Текст книги "Двадцатый век Анны Капицы: воспоминания, письма"

Автор книги: Елена Капица

Соавторы: Павел Рубинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«3 июля 1960 г., Ленинград

Анна Алексеевна, дорогая!

Каждый день помню о Вас, потому что давно я ни к кому не питала таких хороших чувств, как к Вам, да и всей Вашей семье… Пусть это Вас не тяготит и не связывает. Может, я и не должна была бы быть столь откровенной, но не надо воспринимать это как назойливость.

Ленинград красив несказанно вечерами и ночью. Днем или слишком жарко, или льет дождь. Занимаюсь альтруизмом и устала, но не без пользы. Воскресить мертвых я, конечно, не пыталась, но живым помогла успокоиться.

В музеях внутри не была (ведь весь город – музей), почему-то не хочется. Стыдно, конечно, может, пойду еще. Была в Пушкине у Тани [Вечесловой] несколько раз. Ходили в парк и в Екатерининский дворец, в нем восстановлено несколько зал (или залов?) и весь фасад со стороны парка. Как-то и приятно, и грустно. <…> Мечтаю 9-го попасть к Вам [162]162
  День рождения П. Л. Капицы.


[Закрыть]– но как? Я „безлошадная крестьянка“. Может, Вы меня кому-нибудь подсунете?

Крепко Вас целую в фаюмский портретик [163]163
  В. М. Ходасевич находила, по-видимому, сходство Анны Алексеевны с одним из фаюмских портретов.


[Закрыть]…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«12 декабря 1960 г., Москва

…Очень без вас скучно, когда вы опять будете с нами? Тут в продолжение 10 дней мы были в окружении американцев с Пагуошской конференции. П. Л. с ними заседал и беседовал. А я развлекала дам и кормила делегатов обедами, ужинами и т. д., так как П. Л. постоянно их приводил домой. Я до того доамериканилась, что мой английский стал с американским акцентом.

Дамы были очень забавные, некоторые хорошо говорили по-русски, потому что родились здесь. Другие рассказывали мне, как все знакомые и незнакомые в Америке, узнавая, что они едут в Москву, приходили в ужас, считая, что это безумно опасно для жизни, что надо думать о детях и не ездить в такие опасные места! Другие говорили, как в первое время они думали, что у нас на улице с ними могут быть грубы, узнав, что они американцы могут быть неприятности, и как постепенно с каждым днем они все больше и больше удивлялись, что ничего не происходит и, очевидно, это все выдумки.

Один вечер в Академии был не совсем обычный. Все началось чопорно и торжественно, но понемногу народ веселел, оказалось, что один из американских делегатов привез с собой аккордеон, который он принес в Академию. На удивление чопорных академиков, этот американец снял пиджак и начал играть. Все развеселились, начались песни, танцы, даже китайцы начали водить хоровод с американцами! Но все же это все показалось неприличным, и около 11 часов начали тушить свет. Если бы нас всех не вытурили, то веселье продолжалось бы до утра. П. Л. заметил, что, вероятно, со времени Ломоносова ничего подобного в Академии не было…»

«18 апреля 1961 г., Высокие Татры

…Вот мы опять гуляем по нашей милой Чехословакии, солнечно, как-то не жарко, хорошо ходить ногами по горам. Мы, конечно, страшно радовались и удивлялись полету Гагарина, теперь уже Луна совсем доступна. Но тут же начались неприятности на Кубе. Для чего людям драться, когда можно так хорошо занять свое время и свою энергию.

Перед поездкой сюда я получила письмо из Ленинграда о Кижах. Это все возможно, и даже очень просто. Пароход отходит из Ленинграда в понедельник и возвращается в субботу. Он довольно комфортабельный и останавливается в разных интересных местах, в Кижах и на Валааме. Так что готовьтесь. <…> Привет от П. Л. Целую Вас…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«1 апреля 1962 г., Москва

Дорогой Фаюмчик!

Очень без Вас пустынно в Москве (вернее, в моей душе, т. к. Москву я так еще и не видела, да и не хочу) и как-то ненадежно. Вот видите, как Вы меня развратили и избаловали Вашим вниманием!

…Последние дни мело снег, и он на ходу таял, туманы, тьма и гадость. Вот сегодня проглянуло солнце, и я вылезла на улицу. Запах воздуха – понравился, хоть он и попахивал бензином. Голубей что-то осталось мало – их, говорят, ликвидируют из-за заразы какой-то, которую они распространяют.

Вот Грэм Грин в романе „Суть дела“ говорит: „Истина никогда, по существу, не приносит добра человеку – это идеал, к которому стремятся математики и философы. В человеческих отношениях доброта и ложь дороже тысячи истин“.

Читаю сейчас Стефана Цвейга – „Бальзак“. Не нравится, т. к. Цвейг вскрывает истины, о которых я бы не хотела знать. Может, он завидует Бальзаку? Правда, я прочла еще только 1/3 книги.

В „Известиях“ прочла (к вопросу о хорошем вкусе): „В одном уральском городе в ходу аспидно-черная шаль с золотым полумесяцем и надписью – „уж полночь близится, а Германна все нет““. Это страшнее голубых кошек! И вот еще прелесть из „Лит. Газеты“: „В. Кондратов написал книгу, тираж 25 000 экз. Костромское изд. Книга называется „Грамматические загадки““. И вот из нее:

 
Радиус:
Возьми синоним слову весел,
прибавь к нему союз
и то, что вниз гусар повесил,
когда случился с ним конфуз.
Тогда размером стану я.
Найдешь в окружности меня.
 

Прелесть! Правда?

Позавчера, 28-го, в 9 утра мне позвонила Ек. Павл. [Пешкова]. И трагическим голосом, задыхаясь, сказала, что ей никак не удается склеить свой дом.Оказалось, что она говорила о дне рождения (28-го) Ал. Макс. и что ей не удалось устроить встречу даже самых близких – Тимоша на даче (В. Ф. довел ее до спазм мозга), дети „в каникулах“ в Барвихе, а Марфа и Дарья – как всегда, плевать хотели на дедушку, тем более что доходы с него кончились. Ек. Павл. все же поехала за цветами и к Кремл[евской] стене – их возложить. Бедняжка очень расстроена. (А мне опять стало противно писать воспоминания!)

Может, к Вашему возвращению буду уже „завлякательной“, и Вы меня позовете в гости и смотреть уточек, которые, наверное, уже тоже вернутся на Ваш прудик.

На веточках вишни (Ваших) расцвели 4 цветочка, очень чахлых, а потом все зелененькие завязи начали осыпаться – пришлось выбросить, хоть и грустно было.

„Спартак“ все еще не шел. У меня все же время от времени начинают прорезаться желания…»

«2 апреля 1962 г., Москва

… Вот уже 10 дней, как Вы улетели, и надеюсь, что уже освоили павлинов и много других красот. А здесь у нас?

– Ежедневно дождь и туман. Я, делая пхе! на все это, зажигаю электричество и не смотрю в окна – единственный способ, чтобы не прийти в окончательное уныние или вновь не заболеть. Все знакомые болеют, даже самые здоровенные. Все же за последние 2 дня были радости: 1. Статья в „Известия“ от 31 марта – „Мужество таланта“, подписанная ленинградскими народными балеринами из Кировского театра. Это разоблачение в очень вежливой форме всех гадостей Сергеева и Дудинской. Очень было приятно читать.

Сейчас звонила Галя Уланова и пригласила на 4-е на „Спартака“. Очень жалею, что пойду не с Вами. Напишу Вам после спектакля…»

«7 апреля 1962 г., Москва

Дорогая Фаюмчик, Вы, вероятно, уже загорели и по цвету приблизились к золотистым фаюмским портретам. Да благословит Вас вечная природа, а я целую и скучаю без Вас очень, и нет у меня защиты и сочувствия от Тамариных „нет“!

Нехорошо, конечно, но я Вам изменила – обольстила меня Галя Уланова и ее чванный супруг, пригласив на премьеру „Спартака“, которая состоялась 4-го апреля в Большом. Все умучены Якобсоном, но все равно в спектакле много интересного, но ленинградский лучше и по исполнителям, и потому, что здесь внесли некоторые перетасовки, которые многое запутали, и спектакль окончательно стал не „Спартак“, а пир Красса. Плисецкая танцует Фригию, трагическую подругу Спартака, и это ей совсем не подходит, не получается, и она очень противная. Даже Лиля Юрьевна [Брик] это видит.

По-настоящему поражает танцем Васильев – он раб.

Публика замирает от эротики, но многие возмущаются, что нет танцев (не на пуантах!) и нет пачек. Эротика освещена во всю силу электроэнергии, отпущенной Большому. И даже мне иногда было неловко.

Оркестр перегромыхал, но все равно музыка хороша, и многое у Якобсона тоже. Глупо выглядел Н. Д. Волков, выходивший первым раскланиваться за чужое (Якобсона) либретто. Какой позор!

Очень хочу еще раз увидеть с Вами вместе этот спектакль. Якобсон при встрече изобразил небывалую любовь ко мне!?! В зал теперь напускают со всех сторон (дует! откуда, не понять) такой холод, что даже мужчины поднимают воротники. Думала, что простужусь, но, кажется, „пронесло“.

Сегодня по телевизору давали концерт Г. Вишневской, аккомпанировал на рояле ее супруг Ростропович. Это было феноменально прекрасно!..»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«10 апреля 1962 г., Крым, санаторий „Н. Ореанда“

Дорогой друг,

Спасибо за память, очень было приятно получить от Вас письмо. Мы здесь ведем очень подвижную жизнь, шныряем то туда, то сюда. Уже были в Севастополе, там обегали весь город и даже забежали в Херсонес, где все надо себе вообразить, тогда интересно. Прелестное положение города на мысу около глубокой гавани. Ходят греки, мавры, скифы. Или, может быть, мавров и скифов в город не пускали, и они располагались под стенами Херсонеса. Но зато весь залив в цветных парусах.

Севастополь очень веселый южный городок, если бы не типовые дома 5-этажные, как везде в Москве, было бы совсем хорошо. Центр новый классический, а все склоны в маленьких беленьких домиках, все в садах. Диорама – дрянь, панорама – классическая.

Вчера мы были за Бахчисараем в Астрофизической обсерватории, смотрели гигантский телескоп (зеркало 2 м 60 см). Все место необыкновенно живописно, в самом центре Крымского плато – с одной стороны Чатырдаг, с другой – бухта Севастополя и, наконец, степи Симферополя. Все видно кругом, как на море. Стоят в зелени купола Обсерватории. Когда вошли туда, где большой телескоп, и нам показали, как все движется, а движется все, кроме пола, – стены, купол, сам телескоп, то казалось, что все стоит, а сама вертишься чуть ли не вверх ногами (вроде Гагарина!).

Когда вернемся, то обязательно пойдем на Спартака, очень хочется электроэротики. Здесь живут главным образом инвалиды, больные и пенсионеры, так что эротика очень сомнительного свойства. Хорошеньких девушек нет, только среди обслуживающего персонала.

Надо заметить, что Крым все же очень украинизировался. <…> Страшно подумать, как мы расправились с населением, нет ни одного татарина. Как это страшно… Бр-р-р.

Я очень рада, что увижу Вас на будущей неделе, а то уж очень давно мы нигде не были вместе и Вы не были у нас…»

«5 апреля 1963 г. [164]164
  Это и следующие пять писем Анна Алексеевна написала из больницы, где лежала со сломанной ногой.


[Закрыть]

Дорогая Валентина Михайловна!

Чудный друг мой, спасибо за ласковые слова. Вы знаете какие-то особенные комбинации слов, которые очень трогают.

Велите Тане за Вами заехать и приезжайте меня навестить, мне это не только можно, но очень нужно. Правда, в больницу приходить как-то не очень уютно, но меня обещают достаточно подлечить, чтобы мы могли с П. Л. поехать в Ореанду числа 29-го апреля. Все равно, где хромать и прыгать на одной ноге. А П. Л. надо отдохнуть. <…> В Крыму будет уже совсем хорошо в это время, и Вы еще будете в Ялте, так что это большое удовольствие, которое маячит впереди. Я Вам, кажется, рассказывала о нашем одном английском друге, который, когда мы первый раз ехали с ним из Лондона в Ленинград на нашем пароходике, болел морской болезнью. А на мои сочувствия и сетования, что ему плохо, отвечал, что это первый раз с ним и он с интересом следит за новыми ощущениями. Я это запомнила на всю жизнь и стараюсь применять, когда нужно. Так вот, я первый раз в больнице, и все очень интересно. Я лежу в общей палате, так время скорее проходит, и оказывается, что так много разных вещей надо сделать и научиться лежа в постели, что у меня нет минуты свободной и о портретной живописи я еще не успела подумать. Целую очень, очень крепко, дорогой друг. П. Л. бывает каждый день!..»

«7 апреля 1963 г., Москва

Дорогая Валентина Михайловна, друг чудесный и так хорошо умеющий писать. Я, говоря стилем или словами Ираклия, готова сломать вторую ногу, чтобы продолжать получать от Вас письма! Очень надеюсь (и это вроде миража, который меня манит вперед и вперед за здоровую ногу), что в конце мая мы все же поедем в Ореанду! Так что пишите „больше и лучше“, чтобы можно было Вас умолить почитать [165]165
  Речь идет о книге воспоминаний В. М. Ходасевич.


[Закрыть]…

Сегодня я получила в подарок от английского приятеля антологию русской поэзии от „Слова о Полку…“ до Пастернака и других современных поэтов. Эта книга по-русски, с подстрочным английским. Очень интересная, там есть и Ваш дядя [166]166
  Владислав Ходасевич.


[Закрыть]. Почему наши писатели так самоуверенны, что считают возможным говорить о том, что их книги будут нас вести и воспитывать. Это все-таки нам лучше судить. Скромность не присуща Союзу Писателей, если от его лица на эту тему выступает Михалков…

Не заболели ли Вы? Я забеспокоилась, когда пришла сестра и передала Ваше поручение. Вы знаете, как я Вас люблю? И как мне необходимо повышать культурный уровень…»

«12 апреля 1963 г., Москва

Дорогая Валентина Михайловна,

Забыла спросить Ваш адрес в Ялте и пишу наобум. Ужасно хочется, чтобы у Вас была комната с балконом, на юг, было бы близко ходить даже до 18 этажа, одним словом, все было бы хорошо.

Дорогой мой друг, мне показалось, что у Вас был не очень спокойный взгляд, озабоченный вид. Но в Крыму все это должно пройти и все должно быть очень хорошо. Хорошо писаться, отдыхаться и все вообще, главное, дышаться свободно…

Нога ведет себя прилично. Во вторник будет ясно, как и что происходит в ней. Как только я научусь прыгать на одной ноге, мы поедем в Крым. После Вас пришли еще два физика! Чтобы теоретики были так внимательны – это просто поразительно. П. Л. немного простужен, поэтому не бывает у меня сейчас. В нашу палату положили еще молодую женщину на операцию аппендицита – она научный работник, и мы с ней занимаемся английским языком. Так что дел полно.

Отдыхайте всласть и набирайтесь сил…»

«17 апреля 1963 г., Москва

Дорогая Валентина Михайловна, вот вы и в Крыму!

Кончились все хлопоты, все волнения и неувязки. Вы должны сейчас уже дышать легко, пусть там будет очень хорошо дорогому литератору Ходасевич!

Я уже прыгаю на одной ноге, т. е. на трех, как хромой пес, но не с такой скоростью. Вчера прошла с костылями до двери и обратно и была мокрая, как мышь! Сегодня выхожу в свет – т. е. в коридор. Как только сменят гипс, так станет более ясно, что будет дальше. Если все хорошо, то не долго и допрыгать до Ореанды. Я предвкушаю, как хорошо лежать на балконе на солнце, смотреть на море и слушать веселые занимательные разговоры. <…> Так что впереди райское блаженство.

Сергей вернулся из Еревана, он там был на конференции. На первый день Пасхи он отправился в Эчмиадзин на службу с Католикосом. Говорит, что зрелище необычайное, смесь языческих обычаев с роскошью Византии. У порога храма наткнулся на старика, который резал белую курицу! В храме бурная толпа, шум, пенис, служба – всё вместе. Католикос в роскошных одеждах, с митрой, как у Папы Римского. Сергей с „чистыми“ попал из храма во дворец, где опять мрамор, ковры, роскошь восточная, на троне восседал Католикос. И тут он увидел Сарьяна и вместе с ним подошел под благословение! Кругом была шикарная, разодетая толпа, Сергей сейчас же приметил красивых девушек, которые разносили угощение на подносах! Он обожает такие этнографические показы! Вот вам и вторая половина 20 века в Советской Армении. Весь Ереван толпится у громадных шахматных досок. Волнение все возрастает с каждой победой Петросяна. Армянское радио говорит: на дороге к мировому господству у армян стоит один еврей!»

«23 апреля 1963 г., Москва

Дорогая Валентина Михайловна,

Ну вот, Вы уже и на месте! У нас +20 и солнце, а у Вас? Сегодня воскресенье, и все мои на даче, вероятно, там уже прошел лед. Я очень люблю это время года. Мне кажется, когда начинает идти река, что это самое чудесное явление природы у нас. Как лед ломается, начинается движение, сначала гигантские льдины чуть трогаются. Через несколько часов льдины начинают крутиться и становятся как блюдца, совсем круглые, и вот тут они изумительно шуршат все время и без перерыва, только иногда что-то еще глухо трещит и лезет на берег. Обязательно на будущий год поедем в это время на дачу. Я обязуюсь ног не ломать. <…>

Сегодня объявили Ленинские премии. Корин, Маршак, Гамзатов – других не знаю. Векуа – это математик-грузин в Новосибирске, и Понтекорво – это итальянец, работающий в Дубне. Он очень симпатичный.

Будьте благополучны, ведите себя прилично. Я вдруг сообразила, что Вам можно писать как Тете Хо (вроде дяди Хо-Ши-Мина)…»

«27 апреля 1963 г., Москва.

…Завтра я выписываюсь – вот! Но этот ужасный тип П. Л. вчера заявил, что он не может покинуть Москву раньше 15-го! О, ужас! Это из-за общего собрания АН. Я в огорчении, но вряд ли смогу его уговорить. Всегда-то это собрание некстати, и всегда-то что-нибудь важнейшее на них решается. Вот беда, мне так хотелось вместе с Вами побыть в Крыму…

Почему Ваши писатели капризничают? Может быть, это модно и так полагается писателю, и пока Вы не научитесь так же себя вести, Вы не будете „литератором Хо“, а всего художником.

Здесь я провела 25 дней, полных наблюдений и в совсем новой обстановке, соседи были очень милые и не тяжело больные. Но пора домой, там совсем П. Л. загрустил, а я вернусь полная энергии и с костылями, тут со мной не поспорить.

Говорят, что Евтушенко поехал в Сибирь, это умно, подальше от начальства. Что-то еще будет на идеологическом пленуме? Ходят слухи, что Серов на Ленинском комитете получил 6 голосов „за“ из 100!

П. Л. был на Турандот и очень веселился, я пойду уже осенью, сейчас хромых не пускают.

А как писание, сколько страниц, что обдумано и что написано? П. Л. шлет Вам привет, он Вас очень любит.

…Дорогой друг, сейчас выяснилось, что меня хирурги наотрез отказались пустить в Крым. На Николину Гору – да, но не в Крым. Так что увидимся в Москве».

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«29 апреля 1963 г., Ялта

Анна Алексеевна, друг мой!

Вы, наверное, уже дома и все самое неприятное с ногой уже позади. Говорила с Петром Леонидовичем по телефону и надеялась услышать и Ваш голос, но Вы еще были в больнице. Приятно было услышать бодро очень говорящего Magicien’a [167]167
  Чародей (фр.).Прозвище, придуманное Валентиной Михайловной.


[Закрыть]. Он только что вернулся от Вас.

Очень, очень грустно, что Вы не приедете сюда. Узнав это, я сразу же решила закончить здесь путевку и ехать восвояси. Билет уже заказан. Поеду со Шкловскими и Кавериным. <…> Мы были с Кавериными у Ивановых в Ореанде. Был теплый солнечный день. Я там так „загулялась“, вернее там меня загуляли, что 2 дня после чувствовала себя ужасно в смысле сердца. Вчера Ивановы приезжали сюда к нам. Тамара держалась „царицей“. Всеволоду не давала рта раскрыть. Я ловила переглядывания и усмешки у Паустовских, Каверина, Шкловских, Степанова и Оксмана (мы все вместе пили чай). Мне было даже грустно это видеть. Ощущение у меня, что у нас с Тамарой обрываются последние ниточки, которые когда-то были канатами, крепко нас привязывающими друг к другу. И это грустно. А Всеволод, отчужденный от всего. По-моему, он очень неважно выглядит. Да, павлинов не видели, куда-то спрятались. Зато видели лебедей черных на пруду и двух белых около пруда. Они лежали в позах умирающих лебедей – Уланова и Плисецкая.

Приехали, взамен частично уехавших (это не значит, что части уехали), новые люди. Среди них опять же есть знакомые. Прелестная женщина – художница, сестра Луговского. Знаю ее еще с Ташкента, но „утеряли“ друг друга. Доктор-гомеопат Тамара Абашидзе – с палочкой и очень, очень постаревшая. Басов ее называл Ашибадзе.

Паустовский мне вчера рассказал, что Рихтер построил себе около Тарусы дом в виде четырехэтажной башни – в каждом этаже 1 комната, вроде башен Сванетии или Сан-Джиминьано [168]168
  San Gimignano, город в Италии, в провинции Сьенна. Средневековый город, сохранивший свою крепостную ограду, 12 башен, дворцы, церкви.


[Закрыть]. Будет здорово, если Дорлиак построит себе тоже башню – рядом!

Вот анекдот для Петра Леонидовича: сидят двое пьяных, один из них, плача, повторяет: „е… твою м…“, второй тоже начинает плакать и говорит: „До чего же трогательно! Запиши слова!“ <…>

Писатели пьют и не пишут (за исключением Паустовского и Каверина). Я не пью, но тоже не пишу».

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«8 июня 1963 г., Николина Гора

Дорогая Валентина Михайловна, как у Вас? где Вы? Если в Поречье, то как там? Холодно? Комары? Или все более или менее хорошо?

Не знаю, знаете ли Вы, что Всеволоду было очень плохо и он опять в Кунцевской больнице. Говорят, что это был инсульт, у него дома не было движения в левой руке, но подробностей не знаю. Я звоню каждый день Тамаре. Она, конечно, проводит все дни с ним. Когда она бывает дома, то один из ребят – у Всеволода. <…> Очень это все печально, и очень их всех жаль. Все-таки, эта семья как-то очень нам близка.

Мне хотелось Вам все это написать, хотя и расстроит это Вас, но нельзя не знать, что с Ивановыми…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«12 июня 1963 г., дом отдыха „Поречье“

Дорогая и друг мой! Жила я как-то неуютно и „себе в тягость“, хотя и в „Благодати“. Блага никакого пока не ощутила. Очень было холодно до сегодняшнего дня, доходило до 4-х градусов, да с ветрами и дождем. Конечно, „все равно красиво“, куда ни глянь, все березы да сочная зелень. <…> Может, когда станет тепло, то и сил появится больше. 20 раз в день твержу себе, что все очень полезно, и красота, и воздух, но пока чувствую себя все время усталой и какой-то раздраженной. Плохо сплю. Начала писать (почему-то о Шкловском), но без всякого пока увлечения. <…>

Как хорошо, что пришло от Вас письмо сегодня. Сразу уютнее мне стало на душе. <…>

Анна Алексеевна, миленькая, не пропадайте, а то я пропаду…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«10 июля 1963 г., Николина Гора

Дорогая Валентина Михайловна,

Каждый раз, когда идет гроза, а грозы у нас идут только со стороны Звенигорода, я представляю Вас в „заячьем тулупчике“ за столом со свечой (!), пишущей воспоминания. Мне кажется, я даже вижу Вашу комнату и тень на стене.

Я была вчера в клинике, они очень довольны состоянием ноги, снимали гипс – но положили новый, более легкий, и сказали, что, как только он высохнет, можно бросать костыли и ходить „как турист с тросточкой“, так что теперь я усиленно сушу ногу.

Вчера звонила очень грустная Тамара, поздравляла. Надежда тает с каждым днем. Мучительно жаль Всеволода, как-то совсем не вяжется с ним ни его болезнь, ни его муки, ни, тем более, его смерть. И надо же, чтобы все это напало именно на него.

На будущей неделе, как только освоюсь с ходьбой, поеду к Тамаре. Мне уже давно хочется ее видеть – она опять вся опухла. <…>

Пришлите план, как к Вам ехать, прошлогодний у меня где-то в городе.

Все шлют привет, а П. Л. спрашивает, когда Вы опять решитесь приехать…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«22 июля 1963 г., дом отдыха „Поречье“

Дорогая! Друг мой! Анна Алексеевна!

Мало того, что я впала в окончательную бездарность (неделю уже и не пытаюсь писать), но впала уже и в ничтожество – от жары, духоты, комаров и… людей. Все раздражает. <…> Я очень противная для себя. Ненавижу!

Грустные были дни: 70 лет Маяковскому! Вспомнилось, как его обижали и дообижали! (Интересно, где Евтушенко, который писал, что поэту нужно хоть немного нежности.) Умер Асеев – тоже „Могикандр“! И С. Васильев и Корн. Зелинский „пристроились“ с воспоминаниями и крокодиловыми слезами к посмертным ламентациям в газетах!

Дубы совершенно изъедены червями (разглядываем их в „мелкоскоп“) и сбрасывают желтые листья. В лесу уже осень и так много всяческих вредителей, что я никогда такого не видела!

Летают самолеты и „верто“ и чем-то опыляют дустовонючим, а природа чего-то мстит.

Были грозы и „ленивы“ дожди – легче не делалось.

Телефон исправили сегодня, и телевизор тоже. Может, и я „исправлюсь“ – сегодня дует западный сильный ветер, очень холодный почему-то. Жить легче.

Вот и пишу Вам письмо, потому что, несмотря ни на что, – всегда Вас очень люблю.

И Вы, и все семейство.

Чудные!

И те, которые с черными глазками, и те, которые с незабудочными…»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«22 июля 1963 г., Николина Гора

Что-то нет от Вас вестей. Как писатель Ходасевич: трудится или все еще откладывает воспоминания? Когда, наконец, воспоминания уложатся на бумагу?

Мы собираемся Вас навестить, но еще не знаем когда. Что-то Вы по телефону говорили какие-то непонятные слова о Вашем пребывании в Поречье. Мы живем помаленьку, я расхаживаю мою ногу, она сопротивляется, но все же поддается воспитанию. Как Вы пережили жарищу? Дома у нас было жарковато. Зато сегодня просто холодно +15° – +20°. Это уже кажется совсем холодно.

Вчера заходила Рина Зеленая с Конст. Симоновым и Людмилой. Рина все такая же, только она понемногу высыхает все больше и больше. Вот два рассказа, оба из цирковой жизни. Звонят по телефону директору эстрады, предлагают свои услуги. Что вы умеете делать? Говорить. Что говорить? Рассказы? Стихи? Скетчи? Нет, просто говорить. Директор вешает трубку, в сердцах отвечает, что этого мало, и то уже множество артистов этого жанра у него есть. Через минуту опять звонок, и тот же голос говорит: „Простите, я забыла сказать, что я лошадь!“ К тому же директору нанимается гражданин, говорит, что подражает птицам. Директор ворчит, что у него в программе есть художественный свист, подражание соловью и пр. Больше не надо. Ах, простите, говорит гражданин, вылетая в окошко! Третью, такую же историю, я забыла. Это все серия абстрактных анекдотов. <…> Следили за кинофестивалем, одним словом, вели исключительно культурную жизнь! Просветились до основания, больше нельзя.

У Ивановых все очень грустно. Всеволод в том же виде. Иногда выпадают дни, когда он говорит, оживляется, но больше спит. <…> Очень жалею Асеева, мы с ним были друзьями по телефону, иногда он звонил и мы долго разговаривали. У меня есть очень хорошая его книжка о поэзии: „Зачем нужна поэзия“.

Вот так мы и живем. Все шлют приветы. П. Л. отдельно и очень горячий.

Целую…»

«6 августа 1963 г., Николина Гора

Дорогая Валентина Михайловна!

Давно нет ни звонков, ни писем, очень скучно. Я собираюсь в Ленинград 14 августа, беру с собой Анюту, Федя раньше едет с Татьяной Дмитриевной [Дамир]. Нога уже ходит в „лонгетке“ и старается расхаживаться, что постепенно удается делать. Вообще я довольно счастливо из этого дела выхожу. Нога имеет вид вполне нормальный, но пока еще не так подвижна, как другая. <…>

Нат. Конст. [Капица] тоже поехала в Жаворонки опекать Алену и пожить с Леней. Она тоже поедет в Ленинград, ей хочется туда поехать с Аленой. Так что нас там будет целая толпа. <…>

Мажисьен раза два в неделю носится в город, но больше сидит на своем гамаке и трудится над своими вещами. Ему хочется куда-нибудь поехать. Может быть, мы поедем недели на две просто так, куда глаза (или фары) глядят. <…>

Я сейчас уже переехала наверх и хожу по лестнице, а это очень хорошая гимнастика.

П. Л. шлет привет, он скучает без Вас, и я тоже. Подумайте об этом, и, может быть, можно будет как-нибудь увидаться? Мы можем приехать и увезти Вас к нам? А потом, через некоторое время, отвезти обратно…»

Валентина Михайловна – Анне Алексеевне

«8 августа 1963 г., санаторий „Поречье“

…Для меня грустно, что Вас долго не видела, а выехать отсюда не так просто. Автобус до жел[езной] дор[оги] из санатория то ходит, то нет, да и не всегда берет посторонних пассажиров. Вот я и сидела.

Что-то написала, но, по-моему, плохо. Вот почитаю Вам, и Вы покритикуете. Надеюсь, что Вы будете „критиком и крытиком“, но не „крутиком“. Жажду Ваших советов.

Как радует меня Ваша душка-ножка, как она себя хорошо ведет! Hoch! Hoch! Hoch! [169]169
  Ура! Ура! Ура! (нем.).


[Закрыть]<…>

Я написала письмо Тамаре, пока писала, поливалась слезами.

Очень радует, что Вы поедете в Ленинград, и какая Вы умница, что берете с собой внуков.

Как бы Вас увидать до отъезда. Может, все же Вы заедете? Я забыла бы сразу все горести. Обрадуйте!

Угощу чешским шоколадом – ей Богу!..»

Анна Алексеевна – Валентине Михайловне

«24 сентября 1964 г., Москва

Дорогой, очень благожелательный друг. Спасибо за письмо, Вы меня избаловали, и я всегда жду писем, как только Вы уезжаете. Как Ленинград? Светит ли Вам солнце так, как оно делает у нас. Тепло днем, красиво неописуемо. Деревья в саду ярко-красные, оранжевые, золотые, лиловые и вообще всех цветов. Вчера вечер был удивительный, можно только пожалеть, что нет Моне. Все было в дымке лиловой, голубоватой, все шевелилось и менялось, казалось, что только можно быть или Моне, или пуантилистом. Наша ТЭЦ была великолепна, не оторвать глаз. Трубы парили в воздухе совсем невесомые. Бывает же такое! <…>

Мы, вероятно, поедем с П. Л. в середине октября в Крым, в Ореанду, чтобы П. Л. немного отвлекся от лаборатории и отдохнул. Он совершенно погружен в опыты, мало что замечает, но все же мы были на Севильском цирюльнике в Большом. Женщины намного лучше поют мужчин, постановка обыкновенная, но приятно, что артисты когда поют арию, то прямо становятся лицом в зал – никакой „системы Станиславского“. Это очень хорошо действует. Выставка громадная. Есть костюмы и эскизы Гуттузо – очень живописные, еще некоторые интересные. Из старинных – во всех видах Бибиэно, который оставил неизгладимый след в итальянском театре, до сих пор многие декорации в его духе. Все-таки интересно и поучительно – наши девушки не так уж плохи! Встретили Вишневскую с Ростроповичем, я никак не ожидала, что она такого небольшого роста и такая рыжая! А он важно круглый…

Приложение

Коктебель, 1917 год

Постоянно у Волошиных в доме Анна Дмитриевна Байкова и ее сестра, молоденькая фельдшерица, приехавшая с фронта и застрявшая на юге. Из Петрограда приехал муж А. Д. – профессор Байков. Он обладал феноменальной памятью и очень любил литературу. У Волошиных была привычка проверять знакомых – достаточно ли понимают шутки, стоит ли с ними иметь дело.

На стене висела картина, как говорит А. Дм., почти абстрактная. Квадраты, углы, не поймешь что. К ней подводили тех, которых хотели проверить. Стоит Байков и спрашивает у Волошина: „Это что?“ – „Мой портрет, отвечает Волошин. – Похоже?“ – „Нет, что-то я ничего не пойму“. Но на этом разговор не кончился, говорили и спорили еще долго.

Через несколько дней все опять у Волошиных. Входит его мать, говорит, что приехала дама, у нее неполадки с насморком. Она просит, нельзя ли ей остановиться. Как думает Макс. Все принимают участие. Конечно, пригласить. Входит дама в большой шляпе, вуали, оригинальное платье, все необычно и странно. Все знакомятся. Она начинает осматриваться, подходит к картине, той, у которой был разговор с Байковым. Дама садится напротив А. Дм., и та вдруг замечает у дамы мужские ноги. Ан. Дм. была страшная хохотушка, она падает на диван, хохочет до слез.

Выясняется, что это Ходасевич!