля 1959 г., Москва

… Были мы на американской выставке и очень огорчились – совсем не интересно и все то же самое, что на чешской, немецкой или какой другой. Выставляют фирмы, которые сумели обойти свое правительство и получить сюда доступ. Очень много фотографий, что всегда утомительно и скучно. Павильоны очень милы, но и только. Много книг, но их тоже не прочтешь за 1 час. В общем, смесь частных интересов и фирм с государственной пропагандой, и это получается плохо. Но интерес к ней большой, правда, у многих то же чувство, что у меня.

Вот чешское стекло будет, вероятно, великолепно, но не знаю, увижу ли я его. Мы числа 15 августа собираемся в Чехословакию с Сережей и Таней на нашей машине. <…>

Когда же я Вас увижу. Без Вас скучно и, главное, интеллект засыпает и все чувства притупляются…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«22 июля 1959 г., Сигулда

Анна Алексеевна, дорогая!

Не успела я вернуться домой с почты, куда носила мое письмо к Вам, как приехала на велосипеде миленькая почтальонша и привезла мне Ваше письмо. Мои сомнения рассеялись, Вы ко мне „относитесь“ [159]159
  «Относиться к кому словесно, письменно: обращаться, говорить или писать кому» (Толковый словарь В. Даля. 1881. Том 11. С. 741. Факсимильное переиздание, 1955).


[Закрыть](так говорил один мой знакомый), но я огорчилась, что Вы, наша краса и гордость (и мороз Вас не брал зимой!), не устояли перед воспалением легких. Бедняжка! С непривычки к болезням Вам, наверное, особенно тяжело было. Я помню, как Вы в зимние вьюги прикрывали меня и Ваш „Гоголь женский“ противостоял ветру. Кто же будет теперь прикрывать нас обеих в зимнюю непогоду, когда мы будем совершать наши культурно-просветительные экскурсии? Тут уж на двоих нужен хотя бы один „Гоголь мужской“!

Сейчас хозяйка наша позвала меня смотреть по телевизору „Судьбу человека“, картина Бондарчука. Я поглядела немного, но сбежала. Что-то последнее время я стала чувствительной не в меру, и мне трудно смотреть человеческие страдания, да еще так выпукло показанные. Все же, конечно, долой натурализм! А ночью все эти ужасы снятся в увеличенных размерах.

Начинаю привыкать к жизни в Сигулде и даже открываю все больше радостей тихих и прелестей в здешнем пейзаже и жизни. Боюсь только, как бы меня окончательно не закабалили лень созерцания и ничегонеделания.

Читаю довольно много. В журнале „Театр“ с 5-го номера 1958 г. печатаются воспоминания Игоря Ильинского – интересно.

Скоро в Манеже откроется выставка чешского стекла, и я уже заранее ревную Вас к тому, с кем Вы пойдете. Интересно, сколько и чего Вы там „купите“.

Тамара пишет, что, по ее соображениям, Тимоша [Н. А. Пешкова] опять объединилась с В. Ф. Если это так, то у меня не найдется аргументов, чтобы ее оправдать и мне трудно будет общаться с ней даже без В. Ф. Так постепенно обрываются нити, связывающие меня с „семьей Горького“. Недаром мне было так грустно, когда я перед отъездом пошла на Никитской в комнаты Алексея Максимовича и просидела там час, вспоминая все прошедшее, связанное с А. М. <…>

Когда Вы думаете ехать в Чехословакию?..»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«25 августа 1959 г., Татранска Ломница

Мы добрались до обожаемых Татр! Ехали через Варшаву, это странный город, еще весь с остатками разрушений, восстановлено главным образом все старое: Старое Място, Университет, и сделано это совсем поразительно, мастера удивительные. Теперь решено строить больше жилых домов, а то варшавянам просто негде жить. Парки прелестны, но весь город оставляет какое-то грустное впечатление. Потом попали в Ченстохова, вот это совсем необыкновенно. Хотя был самый простой будний день – масса народу, все ходят и молятся, а перед собором громадная площадь, где, как на ярмарке, продается всякая святая всячина, я купила лубочную картинку и свистульку. Вот это предприятие громадное, монахи, ксендзы, всюду надписи, где мыть руки, где ноги! Кругом монастыря и собора чудесная терраса со „Страстями Господними“, где все преклоняют колени и молятся. Мы просто остолбенели, после Италии и Франции я нигде такого не видела.

А Польша вся единоличная, с нашей восточной стороны довольно бедная, а дальше на запад и юг около Кракова богатые хутора, каменные домики и всюду полоски, полоски и люди пашут на лошадях. <…> Следующей нашей остановкой был Освенцим. Это такая страшная картина, о которой даже нельзя написать. Все, что мы знаем об ужасах немецких лагерей, не дает даже отдаленного представления – это организованное методическое убийство, когда уже ничего человеческого не остается в людях. Все самые страшные людские пороки освобождены и поощряются. П. Л. не смог все это видеть и ушел нас ждать в машину.

Вечером мы были в Кракове, чудесный цветущий, целехонький великолепный город, масса энергичных женщин, магазины переполнены прекрасными вещами, но цены!! Наутро мы нашли одного знакомого поляка-физика [160]160
  Речь идет о проф. Х. Неводничанском.


[Закрыть], директора физического института. Он нас сначала водил по своему институту, а потом по старому Университету, где все так, как было 300 лет тому назад, все традиции сохраняются, все убранство тоже. Под конец пришли в лабораторию алхимика, где работал Фауст. Над камином висят всякие чудища, вроде мумии кошки, черепахи, какие-то реторты, колбы, изображение алхимических формул и не поймешь что. В эту лабораторию к Фаусту приходил Мефистофель и, уходя, притворил за собой дверь, и рука его прожгла дерево, и до сих пор видна вся ладонь. Вот видите, какие мы места посещаем. К сожалению, Вавельский замок был закрыт, и мы были только в соборе, на могилах королей, у Пилсудского лежат цветы. Правда, мы несколько успокоились, увидав, что и у Мицкевича и Словацкого тоже цветы. Скажу Вам по секрету, что алтарь в Кракове мне понравился меньше, чем в словацком городе Левоче, где он сделан учеником мастера Вита Ствоши и где весь собор чистейшей готики, без барокко, которое мне порядком приелось. Но весь Краков обаятелен, до того там много маленьких трогательных деталей, и ворота, и наличники, какие-то зверушки на домах, своды окон. В довершение всего, нам сказали, что в Кракове 40 действующих монастырей, семинарий и пр., и пр.

От Кракова до Татр совсем близко, по дороге заехали к нашим польским друзьям, оказалось, что они только что построили крошечный горный домик около Закопане, на той дороге, по которой мы ехали. Сейчас уже думаем о том, как поехать дальше в Прагу, это дней через 10, а пока отдыхаем от машины. Сейчас здесь всё полно туристами и все ходят в коротеньких трусиках – все, всё равно [какой] пол, возраст, седые или черные волосы. Мы в юбках и брюках прямо белые вороны. Это очень занимательно и весело, как-то просто и быстро привыкаешь, и кажется, что так и нужно. Очень хочется Вас видеть и жаль, что Вас нет, чтобы вместе посмотреть на диковинки и посмеяться. Как Вы там живете?..»

«19 сентября 1959 г., Прага

…Вчера приехали в Прагу и 23-го едем домой. Так что числа 28. IX будем в Москве. <…> Как и где Вы? Очень соскучилась без наших веселых встреч. Хочется просвещаться вместе. Мы объехали всю страну, видали уйму людей и вещей. Я Вам писала письмо на Москву, получили его? Все шлют привет, особенно П. Л…»

«27 апреля 1960 г., Москва

…Я совсем не повышаю свой культурный уровень, хотя читаю американские романы. Один очень длинный, очень интересный, но с анатомическими подробностями sex’а, вполне натуралистическими. Это серьезный автор и серьезный роман, психологический к тому же. Придется Вам его почитать, я его получила от одной знакомой американки.

На выставке не была, я не хочу расстраиваться одна, это очень скучно и грустно. Лучше поеду посмотрю в Бухаресте Ван Эйка и Эль Греко! Мы будем проезжать церкви в Сев. Румынии, все расписанные фресками снаружи. Очень хочется все это видеть. Жаль, что без Вас, а так бы было интересно вместе. Я обложилась путеводителями, картами, словарями и пр., и пр. И мне кажется, я уже всюду была. В Болгарии очень хочется увидеть живопись 9 в. до Р.Х. в могильниках около Казанлыка [161]161
  Казанлыкская гробница, античное подкурганное погребальное сооружение в Болгарии, у г. Казанлык. Выдающееся произведение греко-фракийского искусства конца 4 – начала. 3 вв. до н. э.


[Закрыть]. Но туда пускают только избранных, я очень надеюсь, что мы попадем в их число. Живопись так деликатна, что боится воздуха и людей…»

«10 мая 1960 г., Румыния, г. Синая

… Вот мы доехали почти до Бухареста, а через 2 дня будем в Болгарии. Едем очень интересно, страна необыкновенно живописная, народ приветливый и непосредственный, говорит только по-румынски, поэтому много смешного. Разговариваем с разговорником. Вот только погода нас не балует. В Карпатах, куда мы забрались по серпантину, был дождь, а потом пошел снег. Наконец здесь, в Синае, светит солнце и, кажется, будет тепло. Ехать очень интересно. Мы были в таких местах, куда немногие приезжают, даже лошади пугаются! А их здесь несчетное количество. Очень живописны деревни, многие в нац. костюмах, на воротах чудесная резьба, очень красочно. В Молдавии – избы всех цветов.

Все шлют привет. Целую…»

«14 мая 1960 г., София

Дорогая Валентина Михайловна,

Мы в Болгарии. Сейчас уже в Софии. Но видели этот чудесный город, тот, который посылаю Вам. (На обороте открытки фото Тырнова с р. Янтра. – Е. К.). Видала в Казанлыке древнюю гробницу с росписью – очень красиво и вполне изумительно! Были на Шипке, где все усеяно русскими костями. Куда только русских не заносило…»