Текст книги "Двадцатый век Анны Капицы: воспоминания, письма"

Автор книги: Елена Капица

Соавторы: Павел Рубинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Из воспоминаний В. В. Кованова, врача казанского военного госпиталя № 3647

Над нашим госпиталем шефствовала Академия наук СССР и помогала во многих делах.

Младшего персонала в госпитале не хватало: большинство молодых женщин и девушек работали на военных заводах, а к нам направляли пожилых людей, физические возможности которых были ограничены.

Чтобы помочь нам, жены научных сотрудников академических институтов, находившихся в эвакуации в Казани, взяли на себя заботы о тяжелораненых. Вместе со своими детьми они дни и ночи дежурили в палатах. На дежурства приходили как на работу – по графику. Анна Алексеевна Капица брала с собой своих ребят-подростков. Они помогали катать бинты, заготовлять материал для операционной и перевязочной, подавали тяжелораненым воду, чай, кормили обедом. Нашим добровольным помощникам приходилось нелегко. Они недосыпали, недоедали, многое из того, что приходилось делать, было им совершенно незнакомо, и нужно было учиться «на ходу»… (Кованов В. В.Призвание. М.: Политиздат, 1970. С. 166–167).

Из писем военных лет (Публикация П. Е. Рубинина.)

Письма военврача А. И. Шнейдер

В архиве Анны Алексеевны хранится небольшая пачка писем и документов Антонины Ивановны Шнейдер. К пачке подколото несколько ее пояснительных записок. Вот одна из них: «Шнейдер Антонина. Врач, с кот. я работала в госпитале в Казани. Уехала на фронт, переводила на мое имя деньги для дочери. Были очень дружны».

«20 ноября 1942 г.

Здравствуй, дорогая Аня,

Получила твое 2-е письмо и рада до безумия. Ты не представляешь, какой это здесь праздник – получать письма, да еще от любимых друзей.

Когда ты писала письмо, настроение, видимо, у тебя было неважное. У тебя какие-то сомнения насчет твоей работы. Все это напрасно. Твоя работа и помощь такому большому мужу – это во много раз ценнее, чем 10 таких, как я. Ты не улыбайся. Это правда. Ты должна, конечно, в первую очередь помогать ему для блага всего человечества. Ты делаешь большое дело, и никаких сомнений быть не может. <…> Лиду мою крепко береги. Она у меня одна ведь только. Я надеюсь на тебя больше всего. Я знаю, что все будет хорошо…»

Лида Шнейдер – А. А. Капице

«17 декабря 1942 г., Санаторий им. Молотова, Алтайский край

Здравствуйте, дорогая Анна Алексеевна!!!

Ваше письмо я получила. <…> Я Вас очень благодарю за посылку. Пальто мне в самый раз. Благодарю Вас также за шоколад. <…>

Анна Алексеевна, я Вас очень прошу прислать мне все книги для 8-го класса, так как мне совершенно не по чему заниматься, а также побольше бумаги и карандашей. Анна Алексеевна, вы спрашиваете, какой у меня размер туфель? Я отвечаю на ваш вопрос – 36–37 размер. Анна Алексеевна, если можно, пришлите туфли, а на лето какие-нибудь тапочки, а также летние платья. Если можно, теплые варежки.

Ну, а теперь о себе. Живу я очень плохо, питают нас также плохо. Как заладят одну кашу на воде, так и кормят ей всю неделю. <…>

Мне очень хочется в Москву. Здесь 2 девочки у нас уезжают. <…>

Целую крепко.

Лида Ш.»

А. И. Шнейдер – А. А. Капице

«15 марта 1943 г.

Здравствуй, дорогая Аня!

Извини, что так долго не писала тебе писем. Не писала потому, что просто было очень и очень некогда. Теперь вырвалась минута, и я пишу. С каждым днем мы все ближе и ближе приближаемся по расстоянию к вам. Но скоро начнем отходить в сторону дальше от вас и скоро будем очень далеко.

Аня, милая, здесь так много работы, так нужны руки, хорошие, золотые, как твои. Я работаю сейчас по гипсу. Гипсую все переломы. Работа очень интересная, я ею увлекаюсь, и хорошо бы, чтобы и ты была со мной. На армейской конференции я делала доклад о лечении огнестрельных переломов глухой гипсовой повязкой. Ну, доклад прошел ничего, хвалили.

Ну, а как живешь ты, Аня? Как твоя помощь мужу? Как подвигается его работа? Передай ему от меня привет и пожми ему крепко руку. Мне так сейчас хочется побыть у вас и немного посмеяться и пошутить. Теперь о Лидии. Я боюсь, что она без учебников плохо учится. У нее в письмах такая масса ошибок. <…> Хочет в Москву. Надо будет весною как-нибудь это сделать. Столько хлопот тебе с этой Лидой, что мне даже неудобно. Пальто, тапки и муфта ей очень понравились. Наверное, она очень выросла и все, что у нее было, ей стало мало. Когда приедет она в Москву, придется ей послать мои вещи.

Ну вот, Аня милая, до свидания, родная, мой друг хороший. Целую тебя много раз.

Антонина».

«19 мая 1943 г.

Милая, родная моя Анюта!

Зря ты меня ругаешь, я совсем не виновата. Все мои мысли с вами, но не виновата же я, что иногда мои письма не доходят. Правда, писала я не часто, но писала. Теперь буду писать чаще. Работаю я все там же. Владим[ира] Васильевича [Кованова] перевели в другую армию – армейским хирургом. Теперь здесь Ксения Ивановна [Чуркина] и я.

Ну, а как ты и Петр Леонидович? Работаете, как воины. Ведь сейчас в тылу так же жарко, как и здесь. До меня дошли слухи, что мой муж в Москве. Т. к. он мне ничего не написал, и потому точно это или нет, не знаю.

Родная Аня, о Лидии молчу, знаю, что вы все там о ней позаботитесь и ей будет неплохо. Она хочет жить у бабушки, но этого не надо допускать, причин очень много. Временно, как на даче, летом, она может жить там, а учиться ей надо в Москве. Пиши, целую крепко тебя и всех твоих.

Тоня».

«1 июля 1943 г.

Здравствуй, дорогая и родная моя Аня!

Ты мне очень родная, Аня, потому что в тяжелое время, как сейчас, ты мне сделала больше, чем кто-либо из моих родных. Я очень переживаю о Лидочке. Но все-таки я знаю, что все необходимое и, самое главное, забота о ней есть, и если что случится со мной, ты ее не оставишь, пока она не станет самостоятельной…»

«18 августа 1943 г.

Здравствуй, дорогая Аня!

Я так долго ждала от тебя письма, и сегодня наконец я его получила. Рада была очень – ведь я уже два месяца не получаю ни от кого писем. От Конст. Владим. я не имею [писем] уже 5 месяцев. <…> Думала, что Лидочка в Москве, – и тоже нет. Все письма, которые я ей писала, пришли обратно.

Очень волнуюсь, и все вместе меня угнетает и мешает работать.

Аня, дорогая, меня наградили правительственной наградой – орденом Красной Звезды. Так что у меня справа сияет звездочка. Была очень большая работа. <…> Завтра еду в другой госпиталь – накладывать гипсовые повязки – я теперь в этой области завоевала себе славу.

Ах, если бы ты была здесь, мы с тобой натворили бы чудес. Ну, ничего, еще впереди много времени…»

«23 июня 1944 г.

Дорогая Анюточка!

Друг мой родной, прости, что так неаккуратно написала, но ты ведь знаешь мой порок. Люблю тебя по-прежнему, верю в нашу прочную дружбу и жду нашей встречи. Живу все по-прежнему, изменений особенных нет. Недавно делала доклад на армейской хирургической конференции о лечении огнестрельных переломов глухой гипсовой повязкой в армейском районе. Доклад прошел хорошо.

Беспокоюсь о Лидии, как она там. Мне они по-прежнему не пишут – никто.

Привет всем твоим. Целую тебя крепко. Пиши мне чаще.

Тоня».

«7 августа 1944 г.

Дорогая Аня!

Хоть ты одна меня не забываешь и пишешь, правда редко, письма. Я всеми забыта. Мои совсем мне не пишут, и не пойму почему. Я жива, здорова, недавно получила медаль „За боевые заслуги“. Вот и все про себя. От души рада и поздравляю твоего мужа с такой высокой наградой [109]109
  8 июля 1944 г. П. Л. Капица был награжден орденом Ленина по случаю своего 50-летия.


[Закрыть]. Я уверена, что частичка этой награды принадлежит тебе, ведь ты у меня такая умница и хорошо помогаешь ему в нашем общем деле. Привет ребятам твоим умникам, хочу их всех увидеть.

Целую крепко тебя.

Твой друг Тоня».

И. В. Обрсимов – П. Л. Капице

«6 мая 1943 г., Йошкар-Ола

Дорогой Петя!

Во-первых, самым горячим образом поздравляю тебя с большим успехом ИФП [110]110
  Указом Президиума ВС СССР от 30 апреля 1943 г. большая группа сотрудников ИФП была награждена орденами и медалями «За успешную работу по разработке и внедрению нового метода получения жидкого воздуха и жидкого кислорода». П. Л. Капица получил орден Ленина, О. А. Стецкая орден «Трудового Красного Знамени».


[Закрыть]. Это не может не радовать всех друзей твоих, Академии и советской науки. Еще раз поздравь Ольгу Алексеевну. <…> Большой привет Ане. Думаю, что и она не меньше других заслужила высокой награды, но это судьба жен – их замечают окружающие, если они плохи, и не замечают их роли, если они являются друзьями и помощниками.

Твой И.О.»

А. С. Аракчеев – А. А. Капице

«26 февраля 1945 г., Пруссия

Дорогая тетя Аня,

Я стал тем, кем хотел. Пока добрался до части, исколесил всю Пруссию. Немцы, их семьи, их города – все платят по счетам, и платят крепко.

Сегодня у меня день рождения, и я открыл свой боевой счет немецкой пулеметной точкой. <…>

Я никак не могу забыть, как опозорился, когда был у Вас. Помните, как я сказал „солдатов“? Я, по-моему, покраснел тогда, как никогда.

Ножик для Андрюши я уже достал и пошлю его в первой же посылке. „Евгения Онегина“ вожу с собой. Его с большим удовольствием слушают и солдаты, и офицеры.

Много писать нет возможности. Большое спасибо Вам и Петру Леонидовичу. Передайте ему мой поклон.

Большое спасибо Вам и тому, кто достал очки, – они уже пригодились.

Жду писем.

Ваш фронтовик Андрей».

М. Бор – А. А. Капице

«3 марта 1945 г., Стокгольм

Дорогая моя г-жа Капица,

Чудесное испытываешь чувство, когда можешь снова хоть чуть-чуть восстановить связь со старыми друзьями. И я счастлива, что имею сейчас возможность послать привет Вам и проф. Капице. Мы с Нильсом так часто думали и говорили о вас с тех пор, как в 1941 году были порваны связи. С глубочайшим восхищением следили мы за отважной борьбой русских в течение всех этих лет. Мы вместе с вами страдали в неимоверно тяжелые 41-й и 42-й годы и радовались всем сердцем во время чудесных побед русских армий, начиная со Сталинграда. Этот поворотный момент был для всех нас первым лучом надежды на освобождение от германских агрессоров. Надеюсь, что все вы и другие наши друзья в России здоровы. Для нас это были ужасные пять лет, и я представляю себе, какие это были годы для вас, которым пришлось перенести настолько больше – ведь германская армия опустошила значительную часть России. <…>

В октябре 1943 года мой муж, мальчики и я бежали из Дании под угрозой преследований со стороны немцев. Нет необходимости говорить, с какими чувствами человек покидает свой дом в таких условиях. После 3–4 дней пребывания в Стокгольме Нильс отправился в Англию, и за ним, неделю спустя, последовал Оге, чтобы работать его секретарем. Как ни печально, но мне пришлось расстаться с ними, но зато я была спокойна за них…»

Шутка Анны Алексеевны (П. Е. Рубинин)

В Архиве П. Л. Капицы на одной из полок стоят большие картонные коробки с копиями или черновиками писем Петра Леонидовича вождям страны – Сталину, Молотову. Хрущеву, Андропову, Брежневу и др.

Разбирая как-то папку с письмами к В. М. Молотову, я обратил внимание на один необычный машинописный черновик. Два листка без даты, без имени адресата и без обращения. Лишь небольшая правка рукой Капицы. Поскольку никаких других копий этого письма, с датой и обращением, в архиве обнаружить не удалось, это значило одно: послание так и осталось незавершенным и адресату отправлено не было. (Письма «вождям» Капица писал очень тщательно, обдумывая каждое слово, вот почему почти все письма «наверх» имеют три-четыре варианта.)

Я внимательно прочитал этот таинственный черновик. Его содержание не оставляло никаких сомнений в том, что письмо было адресовано Молотову. И написано, судя по содержанию, в конце мая – начале июня 1943 года. Дело в том, что 6 апреля 43-го Капица написал В. М. Молотову послание, явно с ним согласованное, – к «неофициальному» письму было приложено обращение к зам. председателю ГКО В. М. Молотову с проектом правительственного постановления.

Письмо это мне было хорошо известно, поскольку еще в 1989 году я включил его в сборник писем П. Л. Капицы.

Итак, 6 апреля 1943 года Капица пишет Молотову:

«Два года тому назад мы осуществили кислородную установку, которая может быть передвижной, но, несмотря на постановления Экономсовета, ни одна из них не внедрена. Теперь мы осуществили установку для жидкого кислорода, по масштабам равную самым крупным заводским установкам, но есть ли шансы, что она будет внедрена? Согласитесь сами, что от такого отношения руки опускаются. <…>

Все это время я был погонщиком мулов, а в руке у меня не было не только палки, но даже хворостинки. Поэтому полагаю, что в той или иной форме мне нужно дать официальную власть, чтобы я сам мог руководить вопросами внедрения в производство.(выделено мною. – П. Р.). И тогда, несмотря на то, что мне на это время придется сократить мою научную работу, у меня будет взамен удовлетворение видеть наши установки внедренными.

Кроме того, надо искать новые принципы организации внедрения. Я думаю, что основное, что надо испробовать нового, – это создать совершенно самостоятельную организацию, перед которой только и поставить одну задачу о внедрении этих установок, а чтобы ее не заели, ее надо непосредственно подчинить СНК…» [111]111
  Капица П. Л.Письма о науке. М.: Моск. рабочий, 1989. С. 197–198.


[Закрыть]

Прошел всего месяц, и 8 мая 1943 года председатель Государственного комитета обороны И. В. Сталин подписывает постановление о создании при СНК СССР Главкислорода, начальником которого назначается П. Л. Капица.

Быстрый отклик Молотова на его письмо произвел, по-видимому, на Капицу очень сильное впечатление. Письмо, написанное Молотову после постановления о создании Главкислорода, резко отличается по тону от всех его писем руководителям страны.

П. Л. Капица – В. М. Молотову

[Май-июнь 1943 г.]

«…Сейчас, когда наша работа входит в новую фазу после 8-ми лет моего пребывания в Союзе, мне захотелось взглянуть перспективно на прошлое и представить себе будущее, и я решил написать Вам. Это письмо чисто сентиментальное, прочтите его на досуге, если он у Вас будет.

Конечно, вопрос, который меня волнует больше всего, – это справлюсь ли я с той новой задачей, которая передо мной стоит. Задачу я себе представляю так: у нас в стране, по характеру ее структуры, вся наша промышленность и техника должны идейно направляться научной мыслью. <…> Это должна быть основная сила развития нашего организма. Если подумать хорошенько, то влияние науки на жизнь в стране у нас гораздо больше и глубже, чем большинство из нас это себе представляют. <…> Иначе, например, ведь нельзя себе объяснить, почему у нас отдельные виды вооружения такие хорошие по качеству. <…>

Но где у нас еще слабее всего, – это организация связи науки с жизнью. Эти формы надо еще искать. Их не стоит искать на бумаге, их надо искать на примерах.

…Внедрение кислорода в жизнь – это <…> задача, [решая] которую, можно будет найти эти формы. Конечно, это будет здорово, если, например, производительность домн можно будет поднять вдвое на кислородном дутье. Но еще здоровее будет, если мы увидим, как надо органически связывать нашу большую науку с жизнью. Мне сейчас придется решать эти обе задачи сразу вместе. Если я подойду узко, то, конечно, у меня ничего не выйдет. В науке, как и в жизни, всегда надо исходить из общих построений и потом уже искать конкретные формы осуществления. В общих рассуждениях ты не должен ошибаться, тут ошибки губительны. В конкретных исканиях, наоборот, без ряда ошибок ни к чему не придешь.

Меня сейчас все время мучит вопрос: справлюсь ли я? <…>

В нашей организации мы собираемся связать, в малом масштабе, производство (завод), научный институт (научная работа) и народное хозяйство (тех-совет). Связать органически. Если удастся это сделать, то проблема будет решена. Как это получится, мне самому еще не ясно. Но это может и должно получиться. Это должно облегчиться тем, что одно лицо осуществляет руководство всеми тремя вершинами треугольника. Но надо, чтобы Вы меня не торопили. <…>

Когда я начинал строить институт, <…> товарищи ученые говорили мне об организационных трудностях научной работы у нас в Союзе. Они ошибались. Институтом руководить у нас не труднее, чем в Англии. Это берет не более 10 % моего времени. Продуктивность моей научной работы, несмотря на то что я, конечно, уже постарел, была даже больше, чем в Англии.

Теперь меня пугают трудностями организации Главгаза [112]112
  Имеется в виду Главкислород.


[Закрыть]и завод[ской] хозяйственно-промышленной организацией. Сейчас я присматриваюсь [113]113
  Приписано на левом поле рукой П. Л. Капицы.


[Закрыть].

До сих пор я очень ценил, что Вы неизменно мне помогали в научной работе. Все обещания помогать мне, которые Вы дали 8 лет тому назад при нашем первом свидании, все точно сдержали [114]114
  Впервые Молотов принял Капицу 13 мая 1935 г.


[Закрыть]. <…> Не было ни одного случая, когда я обращался [к Вам], и Вы бы не помогли. Это, конечно, создает большую уверенность в работе. Теперь Вы сказали, что будете помогать в новом деле. Конечно, это так и будет. Что Вы будете снисходительны к ошибкам, это тоже я знаю.

Но сейчас, берясь за новое дело, где часто мне придется сталкиваться с вопросами, гораздо более близкими к нашей политике, хозяйственной структуре, в которой я мало искушен, я хочу просить у Вас еще об одном: кроме, как обращаться с просьбами – обращаться за советом.<…>

Я знаю, как Вы заняты, и мне страшно всегда Вас беспокоить. Но изредка, когда у Вас будет хоть маленький просвет свободного времени, вспомните обо мне, чтобы узнать о наших делах…»

И далее, на той же строчке, шли слова, которые и привели меня в изумление: «Целую Вас крепко».Они были, правда, зачеркнуты. Решительно и «бесповоротно» – ручкой. Но ведь он их написал! И кому? Молотову! Чушь какая-то. Не может этого быть!

«Крепкий поцелуй» Капицы не давал мне покоя, и я с этим письмом подошел однажды к Анне Алексеевне, когда она пришла в Мемориальный кабинет-музей П. Л. Капицы. Я показал Анне Алексеевне зачеркнутые слова и спросил ее, что бы это могло значить. Не мог же Петр Леонидович написать Молотову «Целую Вас крепко»? Ведь ни к кому из начальства он с такими «нежностями» никогда не обращался.

Анна Алексеевна тоже очень удивилась, но вспомнить ничего не смогла, хотя сама и печатала этот черновик. Она попросила меня дать ей это письмо на один вечер…

На следующий день она с озорной улыбкой сообщила мне результаты своего расследования.

– Посмотри внимательно, – сказала она, – на эту последнюю строчку. Не покажется ли тебе кое-что в ней странным?

Я внимательно изучил последнюю строчку письма: «…наших делах. Целую Вас крепко».

– Нет, – ответил я. – Ничего не вижу особенного, кроме этих самых слов.

– Эти слова, – пояснила Анна Алексеевна, – не совпадают с остальным текстом – они чуть выше. Так бывает, когда ты что-то допечатываешь в конце письма, после того как уже вынул бумагу из машинки и снова ее вставил. Получается чуть выше или чуть ниже…

Поскольку я тоже печатал на машинке и мне тоже приходилось проделывать порой ту самую операцию, о которой говорила Анна Алексеевна, я тут же увидел, что слова «Целую Вас крепко» действительно были чуть-чуть выше предыдущих слов… И все равно я ничего не понимал.

– Когда я это заметила, – сказала Анна Алексеевна, – я вспомнила, как было дело. Текст письма показался мне излишне личным, сентиментальным. Так Петр Леонидович никогда начальству не писал. Ты это сам знаешь… Чтобы обратить его внимание на чрезмерную эмоциональность письма, я решила над ним подшутить. И допечатала эти три слова. Он их вычеркнул, ничего мне не сказал, но к письму, видимо, охладел и больше к нему не прикасался…

Из переписки с мужем (Публикация Е. Капицы.)

В Архиве П. Л. Капицы, за исключением огромной переписки 1934–35 годов, т. е. времени, когда Анна Алексеевна и Петр Леонидович были насильственно разлучены, практически нет их писем, адресованных друг другу. Это и понятно, ведь Анна Алексеевна всегда стремилась быть вместе с мужем. В военные годы семья Капиц жила в эвакуации в Казани, но Петру Леонидовичу приходилось довольно много времени проводить в Москве. Он понимал, что без его усилий начало промышленного производства кислорода на его установках может недопустимо затянуться. Только дважды Петр Леонидович приезжал в Москву один, без Анны Алексеевны – именно тогда и были написаны публикуемые ниже письма. Начиная с зимы 1943 года Анна Алексеевна, оставляя детей на попечении Наталии Константиновны (вдовы брата Петра Леонидовича), всегда сопровождала мужа в его поездках в Москву.

«Гостиница Националь

Коми. 439

Москва

12 февраля 1942 г.

Дорогая Крыса,

Доехали неплохо, хотя и с приключениями. Сперва ехали в санитарном вагоне. Читал там лекцию, слушали самодеятельность. Доехали до Куровской (89 км от Москвы), там пересели в теплушку, т. к. санитарный поезд пошел на Ярославль. Должен был ехать 2–3 часа, но в поезде ехали лошади, и одна на ходу выскочила. Так что задержались и попали в Люберцы только поздно вечером, так что там пришлось бы ждать всю ночь с субботы на воскресенье. Но удалось созвониться с Кафтановым, и он выслал машину. Так что к пяти часам попал в Москву. Всех нас устроили в одной комнате гостиницы, т. к. большинство домов тут холодные. С питанием как в дороге, так и здесь вполне благополучно. Оказывается, наши бойцы получают лучшие обеды, чем академики. Здесь работы много, главным образом это кислородное дело, Сталинская премия и также мастерские. Уже просит радиокомитет, Красная Звезда (Ерусалимский) завтра идти на митинг в Колонный зал. Интеллигенция Москвы встречается с интеллигенцией освобожденных областей. Придется пробыть еще дней 10–12. В Москве пока совсем спокойно, налетов нет. Говорят, наши дела на фронте хорошо. Ждут, что обо всем будет сказано ко дню Красной Армии. В Ленинград [неразб] нельзя. Кафтанов послал правительственную телеграмму насчет Лени и Наташи [115]115
  Вдова старшего брата Петра Леонидовича и его племянник Леонид погибали от голода в блокадном Ленинграде и только благодаря усилиям Петра Леонидовича их удалось эвакуировать весной 1942 года.


[Закрыть]в день моего приезда, так что я не потерял совсем время. На днях должны из Казани поехать члены Сталинского комитета. Ты не пускай Ал. Ник. ни за что. Я объяснил, что ему трудно ехать, и это они здесь хорошо понимают. Ты пришли мне письмо, как ваши дела, как экзамен Сережи, как питаетесь. Насчет Института пишу Ольге Алексеевне.

Крепко целую Вас всех.

Твой Петя.

P. S. Я, конечно, простудился по дороге, еще немного хриплю, но так все хорошо».

Ответ Анны Алексеевны на это письмо в архиве не обнаружен. Видимо, Петр Леонидович пробыл в Москве в этот раз недолго. В следующий раз он приехал в Москву осенью 1942 года и за две недели, которые он здесь провел, они написали друг другу по крайней мере четыре, а, возможно, Петр Леонидович пять писем (первое письмо, которое упоминается Анной Алексеевной, не обнаружено).

«19 октября 1942 г., Казань

Дорогой Петя, получила твое письмо и коробку конфет, которую мы тут же съели!

Конечно, выбирай на твой лимит, что хочешь, особенно фрукты, ты их давно не ел. Я послала пакет с продовольствием Стрелковым, ему уже лучше, и Филимоновым. С Семеновыми сговорилась, что буду им брать иногда то, что не будет им хватать. Они были смущены, но все-таки согласились. Я очень рада, потому что за них всегда беспокоюсь.

У нас все хорошо, вчера были папины именины, и было много народу. Ляпуновы [116]116
  Имеется в виду математик Алексей Андреевич Ляпунов и его семья.


[Закрыть](молодые) пришли с граммофоном! Мы напекли (конечно, О[льга] А[лексеевна]) много чудных пирогов и куличей и очень жалели, что тебя не было. Папа и Женя [117]117
  Е. Н. Моисеенко, опекавшая А. Н. Крылова после смерти Н. К. Вовк-Росохо.


[Закрыть]уезжают на днях, но когда, еще не знаю. С вагоном, я думаю, после твоей телеграммы будет все хорошо. Разве так плохо все с заводом, что ты настолько обеспокоен, это чувствуется из твоего письма. Конечно, надо делать что-то решительное, мне кажется, с автогенщиками, но наши очень рады случаю поехать в Москву. Напиши, как идут дела, а то беспокойно, что у тебя не все хорошо. Жаль, что надо жить в гостинице, но без транспорта очень трудно добираться до центра, где, собственно, все у тебя сосредоточено.

Я хожу в госпиталь, работы сейчас совсем мало, отпускают очень мало перевязочного материала, и поэтому почти нет перевязок. Два раза в неделю помогаю в операционной.

От Антонины [Шнейдер] получила письмо с фронта, они где-то на юге, кажется у Сталинграда. Масса работы, но очень довольна. Беспокоится о дочери, а я от нее тоже ничего не получаю. Передал ли Олег [Писаржевский] мою посылку или нет?

Наташа поступила работать в издательство Акад. наук оформителем и пр. Работа на дому и ей подходящая, я очень рада, потому что, если ты будешь сидеть всю зиму в Москве, можно будет наладить что-нибудь вроде дома. Ну, это будет видно, смотря по тому, как пойдут твои дела.

У Леонида нога гораздо лучше, ультракороткие волны как будто помогли, и он скоро выходит на работу.

Приехала Ольги Алексеевны Надя [118]118
  Н. А. Окул, племянница О. А. Стецкой.


[Закрыть], выглядит очень хорошо, здоровая, хорошая колхозница. Всем молодым работа летом пошла впрок.

Сережа занимается на даче. Мы никак не можем оттуда перебраться. Сейчас Академия возит овощи, их разгружают с баржи, и грузовика нет.

О. А. была простужена, и я ее взяла страхом, сказала, что пошлю тебе телеграмму, если она посмеет в таком виде ходить грузить картошку. Она испугалась и не пошла. Сейчас она здорова. Ну вот, и все новости Казани. Андрей хотел поступить на работу в портняжную мастерскую пришивать пуговицы и резать хвостики ниток – 3 часа в день за 3 р. 75 к., но потом решил, что не стоит!

Все шлют привет. Целую крепко».

«19 октября 1942 г., Дом отдыха „Сосны“

Дорогой Крыс,

Жду машины, чтобы ехать в Москву, и пишу тебе. Здесь было очень хорошо, мало народу, т. к. сюда ходит только автобус. Плохо топят, но спокойно пожить было хорошо. Продумал все московские дела с установкой и наметил план действия.

Был на даче, там плохо. (Дом отдыха „Сосны“ находится рядом с дачей Капиц на Николиной Горе – Е. К.) Ее постепенно разбирают соседние части, содрали линолеум, бьют окна, содрали электропроводку, разбирают забор, снимают трубы, колонку, сдирают обшивку и пр. Через годик, кроме сруба, мало, что останется.

Насчет вагона для Ал. Ник. до Хрулева дозвониться не удалось, но говорил с секретарем Землячки, она сразу отозвалась, и мне позвонили, что все сделано и Ал. Ник. будет сал[он]-вагон. Я дал телеграмму соответствующего содержания Ольге Алексеевне.

Тут забавно рассказывают про Вилки. (Уилки. – Е. К.) Он рубаха-парень, по крайней мере себя так держит. В Куйбышеве на „Лебедином озере“ танцевала Тихомирнова. При аплодисментах он выскочил из ложи, делая прыжок метра на полтора вниз, мчится на сцену, преподносит Тихомирновой букет и целует и обнимает ее от восторга. Но так восторженно он ведет себя, только когда на него направлен объектив кинооператора, а так вообще он более флегматичен. Видно, голоса собирает к следующим президентским выборам. Так, на одном из заводов он был заснят, как в восторге целовал нашу работницу, стоящую у станка. Вот воистину единство противоположностей – у него, говорят, 60 % всех акций электропромышленности в США. Он хотел повидать также митрополита Сергия и строителей куйбышевского гидроузла. Случилось, что визиты назначили в один день. Привозят его к Сергию, тот встречает его в клобуке, с крестом на груди. А он спрашивает переводчика: „Кто это, строитель плотины в Куйбышеве?“ – „Нет, – говорят, – это глава русской церкви“. – „Ну, очень хорошо. Спросите его, свободна ли церковь?“ Тот сказал: „Да“. Поехали дальше.

На фронт ездили без кинооператоров, и Вилки вел себя тихо, очень близко к окопам идти отказался, стрельба ему не понравилась.

Ну вот, это может тебя поразвлечь, как Вилки делал свой „бюзнесс“ у нас в Союзе.

Сегодня едет Павлов, с ним пошлю это письмо.

О делах пишу Ольге Алексеевне, она тебе расскажет.

Помни обещание и пиши, что делается у вас.

Целую тебя и поросят.

Как Сережа, занимается ли, и как ведет себя Андрей?

Привет Ал. Ник. и Евг. Ник., надеюсь, с отъездом их все устроится. Но, говорят, в Боровом плохо кормят сейчас, пусть захватят с собой продукты».

«20 октября 1942 г., Казань

Дорогой Петя,

Получила твое письмо, ты пишешь аккуратно, за что тебя и хвалю. Посылаю тебе адрес Василия Евграфовича Калинина: Ярославская ж.д., Московская обл., [Пушкино,] ул. Кренкеля, д. 5, кв. 4.

Посылаю тебе письмо от Зубова Евгения Николаевича, это муж Анечки Аракчеевой (Анны Львовны). Надо как-нибудь их оттуда вызволить. Может быть, ты его по его адресу вызовешь к себе и переговоришь. Меня все время беспокоит судьба Анечки с детьми, а как их извлечь из Махачкалы, прямо не знаю.

У нас все очень хорошо, дедушка с Женечкой собираются ехать в пятницу, но не знаю, как это выйдет, папа немного простужен, и не хочется его отпускать в таком виде.

Тебе пришло письмо от Байкова, он благодарит тебя за письмо и выполненное поручение.

Интересно, как хорошо у нас обращаются с беспризорным имуществом, но все-таки это лучше, чем если бы грабили немцы. Но я думаю, что вряд ли и сруб уцелеет при таких темпах.

Мы тут получили паек из Академии, за который заплатили 700 р. (!). Это икра и шоколад. Надеюсь, что больше такого не будет, а то никаких денег не хватит. Почему надо выдавать сразу 2 кг икры и 20 плиток шоколада? Не у многих академиков найдется так много свободных денег.

Насчет Юры Семенова родители как всегда не могут решиться. У него 22 статья, это компенсированный туберкулез, освобождающий вчистую. Я не знаю, решаться или нет им отсылать его одного в Институт восточных языков. Боюсь, что он может свой туберкулез этим подогреть. Коля должен выехать на днях, у него были штучки с пропуском, как всегда НКВД ведет себя как Папа Римский. Да и нога у него еще не совсем прошла.

Был ли ты у дяди В [119]119
  По-видимому, речь идет о В. М. Молотове.


[Закрыть]., это очень интересно, напиши об этом.

Я давно не писала тебе писем, и даже странно опять писать.

В госпитале, как я уже писала, все тихо, работы мало. Завтра операционный день, так что будет больше работы.

Сережа хорошо работает, много занимается, и у него все хорошо.

Андрей занимается с отвращением, и на это противно смотреть. <…>

Теперь, когда Наташа будет работать дома, все будет гораздо проще.

Все целуют крепко и шлют привет. Когда ты собираешься возвращаться?»

«22 октября 1942 г.,

Гостиница Москва № 312Дорогой Крысен,

Очень много работы сейчас. Все административной. Приходится налаживать работу. Суков не справляется и халтурит. Но вот с нашими товарищами кое-что и удается наладить.

Был у нас Ираклий Андроников. Он очень интересно в лицах рассказывал, как был в бою, как был у партизан. Рассказывал он с 11 вечера до 5 утра. Он похудел и был дома полтора месяца с воспалением желчного пузыря. Сейчас он в резерве, только что выписан из госпиталя и устраивает свои дела.

Был у Гоголевой однажды, там был Ерусалимский. Он рассказывал, как допрашивал свежих пленных у Рулева, а также о последней речи Гитлера. В которой [тот] говорит (это 2 недели тому назад), что в этом году закрепится в Союзе, построят линию заграждений от Балтики до Каспия и займутся Англией, которую ему нечего бояться, пока там сидит Черчилль.

Был вчера у Сперанского, выглядит он хорошо, очень довольный, что в Москве, Г[еоргия] Несторовича мало беспокоят. Говорил насчет болезни Лени. Он советует спринцевать аскорбиновой кислотой, я взял рецепт.

Получил телеграмму от президента Корол[евского] общества. Меня и Виноградова назначают представлять общество на чествовании памяти Ньютона. Я думаю выступить и сказать, что если Ньютон был бы жив, то он был бы за открытие 2-го фронта.